Она вернулась к своим Огням

Приехали уже в темноте. Хозяин – дружелюбный пожилой швед, очень худой и высокий – стал показывать нам дом, который достался ему от родителей.

Всё было очень старым и запущенным. В доме было очень холодно. Старинная мебель смотрелась красиво, но комнаты для волонтёров были пугающими: матрасы на кроватях были в каких-то сомнительных пятнах, повсюду налипшая грязь, туалеты в жутком состоянии.

Поскольку других волонтёров на тот момент не было, я могла выбрать любую комнату. Мы с Андерсом замерли в проходе одной из них. Глядя на это убожество, он вдруг начал щекотать меня за шею:

– Марианна! Кажется, в этой постели ты будешь не одна.

Намёк на насекомых был слишком очевидным.

Хозяин повёл нас в хлев к коровам. Оказалось, что мой день должен начинаться в пять утра. Никакой автоматики: чтобы напоить животных, нужно было тянуть тяжеленный шланг через весь двор от самого дома. Работа тяжёлая, грязная. Выяснилось и то, что готовка и топка печи в рабочие часы не входят – это шло «бонусом» к основным обязанностям.

Я стояла в полном шоке, понимая, что не хочу здесь оставаться. Андерс сразу заметил мою растерянность. Он прижал меня к себе и шепнул на ухо:

– Я тебя здесь не оставлю.

Хозяин сразу всё понял – мы даже не стали выгружать мои вещи. Он предложил нам чай. Мы согласились и какое-то время весело и непринуждённо болтали с ним на кухне. Потом мы вежливо попрощались и уехали.

На обратном пути в Стокгольм Андерс сказал:

– Даже если бы ты решила остаться, я бы вернулся за тобой на следующий же день.

Мне было очень приятно, что он переживал и заботился обо мне.

– Я бы похитил тебя оттуда, – смеялся он. – Встал бы под твоими окнами и крикнул: «Марианна, прыгай в машину!». Ты бы бросила свои вещи, а потом я бы поймал и тебя, – Андерс развёлся руки в стороны, изображая, как бы он меня ловил.

– Ты ж мой рыцарь! – хвалила я его, прикасаясь к его лицу, словно награждая за отвагу.

– Поживи пока у меня, – предложил Андерс. – Я покажу тебе город, поездим по Швеции. А там решишь – ехать к сестре в Чехию или сразу домой в Казахстан.

Андерс жил на севере Стокгольма в Хессельбю. У него были деньги – наследство от умершей матери, которое позволяло ему не работать, долго медитировать по утрам и строить планы на «вот-вот» наступающую трудовую жизнь, которая так и не случалась. Он был в свободном плавании, но, как оказалось, «плавал» он уж очень долго.

Сначала он сказал мне, что работал в семейном бизнесе – его отец и ближайшие родственники изготовляли лошадок Дала и продавали в сувенирных лавках. Потом он сказал, что «занимается машинами» – чинит их и перепродаёт.

У него действительно было несколько машин, и я наивно подумала, что он готовит их на продажу. Но он совсем не занимался ими, а некоторые из них и вовсе находились в доме его отца в Даларне. Андерсу нравилось ездить на разных машинах и мы часто гоняли по ночным трассам, слушая музыку.

«Коляска между нами»

Его квартира была воплощением шведского минимализма, превращенного в паранойю. Обычный кухонный гарнитур, стол, стулья – всё казалось нормальным, пока я не присматривалась к деталям. Например, к отсутствию микроволновки. Андерс верил, что её лучи «прошивают нашу ауру насквозь».

Я проснулась и не обнаружила его. Это было чудесное утро, когда внутри всё пело и плясало. Я приготовила завтрак. К тому времени я получила от него сообщение: он медитировал на берегу озера, не стал меня будить, и скоро будет. Я смотрела в окно, наблюдая за двором – мне так хотелось не пропустить момент, когда он будет возвращаться. И вот я увидела его: он шёл от парковки к подъезду. Я распахнула окно настежь и крикнула ему: «God morgon!». Он замедлил шаг, не сводя с меня восхищённых глаз.

Наша страсть сводила нас с ума. Но это не было просто влечением – это было что-то страшное и тяжёлое.

Однажды вечером Андерс рассказал мне о своём видении.

– Знаешь, несколько лет назад у меня было видение, – начал он издалека.

– Какое? – я придвинулась ближе.

