Невероятно? Но факт! ч.1

Рачковский не жалел сил, чтобы оправдать доверие царя.

Он продолжил оправдавшую себя практику внедрения секретных агентов в революционные партии и кружки. Особое внимание Петр Иванович уделил боевой организации партии эсеров, где параллельно с небезызвестным Евно Азефом действовал его агент Н.Татаров.

В ведении Рачковского находилась охрана высочайших особ, он знал все маршруты передвижения членов царской семьи.

Благодаря информации, получаемой вице-директором от своих агентов, были предотвращены покушения на великих князей Владимира Александровича и Николая Николаевича, на генерала Трепова и других высокопоставленных персон.

Вместе с тем, Рачковский ратовал за разумные уступки оппозиции, в частности, выступал за университетскую автономию.

После известного царского Манифеста 17 октября 1905 года в правоохранительных органах империи снова началась кадровая чехарда.

Новый министр внутренних дел П.Дурново был давним недоброжелателем Рачковского.

У «корифея политического сыска» постепенно отбирали его полномочия.

Сначала его лишили заведования политической частью Департамента полиции. Правда, чтобы подсластить пилюлю, представили к ордену Станислава 1-ой степени и выдали 75 тыс. рублей наградных.

При этом он по-прежнему оставался вице-директором Департамента полиции и сыграл первостепенную роль в подавлении декабрьского вооруженного восстания 1905 года в Москве, лично руководя арестами членов Московского комитета партии большевиков.

Но его враги, как при дворе, так и во властных структурах, не унимались, доводя до сведения царя, в преувеличенных масштабах, все ошибки и промахи Рачковского.

В январе 1906 года он сам написал рапорт, прося уволить его в отставку по болезни.

Но даже после этого оставался еще какое-то время чиновником по особым поручениям при МВД.

Рачковский скоропостижно скончался в 1910 году на железнодорожной станции Режица (ныне Резекне, Латвия) по пути в Варшаву.

* * *

Исследователи истории царской охранки никогда не скупились на язвительные характеристики в отношении Рачковского. Его называли авантюристом в генеральском мундире, одной из самых ярких и в то же время темных личностей своей эпохи, зачинателем российской политической провокации, матёрым интриганом, мастером подделок документов и даже чёрным ангелом-хранителем царского режима.

Но звучали и другие оценки этого исторического персонажа, чья деятельность таит в себе немало еще нерасшифрованных загадок.

По воспоминаниям графа С.Витте, видного государственного деятеля России, президент Франции Эмиль Лубэ признавался, что он абсолютно доверяет профессионализму и порядочности Рачковского. Когда ему, Лубэ, пришлось ехать в Лион, где в его адрес звучали угрозы, то президент доверил охрану собственной персоны Рачковскому и его агентам, а не своим полицейским.

Витте считал, что Рачковский, как специалист по тайным операциям, был одним из самых умных и талантливых полицейских, не только в России, но и в Европе.

Раздел "Открытия"

Глава 1 Афродита

В южной части Эгейского моря, примерно в ста пятидесяти километрах от Афин, лежит остров Мелос (Милос), один из множества себе подобных в архипелаге Киклады.

Мелос по-гречески означает яблоко, а этот плод издавна считался символом острова.

С яблока всё и началось.

Вернее, с яблони.

Утром 8 апреля 1820 года местный крестьянин Йоргос Кентротас задумал пересадить яблоню на дальний край своего участка, неподалеку от которого поднимались античные руины.

Работали вдвоем с сыном Антонио.

Едва ямка углубилась, как лопата ударилась обо что-то твердое.

Вскоре стало ясно, что внизу лежит обработанная каменная плита – весьма ценимый на острове строительный материал.

Отец и сын принялись откапывать ее, что оказалось совсем не простым делом, ибо плита являлась частью каменной ниши.

Солнце давно уже перевалило через зенит, когда они, наконец, расчистили свою находку от земли, увидев мраморную статую обнаженной женщины на невысоком пьедестале, а также две статуи-гермы и несколько мраморных обломков, один из которых являл собой половину кисти руки, сжимавшей яблоко.

