Невероятно? Но факт! ч.1

Не прошло, однако, и двух месяцев, как зазвучали скептические голоса.

Уже в мае того же, 1896 года известный русский историк, профессор Петербургского университета А.Н.Веселовский, побывавший в Лувре и осмотревший тиару, заявил, что это всего лишь искусно изготовленная фальшивка.

Через некоторое время в журнале Космополис выступил со статьей ученый из Мюнхена Адольф Фуртвенглер, отметивший, что движения и жесты фигур на тиаре не соответствуют эталонам античной пластики.

Все персонажи тиары, не без доли ехидства писал немецкий историк, позаимствованы с изделий других эпох, найденных и хранящихся в разных местах.

Фуртвенглер не отказал себе в удовольствии перечислить длинный ряд этих изделий: ожерелье 5-го века до н.э. из Тамани, античные вазы из Южной Италии, ювелирные изделия из Керчи, так называемый щит Сципиона из Лувра

Автор тиары отовсюду позаимствовал, точнее, украл по кусочку.

Но, пожалуй, самый серьезный удар по авторитету парижских экспертов нанес директор Одесского археологического музея Эрнест фон Штерн.

Выступая 2 августа 1896 года с докладом на археологическом конгрессе в Риге, он рассказал о бурной деятельности купцов из Очакова братьев Гохманов, через которых, собственно, злополучная тиара и оказалась на рынке антиквариата.

(Очаков, между прочим, находился вблизи места раскопок древней Ольвии, этого, по выражению Геродота, наиболее центрального пункта во всей приморской Скифии.)

Эти беззастенчивые дельцы, чутко уловившие новые веяния, поставили изготовление уникальных шедевров, что называется, на поток.

В своем бизнесе они пользовались консультациями незаурядных знатоков древности, прибегали к услугам искусных ювелиров, которых вдоволь было в Одессе.

Именно консультанты подсказали братьям, что лучший материал для античных ценностей – это золото. И в самом деле, ведь серебро и олово быстро чернеют от времени, медь и бронза покрываются патиной, и только золото столетиями способно сохранять свой природный блеск.

При этом по настоянию братьев, ювелиры использовали при изготовлении особо ценных подделок подлинные античные фрагменты: самоцветы, медальоны, серебряную проволоку, бронзовые гвозди

Фон Штерн рассказал своим слушателям о недавнем случае, в котором пришлось разбираться ему лично.

В прошлом, 1895 году, к коллекционеру Фришену из Николаева пришли крестьяне и показали ему ряд предметов, якобы найденных ими при раскопке кургана. Среди находок выделялись своим изяществом корона и кинжал. Оба предмета были изготовлены из золота и украшены богатой чеканкой.

Обомлевший от неслыханной удачи коллекционер только за корону выложил десять тысяч рублей.

Через некоторое время он показал свое приобретение фон Штерну, ожидая бурных поздравлений.

Однако фон Штерн буквально с первого взгляда понял, что коллекционер стал жертвой элементарного обмана.

Начертание букв на короне относилось к 4 в. до н.э., а на кинжале – к 5 в.н.э. То есть, если даже судить только по шрифтам, то кинжал был моложе короны на целых 800 лет, и оказаться вместе в одном кургане эти предметы никак не могли.

Коллекционер подал в суд, и в скором времени выяснилось, что крестьяне были подставными людьми братьев Гохманов.

Между прочим, стоимость золота, которое пошло на изготовление короны, не превышала 900 рублей.

Вообще же, у жуликоватых братьев состоял на довольствии целый штат подставных крестьян, предлагавших наивным любителям старины всякого рода ожерелья, кольца, заколки, гребни, ножи, якобы случайно найденные ими в том или ином кургане.

Бизнес Гохманов процветал. Они имели клиентов не только в Российской империи, но и в Германии, Швейцарии, Франции, Италии, Англии

Вот и на так называемой тиаре Сайтоферна, сказал в заключении фон Штерн, можно найти немало необъяснимых с исторической точки зрения противоречий. Например, совершенно очевидно, что буквы древнегреческой надписи попросту скопированы с плиты Протогена.

Как это ни странно, но специалисты Лувра даже не сочли нужным хоть как-то отреагировать на критические стрелы, летевшие со всех сторон.

