Лимеренция

Это началось так же, как и всё в последнее время — не как событие, а как накопившееся напряжение, которому просто нужно было найти выход.

Я выходил из корпуса после пары, когда заметил Томаса Риверса у стены у входа, в том самом положении, в котором люди не столько стоят, сколько занимают пространство, будто оно им принадлежит по праву.

Его взгляд нашёл меня сразу. Слишком уверенно. Слишком спокойно.

— Хоторн, — произнёс он так, будто моё имя у него во рту давно стало привычкой. — Ты всё ещё здесь. Я думал, тебя медицина уже проглотила.

Я прошёл мимо, не останавливаясь.

— Не сегодня.

Но он пошёл рядом. Не спеша. Как будто у него не было другого маршрута.

— Слышал, ты теперь рисуешь, — сказал он. — Это временно или ты просто ищешь способ не провалиться в то, что от тебя ждут?

Я остановился не сразу. Сначала просто почувствовал, как внутри становится холоднее, чем снаружи, и только потом повернулся.

— Ты вообще когда-нибудь говоришь не о чужих жизнях?

Он усмехнулся.

— А у тебя они вообще есть? Или ты просто меняешь роли — сын, студент, будущий врач?

Я сделал шаг ближе, почти не осознавая этого.

— Оставь меня.

Томас чуть наклонил голову, как будто рассматривает что-то интересное.

— Или что?

И в этом “или что” не было вопроса. Там была провокация, старая и уверенная, как будто он уже знал, чем всё закончится. Я не помню момента, когда перестал думать. Просто движение. Плечо, шаг, удар. Ответ.

Шум вокруг стал резким, чужим, как будто кто-то внезапно включил звук в мире, который до этого был приглушён. Кто-то кричал. Кто-то оттаскивал нас. Я почувствовал вкус металла во рту и понял, что это уже не разговор и даже не конфликт — это просто то, что иногда происходит, когда слова больше не помещаются между людьми. Томас вытер губу тыльной стороной руки и посмотрел на меня спокойно, почти с интересом.

— Всё тот же, — сказал он тихо.

И его увели.

Дальше всё было как через стекло. Кабинеты, двери, чьи-то голоса, которые звучали слишком ровно, слишком официально для того, что только что произошло. Дисциплинарная комиссия. Белый свет. Длинный стол. Лица, которые умеют не показывать эмоции, потому что привыкли к чужим ошибкам.

Я сидел напротив Томаса и не смотрел на него. Он тоже не смотрел на меня. Между нами было слишком много прошлого, чтобы это можно было назвать просто дракой.

— Вы понимаете, что это нарушение? — спросил кто-то из комиссии.

Я кивнул.

— Да.

Голос прозвучал так, будто принадлежал не мне.

Томас пожал плечами.

— Понимаю.

И снова тишина. Та, в которой никто не спешит спасать ситуацию, потому что ситуация уже произошла. Когда всё закончилось, нас отпустили по отдельности.

Коридор был пустой. Я шёл, чувствуя, как внутри остаётся не злость и не облегчение — только странное ощущение, что что-то во мне снова стало ближе к поверхности, чем должно быть. И от этого было не легче. Просто честнее.

Когда дверь корпуса закрылась за моей спиной, я впервые за последний час смог нормально вдохнуть. Осенний воздух оказался холоднее, чем я ожидал.

Ссадина на скуле неприятно пульсировала, костяшки были содраны, а внутри осталась пустота, которая обычно приходит не после драки, а после осознания того, что драка ничего не изменила.

Я достал телефон. Первым делом набрал Нейта. Я смотрел на экран и сам не понимал, зачем звоню. Возможно, хотел узнать, сможет ли он помочь замять эту историю до того, как о ней узнают родители. Возможно, просто хотел услышать знакомый голос. Или убедиться, что он рядом. Но трубку никто не взял. Я сбросил вызов и несколько секунд смотрел на экран. Потом убрал телефон в карман. Странно. Ещё несколько дней назад мне казалось, что я никому здесь не нужен. Теперь же меня раздражало отсутствие одного человека.

— Выглядишь так, будто проиграл спор с грузовиком.

Я поднял голову. Лиам стоял в нескольких метрах от меня. На его лице появилась знакомая усмешка. Рядом с ним стояла девушка. Невысокая, с длинными каштановыми волосами и большими серыми глазами. Она выглядела мягче Лиама, но в её взгляде чувствовалась та же уверенность человека, который знает своё место в мире.