Какое-то время Йоргос молча взирал на это чудо, приводя в порядок мысли.

Этот участок обрабатывали еще его отец и дед, но никто из родни не находил в земле ничего, кроме черепков да стертых монет.

Скорее всего, он тоже ничего не нашел бы, не вознамерься пересадить деревце.

Именно попытка выкопать углубленную ямку привела к этой удивительной находке, ради которой пришлось раскопать чуть ли не пол-участка.

Простой крестьянин Йоргос академий не кончал, но ему было прекрасно известно, что на островах, как и по всей Греции, время от времени находят изделия эллинской эпохи, за которые любители старины выкладывают немалые денежки.

Чем дольше Йоргос всматривался в статую, тем сильнее проникался уверенностью, что на нее непременно найдутся богатые покупатели.

Но как же с ними связаться?

Греция в ту пору находилась под властью Турции, хотя период многовековой оккупации уже приближался к концу.

Тем не менее, по турецким законам, о такой находке следовало заявить представителю местной администрации.

Но это могло означать, что статую заберут за бесценок.

А, с другой стороны, скрыть такую находку от односельчан все равно не удалось бы.

Поразмыслив, Йоргос решил обратиться за советом к старейшинам деревни, пообещав им в случае удачной сделки внести часть средств на общественные нужды.

- Продавать нужно французам, - сказали многоопытные старейшины. – Еще и десяти лет не прошло, как их император Наполеон свозил в свою столицу всякие древности со всего мира! Уж французы знают толк в таких вещицах и дадут настоящую цену!

Так уж совпало, что в главной гавани Мелоса как раз в те дни стоял отряд французских военных кораблей, направлявшихся с дружественным визитом в Стамбул.

По этому случаю здесь же, на Мелосе, находился французский консул Брест.

К нему-то и обратился Йоргос с предложением осмотреть находку.

Заинтригованный Брест в тот же день прибыл на крестьянский двор в сопровождении группы морских офицеров.

Мнения разделились.

Одни офицеры восхищались статуей, называя ее шедевром античного искусства, не уступающим творениям великого Праксителя, другие утверждали, что работа самая посредственная, очевидно, в древней Элладе такие изваяния штамповали сотнями.

Лично Бресту статуя понравилась, но он все же был смущен противоречивостью оценок со стороны своих спутников, а главное, не имел полномочий совершать по собственной инициативе какие-либо крупные покупки.

Консул сделал ровно то, что было в пределах его служебных возможностей.

Он попросил Йоргоса повременить немного с продажей, после чего написал подробное письмо своему непосредственному начальнику – господину Давиду, генеральному консулу Франции в Смирне (Измире).

Господин Давид, в свою очередь, послал соответствующее послание своему начальнику – французскому послу маркизу де Ривьер, чья резиденция находилась в Стамбуле.

Но пока эти донесения неторопливо путешествовали по Эгейскому морю, произошло еще одно важное событие.

В гавань Мелоса вошло французское гидрографическое судно Ла Шевретт, среди членов экипажа которого находился молодой мичман Жюль Дюмон-Дюрвиль, тонкий ценитель античного искусства, будущий знаменитый океанограф, исследователь Океании и Антарктиды.

Узнав о замечательной находке, он тут же разыскал крестьянина и попросил того показать статую, а затем сделал зарисовки античного шедевра в своем блокноте.

Вскоре судно снялось с якоря и взяло курс на Стамбул.

По прибытии в город Дюмон-Дюрвиль поспешил в посольство, где и рассказал секретарю о чудесной статуе, продемонстрировав свои рисунки.

Любопытно, что визит мичмана практически совпал с поступлением письма от генерального консула и как бы подкрепил содержавшиеся там аргументы.

Посол маркиз де Ривьер мгновенно понял, что речь идет о бесценном произведении античного искусства.

Не теряя времени, он поручил одному из ответственных сотрудников, виконту Марцеллюсу, тотчас отправляться на Мелос на судне Л Эстафетт и выкупить мраморную Венеру, невзирая ни на какие препятствия, но и не доводя дело до дипломатического скандала.