Тиара продолжала храниться на почетном месте, привлекая внимание многочисленных посетителей.

Но вот в марте 1903 года в Париже разразился скандал.

Скульптор и художник с Монмартра, некий Эллина-Майянс, привлеченный к судебному разбирательству за подделку картин и рассказавший о многих уловках фальсификаторов, вдруг заявил, что именно он является автором тиары скифского царя.

Эта информация попала на страницы некоторых парижских газет.

Не успело еще улечься эхо скандала, вызванного этой новостью, как другая парижская газета опубликовала открытое письмо местного ювелира Лившица, бывшего жителя Одессы, который с уверенностью сообщал, что тиара действительно поддельная, вот только изготовил ее не художник с Монмартра, а одесский чеканщик Израиль Рухомовский. Лившиц клялся, что видел собственными глазами эту тиару в мастерской Рухомовского, причем тот говорил ему, что трудится над заказом уже восьмой месяц без перерыва и должен получить за свою работу от заказчика две тысячи рублей.

Теперь в Париже только и было разговоров о том, действительно ли дирекция Лувра оказалась одураченной хитроумными мошенниками.

Правительство было вынуждено назначить специальную комиссию, которую возглавил профессор Коллеж де Франс Клермон-Гаммо.

А тем временем русский корреспондент парижской газеты телеграфировал из Одессы:

Весьма срочно! Гравер И.Рухомовский, проживающий по адресу Успенская, 36, подтвердил, что является создателем тиары. Он сообщает, что выполнил эту работу по заказу некоего господина из Керчи, не назвавшего своей фамилии. Чтобы доказать свою правоту, Рухомовский готов приехать в Париж, при условии, что ему оплатят поездку в размере 1200 франков.

На парижских бульварах свежие выпуски газет рвали из рук, в конторах заключались пари, во всех кабаре распевались веселые куплеты об одураченных ученых мужах, весь город бурлил, строя предположения о том, чем завершится эта грандиозная афера.

5 апреля того же, 1903 года Рухомовский прибыл в Париж.

Правительственная комиссия пригласила его для беседы.

Сразу же выяснилось, что одессит крайне слабо ориентируется в античной истории.

Впрочем, ювелир из России и не пытался предстать в роли знатока.

Он снова повторил, что тиару ему заказал неизвестный господин, обмолвившийся, что хочет преподнести оригинальный подарок к юбилею известного ученого-археолога.

Рухомовский и не интересовался такого рода сведениями. Он был рад, что получил выгодный заказ, и попросил только о том, чтобы заказчик принес образцы чеканки, которую хотел бы видеть на тиаре.

Уже на следующий день тот принес ему различные атласы, гравюры и репродукции и указал на те из них, которые следует использовать в работе.

Рухомовский постарался выполнить заказ, как можно лучше, тем более что ему был известен старинный рецепт золотого сплава.

Разве это преступление?

Комиссии не оставалось ничего другого, как провести своего рода следственный эксперимент.

Рухомовскому предложили по памяти повторить любой фрагмент тиары, выделив помещение для работы и соответствующие материалы и инструмент.

И вот в присутствии ряда членов комиссии, не имея перед глазами никакого образца, Рухомовский уверенно отчеканил часть фигурного фриза, подтвердившего полную идентичность со скандальной покупкой Лувра.

После этого отпали малейшие сомнения в авторстве одессита.

Тем более что в этот же период Эллина-Майянс признался, что просто пошутил.

Судя по некоторым заявлениям, Рухомовский связывал со своей поездкой определенные надежды.

Что ж, в определенной степени они оправдались.

Вскоре одесский чеканщик обосновался в Париже вместе с семьей. Долгое время он пользовался покровительством со стороны известного филантропа барона Ротшильда.

Никто из главных виновников этой аферы так и не понес наказания.

Фогель и Шиманский благоразумно держались в тени, а против братьев Гохманов не было никаких улик.

Ходили упорные слухи, что заговорщики поделили 200 тысяч франков в соответствии с реальным вкладом каждого следующим образом: 86 тысяч получил Шепсель Гохман, 74 тысячи достались Фогелю, и еще 40 тысяч положил в карман Шиманский.