— Господи, — сказала она, разглядывая мою разбитую губу. — Это университет или подпольный бойцовский клуб?

— Пока не решил, — ответил я.

Она рассмеялась.

Лиам кивнул на неё.

— Это Эвелин.

— Девушка, которая периодически спасает группу от полного развала, — добавила она.

— Неправда.

— Правда.

— Наглая ложь.

— Абсолютная правда.

Я впервые за день усмехнулся.

Эвелин заметила это.

— Вот, уже лучше. А то вид у тебя был такой, будто ты собирался написать предсмертное письмо.

— Не настолько всё плохо.

— Мужчины всегда так говорят.

Лиам закатил глаза.

— Не слушай её.

— Именно меня и нужно слушать, — ответила Эвелин. — Я единственный взрослый человек в нашей группе.

— Ты младше меня.

— Но умнее.

— Спорный вопрос.

Она победно улыбнулась. Несколько минут мы просто разговаривали. О музыке. О городе. О том, как быстро Итака начинает казаться меньше, чем есть на самом деле. Эвелин рассказала, что играет на клавишных и иногда пишет аранжировки для группы. Лиам добавил, что без неё половина песен так и осталась бы набором случайных аккордов. Слушая их, я вдруг поймал себя на том, что они напоминают людей из совершенно другого мира. Не потому, что были лучше. Просто, потому что выглядели свободнее. Словно им не нужно было постоянно объяснять самим себе, почему они живут именно так.

— Кстати, — сказала Эвелин, разглядывая мой разбитый вид. — Тебе бы в медпункт.

— Я учусь на медика.

— И?

— И знаю, что ничего серьёзного.

— Великолепно. Значит, ты особенно обязан туда сходить.

Даже Лиам согласно кивнул.

Через двадцать минут я уже сидел в университетском медпункте.

Медсестра обработала ссадину на скуле, заклеила небольшую рану над бровью и покачала головой.

— Первый курс?

— Да.

— Каждый год одно и то же.

— Что именно?

Она закончила накладывать пластырь.

— Молодые люди думают, что взрослые проблемы решаются кулаками.

Я хотел ответить, но не нашёл подходящих слов. Потому что проблема была в том, что она была права. Когда я вышел обратно на улицу, солнце уже клонилось к вечеру. Студенты спешили по своим делам, деревья шелестели под ветром, а впереди был праздник начала учебного года, дисциплинарная комиссия и десятки вещей, о которых стоило беспокоиться.

Я снова достал телефон. Ни одного ответа от Нейта. И почему-то именно это беспокоило меня сильнее всего.

Когда я подъехал к дому, на улице уже начинало темнеть. Небо над Итакой стало тяжёлым, серо-синим, и редкий свет из окон соседних домов выглядел так, будто люди внутри давно научились жить правильной жизнью — спокойной, понятной, не похожей на мою.

Машину я заглушил не сразу. Сидел внутри, слушая, как остывает двигатель, и смотрел на отражение собственных глаз в лобовом стекле. Разбитая губа. Пластырь над бровью. Усталость, которую невозможно было объяснить только дракой.

Телефон завибрировал. Мама. Я несколько секунд смотрел на экран, уже заранее зная, каким будет разговор. Потом всё-таки ответил.

— Привет, Элиот.

Её голос был слишком спокойным. Это всегда означало, что она уже всё знает.

— Привет.

Пауза. Короткая, но тяжёлая.

— Мне позвонили из университета.

Конечно. Я прикрыл глаза.

— Понятно.

— “Понятно”? — переспросила она тише. — Ты подрался в первую же неделю.

В её голосе не было крика. Только разочарование. И почему-то оно всегда давило сильнее.

— Это не было чем-то серьёзным.

— Для дисциплинарной комиссии было достаточно серьёзным.

Я отвернулся к окну. По стеклу медленно поползли первые капли дождя.

— Всё уже закончилось.

Она выдохнула в трубку так, будто пыталась удержать разговор от ссоры.

— Элиот… тебе не кажется, что стоит рассказать Джону?

Я почти сразу покачал головой, хотя она этого не видела.

— Нет.

— Он имеет право знать.

— Это моя проблема.

— Ты живёшь не один.

Внутри снова поднялось знакомое раздражение — тихое, холодное, накопленное за годы.

— Именно поэтому я и уехал, мам.