Между тем, слух о чудесной находке распространился далеко за пределы Мелоса и достиг ушей некоего священника по имени Ойкономос Верги.

Этот человек давно уже терзался мыслями о том, как бы услужить Николаки Мурузи, влиятельному стамбульскому чиновнику, дабы вновь завоевать его расположение.

Дело в том, что Верги занимался не только церковными делами, но и финансовыми аферами, и весьма нуждался в покровительстве Мурузи, в чьем ведении фактически находились все греческие острова.

Еще недавно бойкий священнослужитель пользовался полным доверием со стороны Мурузи, но затем впал в немилость, лишившись многих выгодных связей и перспектив.

И вот, услыхав о находке мраморной Венеры на Мелосе, Верги вновь воспрянул духом.

Ведь Мурузи был известен как страстный любитель и собиратель старины.

Если преподнести чиновнику в дар найденную статую, рассуждал священник, то, наверняка, тот простит ему прежние прегрешения и вновь приблизит к себе.

Не откладывая дела в долгий ящик, Верги нанял судно со смешанным греко-турецким экипажем и отправился на охоту за своим счастьем.

Поначалу Йоргос ни в какую не соглашался уступить ему находку.

Верги пустил в ход все возможные средства. Он то поднимал сумму сделки, то запугивал санкциями со стороны властей, если те проведают, что сокровище досталось чужеземцам.

Несколько дней подряд Верги щедро угощал старейшин, рассчитывая на их поддержку.

Наконец, соглашение было достигнуто, ударили по рукам.

Не только статую, но и все мраморные фрагменты погрузили на повозки и отвезли в гавань, где уже были приготовлены специальные ящики для транспортировки находок морем.

Оставалось уложить драгоценные приобретения в эти ящики и переправить их на судно.

Работа эта, конечно же, требовала предельной осторожности, но Верги был уверен, что через два-три часа судно сможет выйти в море.

Впервые за последние недели он позволил себе расслабиться, мысленно представляя, с какой горячностью его покровитель будет благодарить его за небывалый подарок.

А в эту самую минуту в гавань входил французский корабль Л Эстафетт.

Находившийся на его палубе виконт разглядел в бинокль статую на пристани и сразу же все понял.

Значит, хитрый грек не выполнил своего обещания и продал находку кому-то другому!

Нет, Марцеллюс не собирался уступать!

Он подозвал к себе капитана корабля Робера и потребовал собрать самых крепких и бесстрашных матросов.

Статуя досталась французам.

Свидетельства очевидцев событий крайне противоречивы.

Одни утверждали, что Верги добровольно подчинился силе, тем более что ему вернули деньги за покупку.

Но другие говорили, что сокровище досталось победителям лишь после яростной, хотя и короткой схватки.

Так, один из моряков – Маттерер – рассказывал позднее, что в ход были пущены сабли, ножи и дубинки, при этом одному из турок отсекли ухо, и все вокруг было забрызгано кровью.

По словам того же Маттерера, морской министр запретил морякам, во избежание дипломатического скандала, говорить о том, что статуя досталась им в результате стычки, оттого, мол, и появилась версия, будто люди Верги уступили ее добровольно.

Кстати говоря, консул Брест, который тоже оказался в тот момент в гавани, подтвердил позднее, что массовая драка на берегу была, и что обе стороны пустили в ход холодное оружие.

Сам факт силового контакта вряд ли стал бы предметов жгучего интереса со стороны историков, если бы за этим инцидентом не стояло одно весьма существенное обстоятельство.

А именно: по одной из версий, первоначально у мраморной Венеры имелись руки, но они якобы были отбиты, обломаны именно во время схватки на берегу, после чего исчезли неведомо куда!

Так были руки или нет?

Эта загадка доныне не дает покоя исследователям.

Но прежде чем обратиться к аргументам за и против, проследим дальнейший путь статуи.

Статуя была захвачена французами 23 мая 1820 года, то есть, через 15 дней после ее обнаружения греческим крестьянином.

Вскоре судно Л Эстафетт вышло в открытое море и благополучно достигло берегов Франции.

1 марта 1821 года в Париже маркиз де Ривьер преподнес ее в дар королю Людовику XVIII.