А тиару, в оценке которой ошиблись лучшие парижские эксперты, передали из запасников Лувра в Музей декоративного искусства, ибо она действительно является образцом ювелирного мастерства, только не античного, а конца 19-го века.

* * *

В 1939 году Лувр снова прокололся на очередном скифском шедевре, приобретя серебряный ритон – рог для питья в виде кабаньей головы с рельефными фигурками скифов. Снова были выплачены большие деньги, и снова оказалось, что это подделка.

Но что за мастер стоял за этой фальсификацией – до сих пор остается загадкой.

Глава 3 Дети Шлимана

Генрих Шлиман, немец по происхождению, самый знаменитый археолог-любитель в истории, открывший миру легендарную Трою и Микены, значительную часть своей жизни прожил в Петербурге, на Васильевском острове, приняв русское подданство.

В городе на Неве он заработал основной капитал, позволивший позднее вести раскопки за свой счет, здесь он женился на дочери небогатого петербургского адвоката Екатерине Петровне Лыжиной, которая родила ему трех детей – сына Сергея, дочерей Наталью и Надежду.

Если коммерция господина Шлимана в целом развивалась успешно, то его семейная жизнь определенно не заладилась.

Начались размолвки, которые заканчивались перемириями, сменявшимися новыми, еще более тяжелыми ссорами.

Жена откровенно писала ему:

к несчастью, мы с Тобой есть два существа, которые, кажется, никогда не поймут друг друга; я это заметила с минуты нашего первого свидания, и в последнюю минуту моей жизни я, верно, буду думать так же

И вот в первые дни 1969 года, после 23 лет своей русской жизни, Шлиман навсегда покинул пределы Российской империи.

Жена так и не дала ему развода, но у Шлимана имелся свой план на этот счет.

Он отправился в американский штат Индиана, где в ту пору существовали весьма либеральные законы о гражданстве и браке.

Уже в июне того же года он оформил американское гражданство и развелся с женой.

Через три месяца, в сентябре, 47-летний Шлиман женился на 17-летней гречанке Софии Энгастроменос.

Это был брак по расчету.

Вплоть до своего отъезда из Америки Шлиман даже представления не имел о своей новой невесте.

С семьей юной гречанки его свел архиепископ Теоклетос Вимпос, бывший петербургский семинарист, когда-то дававший Шлиману уроки греческого языка.

Родители невесты были не прочь породниться с богатым иностранцем, при условии, что он сделает им ценный подарок.

Если называть вещи своими именами, то от Шлимана требовали то, что на Востоке именуется калымом.

Он согласился, подарив родителям Софии бриллианты стоимостью в 150тыс. франков.

Шлиман снова стал семейным человеком, но по российскому Уложению о наказаниях, теперь он был гражданским преступником – двоеженцем и человеком с двойным гражданством.

Двоеженство наказывалось тогда лишением всех прав состояния и ссылкой в Сибирь на срок от одного года до трех лет, а двойное гражданство вечным из пределов государства изгнанием, а в случае самовольного возвращения, ссылкой в Сибирь.

Фактически путь в Россию отныне был для него закрыт.

Однако в тот момент молодожен не придавал этому значения.

* * *

К чести Шлимана, он никогда не забывал о своей первой семье, поддерживая ее материально и морально.

Через два месяца после его новой свадьбы случилось страшное несчастье: в Петербурге в возрасте 10 лет умерла его старшая дочь Наталья.

Присутствовать на похоронах он, естественно, не мог.

В скором времени Екатерина Петровна, опасаясь влияния петербургского климата на оставшихся детей, перебралась на жительство в Киев.

Там Сергей учился в коллегии Галагана.

Когда младшая дочь Надя подросла, Екатерина Петровна решила, что в Киеве подходящего учебного заведения для девочек нет, и летом 1875 года увезла семью в Москву.

В том же году Сергей поступил в Московский университет.

Ему явно не хватало отцовской целеустремленности, и он долго не мог определиться с призванием.

Сначала изучал химию и ботанику, затем неожиданно перешел на юридический факультет, вознамерившись стать следователем.

Все это время Шлиман высылал деньги и подарки не только жене, но еще и по отдельности детям.