– Я видел женщину. Очень молодую, стройную, с тёмными волосами. Она стояла напротив меня, – он заговорил почти шёпотом, словно заново разглядывал эту картину прямо перед собой.

– И что она делала? – я затаила дыхание, боясь спугнуть его откровение.

– Она протягивала мне свои руки. Я протягивал ей руки в ответ. Между нами стояла детская коляска, – Андерс прервался, переводя взгляд на мои волосы, и этот короткий контакт стоил тысячи слов.

Он не сказал прямо, что хочет ребёнка именно сейчас и именно со мной, это не было планированием будущего. Но в том, как он описывал ту женщину, я поняла, что он говорит обо мне.

«Вот он, самый древний зов, – подумала я, – когда организм решает, что именно от этого человека должно быть продолжение моего рода. Природа ослепляет нас, превращая обычное влечение в жажду воссоздания».

В такие моменты мы не рассуждаем логически, а просто подчиняемся этой огромной силе, которая гораздо старше и сильнее нас самих.

Рамеш

У Андерса были хорошие друзья – и это была большая ловушка. Когда ты входишь в чей-то дом, где царит покой, порядок и чудесная атмосфера, ты невольно переносишь это на того, кто тебя туда привёл. Глядя на его окружение, я верила, что и он – нормальный.

Я ещё не знала того, что эти люди расскажут мне позже. О том, что человек, которого они знают тридцать лет, фактически никогда не работал. Что если он и пробовал когда-то, то не задерживался нигде дольше пары лет. Я не знала слов его покойной бывшей жены, которая называла его самым безответственным человеком, который никак не участвовал в судьбе собственной дочери.

Но тогда я видела только фасад. Друзья смотрели на меня с вежливым любопытством – для них я была очередной странной женщиной, выбравшей их очень странного друга. А мне хотелось верить в удачу: я только приехала в Швецию и сразу встретила «своего». Мне казалось, что у нас химия, общие темы, глубокое понимание. Я думала, что ему просто не везло, что он не встретил ту самую, ради которой захочется осознать всё и, наконец, начать работать.

Я хотела его спасти. Но всё для него было злом: медицина с врачами и вакцинами, успешные люди, которые работали и имели бизнес, счастливые семьи с крепкими социальными связями. Я не сразу заметила, как его страхи и паранойя стали раздражать меня, и отбрасывала свои чувства в сторону, как досадную помеху. И это старательное игнорирование того, что я испытываю на самом деле, в последствии едва не раздавило меня.

В один из холодных зимних дней я познакомилась с Рамешем. Рамеш был старым другом Андерса, человеком совершенно иного масштаба. Он родился в Индии в состоятельной семье и в шестнадцать переехал в Лондон вместе с родителями. Его отец был индусом, а мать – шотландкой. Бывший боксёр, музыкант, учёный – он когда-то работал в университетской команде над созданием лекарств и был воплощением рациональности. Ему было семьдесят, но в нём было много энергии и жизнелюбия: ежедневные тренировки, игра на гитаре, активная социальная жизнь.

При Рамеше Андерс даже не смел заикаться о вреде медицины или о тех безумных теориях, которыми он сводил меня с ума, когда мы оставались наедине. Рамеш был для него неоспоримым авторитетом, фигурой, перед которой он невольно подтягивался и замолкал.

Рамеш и его самбо Лариса накрыли для нас стол. Лариса приехала в Швецию из России много лет назад, и я говорила с ней по-русски.

– Какие красивые у вас картины, – сказала я Рамешу, разглядывая его полотна на стенах гостиной. – Давно рисуете?

– Всю жизнь, – просто ответил тот.

В его голосе не было хвастовства.

– Андерс говорил, что ты пишешь музыку? Я тоже когда-то писал, – поделился он.

– Очень интересно, – обрадовалась я. – Давайте делиться!

– С удовольствием! – подхватил Рамеш и подошёл к своему компьютеру, который стоял здесь же, в гостиной. Он включил одну из своих композиций.

Чистый женский голос пел красивую песню под аккомпанемент гитары.

– Ну как? – сгорая от нетерпения, спросил Рамеш.

– Чудесно! – ответила я без тени лукавства. – Кто это поёт?

– Моя дочь! – с гордостью заявил он. – А музыку и слова написал я сам!

– Потрясающе! Правда! – я была приятно удивлена.