И вот статуя, пролежавшая под землей многие века и извлеченная на поверхность волей дивного случая, оказалась в Лувре.

Первым исследователем нового экспоната стал секретарь Французской академии художеств Катрмер де Кинси.

Именно с его легкой руки за статуей закрепилось название Венера Милосская, хотя логичнее было бы именовать ее Афродитой.

Ведь Венера – это богиня любви, красоты и брака в более поздней римской мифологии.

Создателем же статуи, найденной на Мелосе, был, несомненно, древнегреческий скульптор. А в Древней Элладе богиню любви и женской красоты, самую прекрасную из всех богинь, вечно юную и пленительную, возникшую из морской пены, называли все-таки Афродитой

Среди первых посетителей, увидевших обнаженную мраморную богиню, выставленную для всеобщего обозрения, был писатель Шатобриан, воскликнувший: Греция еще не давала нам лучшего свидетельства своего величия!

Не менее сильное впечатление статуя произвела на Ламартина, Виктора Гюго, Теофиля Готье, многих других деятелей искусства и науки.

И все же этот шедевр античного искусства имел крупный изъян.

Левая рука отсутствовала вовсе, а обрубок правой едва доходил до нижней линии груди.

Из тех фрагментов, что были привезены в Лувр вместе со статуей, восполнить этот недостаток было невозможно.

Вместе с тем, даже тонкие эстеты ловили себя на мысли, что отсутствие рук ничуть не портит общего впечатления от статуи, напротив, придает ей некую неповторимость.

Статуя имела и другие дефекты. У нее был отбит кончик носа, повреждены мочки ушей, подбородок и губы, но все эти дефекты поддавались реставрации.

Постамент, составленный из двух плит, содержал греческую надпись. Она сохранилась не полностью, но все же сообщала, что автором изваяния, скорее всего, был то ли Александр, то ли Агессандр, сын Менида из Антиохии.

Было также установлено, что создание статуи датируется примерно 130-100 годом до н.э., и, следовательно, ее возраст приближается к двум тысячам лет.

Казалось немыслимым чудом, что, пролежав столько лет под землей, столь совершенное творение явилось миру, лишь благодаря обычным земляным работам на поле.

Страсти вокруг дивной статуи вспыхнули с новой силой, когда поползли упорные слухи, что ее руки были утрачены вовсе не в глубине веков, а совсем недавно, во время схватки в гавани Мелоса.

Так все-таки были руки или нет?

Антонио, сын хозяина участка, будто бы утверждал, что у статуи была совершенно целой левая рука, а правая, хотя и имела повреждения, но все же находилась в несравненно лучшем состоянии, чем было представлено в Лувре.

То же самое, по свидетельству Бреста-младшего, сына консула, говорил ему отец, который, судя по его словам, сам принимал участие в стычке.

Ту же версию подтверждали еще двое из тех, кто видел статую на Мелосе: Дюмон-Дюрвиль и Маттерер.

Правда, позднее тот же Маттерер заявлял, что обе руки у богини отсутствовали.

Но еще позже, уже незадолго до смерти, Маттерер якобы признался, что переменил свои показания, не желая подводить своих сослуживцев – французских моряков, в результате действий которых статуя пострадала.

Эти и другие сведения собрал парижский литератор Жан Экар, изложив их в своей книге, вышедшей еще в 1874 году.

Справедливости ради, следует заметить, что мало кто из специалистов считает эти факты достоверными.

Однако не подлежит сомнению, что глубокой осенью 1820 года, спустя полгода после вывозки статуи, на Мелосе побывал маркиз де Ривьер.

Зачем бы высокопоставленному дипломату, обитавшему, как правило, в европейских столицах, забираться в такую глухомань?

Завесу над этой загадкой приоткрывает все тот же консул Брест, который написал в одном из своих писем

Его превосходительство приказал мне заняться поиском рук и других обломков статуи

Маркиз почти наверняка знал от французских моряков, что руки были, но в суматохе схватки турки сумели утаить их, а после, не исключено, спрятали где-то на острове.