Сергей получал от отца столь щедрое содержание, что Екатерина Петровна вынуждена была написать бывшему мужу, дескать, высылаемая сыну сумма слишком велика для его лет и для его слабохарактерности.

Под этим письмом стояла подпись – Многоуважающая Тебя Е.Шлиман.

Между отцом и сыном велась активная переписка, причем общее количество их посланий друг другу исчислялось многими сотнями!

Кроме того, Сергей приезжал к отцу в гости, путешествовал по Европе, и все эти поездки оплачивал, естественно, Шлиман.

В 1881 году Сергей окончил университет, и отец тут же предпринял энергичные усилия по устройству его карьеры.

В частности, Шлиман отправил увлекавшемуся древней историей сенатору Половцову, рассчитывая на его поддержку, несколько посылок с археологическими находками – круглым числом 180 предметов античной культуры.

Наконец, Сергей получил назначение судебным следователем в Виленскую губернию.

Но, похоже, Шерлока Холмса из него не получилось, а тянуть лямку провинциального судебного чиновника желания не было.

В письмах отцу он все чаще жаловался, что страшно утомился, и тогда Шлиман посоветовал ему выйти в отставку и заняться садоводством.

В этот же период Сергей нашел себе невесту, но отец не одобрил выбора сына.

Сергей затаил обиду, его письма отцу стали короче и суше, и приходили значительно реже.

* * *

В отличие от апатичного Сергея, младшая дочь Шлимана Надя характером явно пошла в отца.

В 1879 году она окончила 1-ю женскую гимназию с золотой медалью, а на следующий год поступила на естественное отделение Высших женских курсов в Петербурге, где среди ее преподавателей были химики с мировыми именами – А.М.Бутлеров, Н.Н.Бекетов и другие.

Лично ей отец регулярно высылал до 500 рублей, а также передавал с оказией ценные подарки – не только ювелирные украшения, но и золотые изделия, найденные им при раскопках.

Надежда всю жизнь была привязана к матери и сопровождала ее в длительных поездках на лечение за границу.

Все их расходы тоже оплачивал Генрих Шлиман.

В 1889 году Надежда вышла замуж за молодого ученого Николая Ивановича Андрусова.

* * *

С некоторых пор Шлимана начала одолевать тоска по России, и он, с присущей ему энергией, принялся хлопотать о разрешении вернуться на свою вторую родину.

В 1882 году, уже будучи мировой знаменитостью, он обратился с прошением разрешить ему вести раскопки на Кавказе за собственный счет, подчеркивая, что все находки останутся в собственности государства.

В России у него было много друзей, которые всей душой стремились помочь ему, пытаясь найти подходящую лазейку в законодательстве.

Его даже избрали членом московского антропологического общества, что формально требовало присутствия на ежегодных собраниях.

К делу подключился председатель Императорской археологической комиссии, директор Императорского Эрмитажа И.А.Васильчиков, который поддерживал идею возвращения Шлимана в Россию.

Чтобы еще более придать весу своему прошению, Шлиман предложил Эрмитажу купить его троянскую коллекцию с громадной уступкой.

Он писал в Петербург одному из своих преданных поклонников, действительному члену Императорского Русского и Московского археологических обществ барону Н.К.Богушев-Богушевскому:

Когда несколько лет назад меня спросили о цене моей троянской коллекции, я назвал цифру в 80тыс. фунтов. Но я провел 20 лет в Петербурге, и все мои симпатии принадлежат России; поскольку я бы очень хотел, чтобы эта коллекция попала именно в эту страну, я прошу у русского правительства 50тыс. фунтов, а в случае необходимости готов снизить эту цену до 40тыс. фунтов.

Васильчиков обратился с ходатайством к министру двора, но, похоже, окончательное решение принималось на высочайшем уровне.

Гражданского преступления Шлиману так и не простили.

* * *

25 декабря 1890 года во время прогулки по Неаполю Шлиман вдруг потерял сознание и упал.

Поскольку документов при нем не оказалось, то медицинскую помощь он получил не сразу.

Задержка оказалась роковой, и на следующий день великого археолога-любителя не стало.

Его первая жена Екатерина Петровна умерла в 1896 году и была погребена на Волковском кладбище в Петербурге, в той же могиле, что и дочь Наталья.