– Теперь твоя очередь! – задорно сказал Рамеш.

Я включила одну из своих песен на телефоне.

– Марианна, это прекрасно! Прекрасно! – хвалил меня он, внимательно вслушиваясь в мелодию. – Я – музыкант, знаю, о чём говорю!

– Спасибо большое, – улыбнулась я. Мне было очень приятно.

– Голос у тебя красивый, – анализировал Рамеш, – и музыка такая приятная. Ты – талантище!

– Пойдём поворкуем? – предложила мне Лариса. – А мужчины пусть пока пообщаются без нас.

Пока Рамеш и Андерс разговаривали в гостиной, мы с Ларисой уединились на кухне. Она с воодушевлением рассказывала свою историю: как десять лет назад познакомилась с Рамешем по интернету, как он организовал её переезд из России и полностью обеспечивал, пока она учила шведский.

– Это было замечательно, – с ностальгией вспоминала она, – он всё сделал для меня, оказал огромную поддержку.

У Рамеша была своя жизнь, взрослая дочь, и со стороны их семья казалась вполне благополучной. Но вдруг Лариса сменила тон. Она наклонилась ко мне и быстро затараторила:

– Ты давай, хватайся за Андерса! Он поможет тебе, вытянет.

Я опешила, не совсем понимая, к чему она ведёт.

– Что именно вы имеете в виду? – я была в полнейшем замешательстве.

– Не отпускай его! Схватила – и держи крепко! – наставляла она.

Я чувствовала, как внутри меня растёт сопротивление. Все эти разговоры о «захвате» и «удержании» были глубоко чуждыми мне.

– Лариса, у меня к Андерсу чувства, – ответила я, пытаясь перевести разговор на то, что действительно важно.

Но она будто не слышала.

– Давай-давай! Раз уж нашла здесь мужчину, нужно цепляться за шанс! Сделай всё, чтобы он поскорее перевёз тебя сюда! – Лариса лишь снисходительно качала головой, явно списывая мои слова на «юношеский максимализм», и решительно вычёркивала из нашего уравнения такие глупости, как любовь и романтика, за их полной экономической неэффективностью.

Рамеш стоял в центре своей гостиной, чуть отодвинув кресло, чтобы освободить место. Он двигался легко, свободно, в отличие от Андерса.

– Расслабь плечи, Андерс, ты же не скала, – Рамеш сделал лёгкий выпад и мягко выбросил руку вперёд. – Сила идёт не из зажатых кулаков – она идёт от ног, через весь корпус. Смотри, переноси вес.

Андерс попытался повторить, тяжело топнув ногой и шумно выдохнув, отчего его удар выглядел ещё более неуклюжим.

– Опять зажался, – добродушно подправил его Рамеш. – Локоть ближе к телу, удар резче – раз и назад. Вот так. Попробуй ещё раз.

Андерс оставался грузным и неповоротливым, но в этом общении он как-то внутренне преображался. Я смотрела на них двоих и думала: раз такой человек, как Рамеш, дружит с ним столько лет, значит, в Андерсе точно есть то доброе и надёжное, что я так отчаянно пытаюсь в нём разглядеть.

Я не понимала тогда, что дружба – это часто просто привычка людей, а не свидетельство качества души и человеческой порядочности.

Эльза

Брак Андерса распался давным-давно, когда его дочь ещё была совсем крохой и едва научилась ходить. Его бывшая жена Эльза – англичанка, умерла от онкологии через несколько лет после их развода.

– Она была напугана, – снисходительно рассказывал мне Андерс. – Пришла советоваться. Я сразу её предупредил: к врачам не ходи. Медицина – это зло, это химия, она убивает дух. Врачи сделают только хуже.

– А что она? – спросила я, приготовившись услышать, как Эльза сразу обратилась к врачам.

– Она согласилась со мной. Приходила ко на медитации каждый день. Я лечил её своими руками.

Он выразительно посмотрел на свои ладони, будто они действительно имели тепло целительской энергии.

Я не знала, как реагировать и просто слушала.

– А дальше что?

– Ты не представляешь, как она тут орала, – он недовольно поморщился, словно этот крик до сих пор стоял у него в ушах. – Пришла в один день, начала высказывать претензии. Кричала, что ей становится хуже, что я её обманываю. А потом так хлопнула дверью! Истеричка.

– Андерс, – осторожно спросила я, – сколько времени ты «лечил» её медитациями?