Именно поиском пропавших рук можно объяснить то обстоятельство, что статую, доставленную во Францию в мае 1820 года, маркиз преподнес королю лишь в марте следующего года.

Очевидно, маркиз де Ривьер мечтал придать своему подарку полную завершенность, однако упорные поиски, когда на Мелосе были перерыты многие земельные участки, успеха не принесли.

В последующем в Лувре несколько раз проводились экспертизы, приведшие к однозначному заключению: судя по патине – слою, покрывавшему обломанные участки статуи, повреждения были нанесены очень давно, скорее всего, в средневековье или даже в античные времена.

Но сторонники альтернативной версии не сдаются.

Да, руки могли быть отбиты давно, говорят они. Но они, эти руки, хранились, очевидно, вместе со статуей в нише, ведь после раскопок их видели многие свидетели.

Высказывается предположение, что в гавани люди Верги поместили руки в отдельный ящик.

Появившиеся французы завладели главным ящиком, но упустили из виду, что есть еще другой, меньший, где как раз и находились упакованные руки.

Очевидно, этот ящик турки успели погрузить на свое судно еще до появления французского корабля.

Когда торжествующие победители покинули поле боя, обозленный Верги, потерявший статую, но сохранивший руки от нее, попросту утопил их в гавани.

Так все происходило или нет, а только до сих пор время от времени на Мелос приезжают энтузиасты и ищут в прибрежных водах острова руки прекрасной Венеры-Афродиты.

Глава 2 Тиара скифа

В один из мартовских дней 1896 года, когда в Париже уже припекало солнышко, в приемную директора Лувра доктора Кемпфена вошли двое импозантных господ.

Одним из них был известный венский антиквар Антон Фогель, вторым – его земляк маклер Шиманский.

Едва визитеры появились на пороге, как их тотчас провели в кабинет, где, кроме директора, находились авторитетнейшие знатоки древностей гг. Мишон, Бенуа, Молинье, Соломон Рейнак и другие, а также руководитель отдела античного искусства Лувра Эрон де Вилльфосс.

Похоже, гостей ждали с особым нетерпением.

Да и гости не стали терять времени на долгие вступления.

Вежливо раскланявшись с избранным обществом, они без лишних слов раскрыли потертый кожаный саквояж и бережно выложили на стол нечто, завернутое в мягкую ткань.

Еще минута, и кабинет словно бы озарило сияние.

- Перед вами тиара скифского царя Сайтоферна! – с чувством воскликнул венский антиквар.

Ответом был вздох восхищения. А ведь тут собрались люди, повседневно имеющие дело с уникальными шедеврами мирового значения.

Но это изделие и вправду заслуживало восторгов.

Перед экспертами предстал куполообразный парадный шлем из чистого золота, как бы разделенный на несколько горизонтальных поясов.

На среднем, наиболее широком поясе изображались сценки из эпических гомеровских поэм Илиада и Одиссея. В вычеканенных по золоту фигурках нетрудно было узнать Ахиллеса, Одиссея, Агамемнона

Мастерской чеканкой был покрыт и нижний, второй по ширине фриз, запечатлевший сцену охоты скифского царя на крылатого зверя с многочисленными фигурками воинов, лошадей, быков, овец и коз.

На узкой полосе, разделявшей два этих фриза, разместилась надпись на древнегреческом языке, извещавшая, что жители славного города Ольвия преподносят эту тиару в дар царю Сайтоферну.

О Сайтоферне было известно из благодарственного декрета на каменной плите в честь богатого и влиятельного горожанина из Ольвии Протогена. Как следовало из текста, в конце 3-го в. до н.э. Ольвия была данницей этого скифского правителя. Сайтоферн во главе своей дружины лично приезжал в город за деньгами. Очевидно, во время одного из этих визитов драгоценная тиара и была преподнесена ему в дар как знак покорности и смирения.

В одном месте на тиаре виднелась вмятина, словно бы оставшаяся после касательного удара мечом. Кое-где имелись царапины, но в целом царственный головной убор сохранился в превосходном состоянии.

Давно уже не предлагали Лувру столь изысканного шедевра античных времен!