В настоящее время эти захоронения считаются утраченными.

Вторая дочь Надежда долгое время жила в Петербурге, на Васильевском острове.

Ее муж стал академиком, крупным палеонтологом и геологом.

Октябрьскую революцию они не приняли, и в 1920 году уехали в Париж, где Надежда, по завещанию отца, унаследовала доходный дом.

Однако доходы оказались не так велики, и семья перебралась в Прагу - там жизнь была дешевле.

Сергей Шлиман остался в Петрограде-Ленинграде и скончался незадолго до Великой Отечественной войны в возрасте 84 лет.

Во втором браке у Генриха Шлимана было еще двое детей – сын Агамемнон и дочь Андромаха.

О петербургском периоде жизни этой выдающейся личности, почетном гражданине Петербурга, вошедшем в список 100 человек, которые изменили ход мировой истории,напоминает мемориальная доска, установленная летом 1991 года на фасаде дома 28 по 1-й линии Васильевского острова.

Глава 4 И сказал Удод...

И сказал Удод: «Всякий, у кого есть сомнения, пусть спросит».

И тогда спросила одна птица: «О любимейшая из птиц! Все мы одного роду-племени. У всех у нас крылья и пернатый наряд. Но почему лишь тебе одному известны сокровенные тайны, а мы их не знаем? Поведай нам, откуда это различие, не скрывай ничего. Мы хотим знать причину».

И ответил Удод собравшимся перед ним птицам: «Это оттого, что удостоил меня своим взглядом царь Соломон. Создатель ниспослал на него свою милость, избрал своим пророком, наделил венцом, повелел править всем сущим на земле — джиннами и людьми, дикими зверями и птицами. И этот всемогущий венценосец осчастливил своим вниманием меня, недостойного. И крохотная корона на моей голове — знак высокой чести, которой я удостоен. Так знайте же: всякий, кого коснется взгляд чистого сердцем человека, проникается знанием сокровенных тайн, ибо взгляд такого человека способен даже прах превращать в сокровища».

Алишер Навои. «Язык птиц»

Эксперт-психолог Вадим Карамыш без стука открыл дверь в кабинет шефа.

— Вызывали, Олег Васильевич? — Кроме шефа, в комнате находились еще двое не знакомых Вадиму людей.— Может, попозже?

— Входите, Вадим,— Гребенчак оторвал взгляд от лежащей на столе бумаги.— Вы-то мне и нужны. Садитесь.

Он опять наклонился над бумагой и несколько минут сосредоточенно ее изучал. Трое молча ждали. Олег Васильевич закончил читать документ. Морщины на лбу исчезли, лицо приняло рассеянное выражение. «Дело, похоже, серьезное»,— отметил про себя Вадим. Такое выражение лица у шефа возникало всякий раз, когда ему приходилось поручать сотрудникам отдела какое- нибудь особенно запутанное и головоломное дело.

— После операции «Трест» вам полагалось отдохнуть денек-другой.— Олег Васильевич виновато кашлянул и развел руками.— Но другого выхода у нас нет... Кстати, познакомьтесь — директор Института физических исследований Гарри Альбертович Кривожейко.

Коренастый смуглый мужчина лет пятидесяти пяти улыбнулся и чуть заметно кивнул. Серебристо-седые вьющиеся волосы красиво оттеняли высокий лоб.

— А это ученый секретарь Института товарищ Варанов.

«Он самый»,— только так можно было истолковать наклон всем корпусом, который проделал молодой человек с густыми сросшимися бровями.

— Дело в том, Вадим,— продолжал Олег Васильевич,— что в Институте совершено преступление... Возможно, преступление.

— Так будет точнее,— деликатно вставил Кривожейко, глядя на Гребенчака поверх изящной оправы очков.— Простите, но доказательств у нас по существу никаких...

— Полностью согласен с профессором! — оживился ученый секретарь, перебегая глазами с одного на другого,— Вполне возможно, что никакого преступления и нет. Трудно сказать что-то определенное...

— Понятно,— мягко, но решительно прервал его Гребенчак и, едва сдерживая улыбку, взглянул на эксперта.— Думаю, и вы все поняли, Вадим. Не правда ли?