Он отвёл взгляд. Его лицо приняло выражение «святой забывчивости».

– Ну… – он неопределённо махнул рукой. – Несколько месяцев. Или около года.

Он сказал это так легко, будто речь шла о подгоревшей еде на плите, а не о времени, которое было жизненно необходимо его бывшей жене, чтобы выжить.

Я видела, что в нём шевелится что-то похожее на вину, но это была не та вина, которая ведёт к искуплению. Это было раздражение из-за того, что его идеальная картина «гуру» дала трещину. Похоже, он вовсе не раскаивался в том, что лишил её шанса на спасение.

Только потом я поняла, что он злился на то, что этот случай с Эльзой напоминает ему о его собственной человеческой ничтожности.

Она потеряла год. Драгоценный год, когда врачи могли всё исправить. Она могла бы сейчас ходить по этим улицам, смеяться, радоваться жизни, быть со своим ребёнком.

Даже спустя годы после их развода он продолжал удерживать над ней странную, мистическую власть. Почему она была так покорна? Он запретил ей обращаться к врачам, а она послушно приняла это.

Она заподозрила неладное слишком поздно.

Глава 4

ВЫБОР

Я часто вспоминала тех, кто приходили за мной. Они знали о том, что меня ждёт: такой себе «выбор без выбора». Сожалела ли я о том, что осталась? Нет. Мне хотелось знать, что будет дальше. Здесь, на Земле, где красивые сказки о родственных душах и высшем предназначении так легко разбиваются о самую примитивную, грязную жестокость.

Всё происходило за закрытыми дверями нашего дома. Мой двадцатилетний брат, пока родителей не было, расхаживал голым, выставляя себя напоказ и демонстрируя мне абсолютно тупое бесстыдство. Это было очень противно, я уходила куда-то, чтобы этого не видеть. Иногда он делал мне массаж или сразу раздевал меня. Сексуализированное вторжение в границы ребёнка, который ещё не знал слов для обозначения зла. Как объяснить его действия взрослым, если само прикосновение к этой теме вызывает жгучий стыд? Стыд – это самый мощный кляп.

Один раз он попытался изнасиловать меня и я стала кричать. Он меня отпустил. Сказал, что позже он покажет мне «что-то». Я с тяжёлым сердцем ожидала, что ещё он там может мне «показать». Но больше он меня не трогал.

Я думаю, что если бы тогда кто-нибудь спросил меня об этом, я бы всё отрицала.

Я ничего не рассказала родителям. «Брат – это близкий человек. Родители его любят», – примерно так я рассуждала в свои девять лет. В этом возрасте у ребёнка ещё нет категорий «насилие» или «преступление». Есть только шок и ощущение, что происходит что-то грязное и неправильное. Когда зло исходит от того, кто «свой», мозг блокирует информацию, чтобы не сойти с ума. «Если я об этом не говорю, значит, этого не было» – решила я.

К тому же я видела, что мои родители были поглощены своими штормами, и постаралась сделать всё, чтобы не стать для них ещё одной проблемой. Сама того не понимая, я оберегала их покой ценой собственного детства, не желая, чтобы они несли на себе груз вины за то, что «не досмотрели» или «допустили это». Это было моё первое взрослое решение – спрятать свою рану глубоко внутрь, чтобы случайно не ранить тех, кого я любила.

Позже брат уехал в Германию по линии своего родного отца, изредка приезжая в Казахстан проведать маму и старых друзей. Мне приходилось общаться с ним и постоянно делать вид, что «всё в порядке».

То, что между нами происходит что-то «неладное», не оставалось без внимания окружающих, но по-настоящему это стало заметным только с годами.

«Ты опять с ним сцепилась?» – недовольно спрашивали родственники и друзья.

Я всегда этому поражалась.

«Пора бы уже стать умнее», – советовали они мне.

«Вам не кажется, что это странно, что в любом конфликте мне всегда говорят быть «умнее»? – недоумевала я. – Вообще-то это он старше меня на одиннадцать лет, а не наоборот».

«У тебя такой хороший брат!» – только и слышала я в ответ.

«Прекрасный сын, чудесный отец, верный друг и интеллектуал» – от всевозможных хвалебных од, которыми награждало моего брата всё наше окружение, создавался стойкий образ святого.

А что я?