Еще со времен Петра Первого по всей просвещенной Европе разнеслись слухи об уникальных сокровищах, найденных при раскопках древних курганов в Сибири и Приуралье. Правда, эти золотые предметы большей частью попадали в руки местных купцов, которые не находили им лучшего применения, как переплавлять в слитки.

Петр, узнав о подобном варварстве, издал указ, согласно которому все необычные находки из курганов под страхом сурового наказания надлежало сдавать властям.

Так и возникла в России знаменитая коллекция золотых предметов, в которую с течением времени влилось и скифское золото из могильных курганов их вождей.

Лучшие и самые интересные экспонаты скифской коллекции были обнаружены в Северном Причерноморье во второй половине 19-го столетия.

Так, в 1862-63гг. в Чертомлыцком кургане под Никополем археологи нашли уникальный золотой горит, служивший колчаном для стрел и одновременно футляром для лука, украшенный рельефами на тему подвигов Ахиллеса.

Тоже под Никополем, в кургане Солоха был обнаружен изумительной работы гребень, верхняя часть которого представляла собой скульптурную группу, изображающую битву между скифами.

Несколько ранее близ Феодосии были найдены так называемые феодосийские серьги – многофигурная композиция, выполненная в микроскопических формах. Античный ювелир, владевший утерянными ныне секретами мастерства, сумел отобразить такие миниатюрные детали, как сложный узор на щите воина и даже каждое перышко на крыле богини. Зернь на этих серьгах настолько мелка, что рассмотреть ее можно только через увеличительное стекло. Даже знаменитый Карл Фаберже, пытавшийся создать копию феодосийских серег, потерпел творческую неудачу, так и не разгадав древнюю тайну соединения зерни.

В 90-х годах 19-го столетия скифские сокровища снова оказались у археологов на слуху, когда при раскопках древнегреческого города Ольвия была сделана целая серия замечательных находок.

При этом было известно, что государственный надзор за археологическими раскопками ведется в России из рук вон плохо, и многие находки из курганов окольными путями оседают у западноевропейских коллекционеров.

Но было известно и то, что повышенный спрос на древние сокровища привел к появлению на черном рынке огромной массы фальшивых шедевров.

Появилась целая прослойка всякого рода мошенников и авантюристов, стремившихся нажиться на модном увлечении.

Вот почему директор Лувра решил подстраховаться, пригласив для осмотра тиары целый синклит экспертов, мнению которых доверял.

Правда, господину Кемпфену было известно, что сначала эту тиару привез в Вену некий Шепсель Гохман - негоциант из русского города Очакова.

Он предлагал ее Венскому императорскому музею, эксперты которого подтвердили подлинность изделия. Но руководители музея не смогли, несмотря на все свои старания, собрать требуемую сумму, и Гохман продал тиару Фогелю и Шиманскому.

И вот это бесценное сокровище здесь, в Париже.

Тиара великолепна!

Беда в том, что и у Лувра нет 200 тысяч франков, чтобы выкупить ее.

СДЕЛКА ВЕКА

200 тысяч франков по тем временам были огромными деньгами.

Заплатить такую сумму за экспонат, пускай даже дивной красоты и непреходящего исторического значения, Лувр мог, лишь заручившись специальным решением палаты депутатов.

Но такая процедура требовала времени, тогда как продавцы не соглашались ждать более двух-трех дней.

Как быть?!

Директор знаменитого музея в отчаянии ломал руки.

И тут, к его неописуемой радости, на помощь пришли богатые меценаты Корройе и Теодор Рейнак.

Они внесли запрашиваемую сумму с тем, чтобы долг им вернули после голосования в парламенте, в исходе коего никто не сомневался.

И вот желанная сделка состоялась.

Разбогатевшие Фогель и Шиманский вернулись в Вену.

Парламент по представлению дирекции Лувра утвердил выделение средств на покупку задним числом, и оба мецената получили свои деньги обратно.

А тиара скифского царя заняла почетное место под стеклянным колпаком в одном из залов музея.

В Лувр выстроились длинные очереди посетителей, жаждавших взглянуть на уникальную диковину, о счастливом приобретении которой в восторженных тонах писала не только парижская, но и почти вся мировая пресса.