— Да, конечно,— усмехнулся Вадим, но Гребенчак уже заговорил серьезным тоном:

— Руководство Института просит нас провести расследование. Дело запутанное и... деликатное. Двое ученых, ну, скажем, так: не сошлись характерами, и один подверг другого...— Гребенчак покосился на бумагу,— высокочастотному гамма-облучению. Я правильно произнес, профессор?

— Произнесли-то правильно,— директор опять смотрел на Гребенчака поверх щегольских очков.— Но это могло быть не обязательно гамма-излучение. С таким же успехом можно предположить и воздействие электромагнитных волн и просто потока электронов. Да там в заявлении все написано.

— Исчерпывающе,— уголки губ шефа опустились и вновь приняли обычное положение.— В общем, есть над чем поломать голову, Вадим. Начинайте.

«Ломать голову?» — едва не сорвалось с языка Карамыша, но он вовремя сдержался.

— Слушаюсь.— А про себя подумал: на этом деле действительно черт ногу сломит.

Штат лаборатории высокочастотных испытаний состоял из семи человек. Это были заведующий лабораторией, старший научный сотрудник и пять инженеров.

Отношения между заведующим и старшим оставляли желать лучшего. Инженеры держались обособленно. С начальством не конфликтовали. Между собой — тоже. Изучение личных дел сотрудников, на которое ушла большая часть дня, ничего существенного не дало: люди как люди. Специалисты своего дела.

Прокручивая все это в памяти по дороге в лабораторию, Вадим безуспешно пытался нащупать хоть какую- нибудь зацепку: ее просто не было. Ничего такого, что могло бы вызвать хоть какое-то подозрение. Нелады между завом и эсэнэс (как мысленно назвал старшего научного сотрудника Вадим)? Но где их не бывает? И, судя по всему, не так уж они далеко и зашли, чтобы толкнуть человека на преступление. Тогда что? Несчастный случай? Несоблюдение мер безопасности? Во всем этом предстояло разобраться на месте.

Лаборатория размещалась в трех расположенных подряд по коридору комнатах. Первую, как было уже известно Вадиму, занимали заведующий и эсэнэс. Две оставшиеся — инженеры.

Первая дверь оказалась запертой, и эксперт, независимо помахивая черным «дипломатом», вошел во вторую. Здесь двое молодых людей колдовали над полусобранной схемой какого-то устройства. Увлеченные своим делом, они едва ответили на приветствие Вадима. Это было ему только на руку. Приглядевшись к работающим, он без труда опознал их по фотографиям в личных делах. Круглолицего крепыша с выразительными чертами звали Юрий Розенталь. Второй — блондин с роскошными «запорожскими» усами — был, наверняка, Андрей Харитонов.

Улучив момент, когда инженеры отвлеклись от работы, эксперт представился.

— Я племянник Артура Николаевича. Только что приехал. Позвонил дяде с вокзала — дома никто трубку не берет. Значит, думаю, на работе. Вы мне его кабинет не покажете?

— Показать можно,— Розенталь оглядел гостя с головы до ног.— Отчего же не показать? Только вот, боюсь, бесполезно это.

— Бесполезно? Почему?

— В больнице Артур Николаевич.

— В больнице? — как можно натуральнее изумился Вадим.— Что случилось?

— Ничего страшного.— Розенталь снова смерил его взглядом.— Приболел малость.

— В какой он больнице?

— В первой.

Второй инженер, не принимая участия в диалоге, продолжал задумчиво разглядывать схему.

— Провалиться мне, если не в магнитном усилителе дело,— изрек он наконец, досадливо морщась.— Мощности не хватает. Придется еще один искать.

Кажется, он только теперь по-настоящему осознал присутствие третьего лица.

— Да вы проходите, что в дверях стоять? Садитесь.

Вадим опустился на стул, поставил «дипломат» рядом.

— Как раз этого я и опасался,— сокрушенно вздохнул Розенталь.— Представляешь себе, что значит второй усилитель монтировать? Весь корпус переделывать придется.

— Ну а что делать? Будем корпус менять.

Инженеры молча уставились друг на друга.

— С гостиницей устроились? — неожиданно обернулся к гостю Розенталь.