По мнению этих же людей я была всего лишь «амбициозной, чрезмерно эмоциональной, испорченной любовью родителей эгоисткой с отвратительным характером, думающей только о своём комфорте».

Спорить с ними было бесполезно. В их глазах он всегда был идеальным, а я – «так себе человеком». В итоге мой брат вырос беспринципным, ленивым, законченным эгоистом, свято верящим в свою абсолютную правоту.

Постепенно я перестала делать вид, что хоть как-то рада нашему родству, но на это потребовалось много времени. Он понимал, что я не хочу общаться с ним, но вместо того, чтобы оставить меня в покое, он ехидно подкалывал меня тупыми шуточками, рассказывая всем подряд, какая я «избалованная дрянь с претензиями по жизни». Его рыло было по макушку в дерьме, но вместо того, чтобы заткнуться, он намеренно очернял и портил мою репутацию – не в открытую, а за моей спиной, – пока я молчала и прикрывала его преступление. Он пользовался моим стыдом, сделав меня «соучастником» в этой тайне.

Он не знал наверняка, но догадывался, что я всё помню. Я хранила это знание как заряженное оружие, и этого было достаточно, чтобы он затаился на какое-то время.

Со временем я стала говорить о том, что произошло, со своими близкими подругами. Это вышло случайно. Как-то раз мы просто сидели в кафе, пили пиво и неторопливо вели беседу. Под лёгким хмелем барьеры всегда становятся тоньше, и слово за словом я впервые решилась озвучить то, что носила в себе годами.

Пока я говорила, подруга слушала меня молча, но в какой-то момент по её щекам покатились слёзы – от этого внезапного, оглушающего сочувствия и шока, который всегда накрывает, когда узнаёшь такую правду о прошлом тех, кого искренне любишь.

– Знаешь, я долго молчала, – сказала я, глядя на заплаканное лицо подруги. – А сейчас поняла: я рассказываю тебе об этом опыте не для того, чтобы ты начала со мной возиться или как-то по-особенному беречь. Это просто факт моего прошлого, который я переросла. По крайней мере, мне хочется в это верить.

Подруга молча кивнула, а потом крепко меня обняла.

– Тебе не страшно, что это… ну, как-то изменит то, как люди видят тебя? – осторожно спросила она.

– Не знаю, но я не хочу этого «клейма насилия», – честно ответила я. – Не хочу, чтобы оно определило всю мою дальнейшую жизнь. Никакие травмы не имеют права диктовать мне дорогу. Я точно знаю, что имею право на счастье. Хотя, конечно, иногда прошлое всё равно тянет за рукав. Пытается вернуть в тот холодный угол, где я пряталась ребёнком.

– И как ты с этим справляешься, когда оно тянет? Работа со специалистами?

– Да, постепенная, – вспоминала я, как только начинался этот мой путь к исцелению. – И наша с тобой честная дружба, способность просто не врать себе и миру – это делает своё дело. Я до сих пор верю людям, верю их историям. Но сейчас мне важнее другое. Мне хочется понять, где проходит грань.

– Какая грань? – подруга сидела рядом и крепко держала меня за руку.

– Невидимая грань между настоящим и… нет, не враньём или фантазиями, – я пыталась объяснить то, о чём я часто думала. – Между чистой правдой фактов и правдой травмы. Потому что травма – это ведь не искажение реальности. Часто – это её обострение. Иногда правда и травма сплетаются в такой тесный узел, что их уже невозможно разделить.

В один из вечеров мы с Андерсом были как-то по-особенному близки. Мне захотелось открыться ему, как когда-то я открывалась своим подругам, и я рассказала о том, что случилось со мной в детстве. Через что мне пришлось пройти.

Андерс слушал внимательно, а потом спросил:

– Но ведь проникновения не было? Он тебя не насиловал по-настоящему?

«По-настоящему»? Его вопрос меня подкосил.

– Ты точно меня слушал? – моём голосе проступил холод.

Он пожал плечами:

– Ну, знаешь, многие женщины переживают истории похуже, и ничего – живут как-то.

– «Как-то»? Ты понятия не имеешь, как они живут! И я не принимаю участие в соревновании «чья история хуже», – ответила я резко, пытаясь на корню обрубить эту попытку обесценить мою боль. – Чужой опыт не отменяет того, что произошло со мной.

Андерс помолчал какое-то время, а потом вдруг печально сказал:

– В моей жизни тоже было нечто очень тяжёлое.

Я напряглась. Его родители были добрыми и трудолюбивыми людьми. Они обожали Андерса и его сестёр и никогда не обижали их. Я приготовилась сочувствовать большой беде.

– Знаешь, – произнес он с глубокой грустью, – мои родители… они ведь никогда, абсолютно никогда не покупали книг.

Я ждала продолжения.

– И?

– Что «и»? Каково это – жить в доме без книг? Ты хоть знаешь, как тяжело мне это далось? – спросил он голосом обиженного ребёнка.

Я смотрела на него и не понимала, шутит он или нет.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что даже если тебя не бьют, не насилуют и родители работают, в жизни всё равно может быть нечто плохое! Например, тот факт, что в доме нет книг!

– Да им просто некогда было их читать! – взорвалась я.

– Им некогда, а мне каково?! – он сорвался на агрессивный фальцет, будто я только что лично сожгла его воображаемую библиотеку. – В твоём доме были книги?!

У моего отца действительно была огромная библиотека.

– Ну вот! – с триумфом заявил Андерс. – У тебя были книги, ты росла среди образованных людей, поэтому ты меня и не понимаешь!

Я не верила своим ушам. В его словах было столько цинизма и подмены понятий.

– А что мешает тебе покупать их сейчас? – спросила я прямо, отказываясь играть по правилам его абсурдной драмы. – В твоей квартире сейчас нет ни одной книги. Если ты так страдал в детстве, что мешает тебе читать теперь?

Андерс не нашёл что ответить. Он обиделся и не разговаривал со мной.

Маятник настроений

Андерс мог часами дуться на меня. То он закрывался в комнате, погружаясь в медитацию, и просил его не беспокоить. То, стоило мне только заняться своими делами – открыть книгу или созвониться с подругами, – он тут же начинал мешать. Он буквально ходил вокруг меня кругами, всячески демонстрируя, что ему скучно.

Мне становилось всё сложнее улавливать его бесконечные смены настроения. Быть деликатной меня страшно выматывало, потому что от этого не было отдыха. Напряжение стало постоянным фоном, но приходилось изо всех сил удерживать это хрупкое равновесие в общении с ним.

Однажды утром ему было совсем плохо. Он сидел и раскачивался, как маятник. Сказал, что ему нужно срочно поехать на озеро и помедитировать. Я не хотела оставлять его в таком состоянии, и мы поехали вместе. Место было чудесное: залив, синяя вода, яркое голубое небо, и рядом – заснеженный лес. Сказочное зимнее утро в Стокгольме.

Пока он медитировал, я гуляла среди деревьев. Мир был восстановлен – пусть хрупко, но всё-таки восстановлен. Когда мы вернулись в машину, внезапно позвонила Фейруз. Мы начали разговор как обычно: привет, как дела?

– Я хочу тебе кое-что показать, – загадочно улыбнулась она.

Мы с Андерсом придвинулись к экрану, и в этот момент там появилось улыбающееся, светящееся от счастья лицо Маркуса. Я завизжала от восторга. Я кричала так громко, что Андерс закрыл уши, но молчал. Он понимал, что я безумно счастлива за подругу.

Оказалось, Маркус прилетел к Фейруз, и теперь они были вместе. Это счастье, которое испытывала моя любимая подруга, и Маркус, который тоже успел стать мне близким человеком, будто бы выровняло всю ту тяжёлую атмосферу, что скопилась между мной и Андерсом.

– Заедем к Джону, – сказал мне Андерс после того, как мы закончили наш телефонный разговор с друзьями.

Мы остановились у какого-то здания. Джон – старый друг Андерса, в это время работал, но выскочил на несколько минут поздороваться с нами. Он не говорил по-шведски. Мы перекинулись парой вежливых фраз, и я села обратно в машину.

– Она такая молодая, – Джон озадаченно почесал затылок.

Окно в машине было открыто, и я услышала их разговор с Андерсом прямо позади автомобиля.

– Будь осторожен, – негромко произнёс тот с таким видом, словно выдавал другу секретные инструкции по обращению со взрывоопасным веществом.

Мне стало очень неприятно. Мы едва познакомились, но Джон уже счёл нужным предостеречь Андерса от «опасности» и призывал к бдительности.

Но всё оказалось не так плохо. Уже вскоре Джон и его жена пригласили нас на ужин в свой загородный дом.