На секунду в трубке стало тихо. Я почти увидел её лицо — напряжённое, усталое, пытающееся подобрать “правильные” слова.

— Я просто переживаю за тебя, — сказала она наконец.

Я горько усмехнулся.

— Ты всегда переживаешь. Даже когда ничего не происходит.

Она проигнорировала это. Или сделала вид.

— Кстати… — её голос стал осторожнее. — Ты видел Нейта? Лора не может дозвониться до него с утра. Она начинает волноваться.

Я посмотрел на тёмные окна дома. Внутри тишина.

— Он дома, — ответил я. — Всё нормально.

— Ты уверен?

Я вспомнил его лицо вчера вечером. То, как он говорил о своей жизни, будто рассказывал о чужой.

— Да, — сказал я тише. — Просто у него был сложный день. Он спит.

Мама помолчала.

— Хорошо.

Но даже через расстояние я чувствовал, что она не до конца поверила. И, возможно, правильно сделала.

— Ладно, Элиот… пожалуйста, постарайся не создавать себе проблем.

Я чуть улыбнулся, хотя в этой улыбке не было ничего живого.

— Поздно.

Она тяжело выдохнула.

— Спокойной ночи.

— Спокойной.

Я сбросил вызов и ещё несколько секунд сидел в машине, слушая дождь. Потом поднял взгляд на дом. И впервые за всё время почувствовал странное, почти тревожное ощущение, будто внутри меня медленно растёт понимание: возраст — это не свобода. Это момент, когда ты начинаешь скрывать правду не потому, что хочешь, а потому что иначе всё окончательно развалится.

Нейта дома не оказалось. Я понял это почти сразу. В гостиной было темно. На кухне тоже никого. Его комната пустовала, а кровать выглядела так, словно к ней даже не подходили. Сначала я просто стоял посреди коридора. Потом написал сообщение. В голове сразу всплыли слова матери.

"Лора не может до него дозвониться. "

Я сел на край кровати и впервые за последние дни почувствовал настоящее беспокойство.

Не раздражение. Именно беспокойство. Нейт был старше меня. Намного лучше знал этот город и людей. Но почему-то сейчас мне казалось, что он движется по дороге, которую уже давно перестал контролировать.

Я долго смотрел в потолок. Пытался уснуть. Тогда я достал блокнот, старый, уже немного потрёпанный. Открыл чистую страницу. Карандаш привычно лёг в руку. Сначала появились линии. Потом холмы. Деревья. Высокая трава. Свет, много света. Самое странное было в том, что я не собирался ничего конкретного рисовать. Рисунок словно возникал сам.

Передо мной постепенно появился яркий летний пейзаж, совершенно не похожий на серую Итаку. Небо было почти золотым. Не закатным, скорее таким, каким его рисует память, когда забывает реальные цвета. Высокие травы колыхались под ветром. На горизонте тянулись мягкие холмы. Где-то вдали угадывалась узкая тропинка. И посреди всего этого стояла девушка. Сначала появился силуэт. Потом волосы. Длинные, тёмные. И при этом словно наполненные солнечным светом. Ветер поднимал отдельные пряди. Она стояла вполоборота, будто только что услышала своё имя. Лица почти не было видно, лишь намёк на профиль. Но почему-то именно её глаза оказались прорисованы лучше всего. Карие. Живые. Немного грустные, словно она знала что-то, чего не знал никто вокруг.

Я продолжал рисовать. Добавлял детали. Складки лёгкого платья. Тени от травы, солнечные блики. И только закончив, понял странную вещь. Я никогда не видел эту девушку, но почему-то она казалась знакомой. Настолько знакомой, что внутри появилось почти болезненное чувство потери. Словно я вспоминал человека, которого ещё даже не встретил. Я долго смотрел на рисунок. Потом положил блокнот рядом. И сам не заметил, как уснул.

Меня разбудила музыка. Громкая. Настолько громкая, что дрожали стёкла. Первые секунды я вообще не понимал, где нахожусь. Потом музыка ударила снова. Бас, чей-то смех, хлопнувшая дверца автомобиля. Я резко поднялся. За окном только начинало светать. Серое утро ещё не успело превратиться в день. Музыка продолжала греметь с улицы. Я спустился вниз, открыл дверь, и замер.

Перед домом стояла старая машина, из открытых окон орала музыка. Возле неё, держась одной рукой за крышу автомобиля, стоял Нейт. Точнее пытался стоять. Он едва держался на ногах. Рядом находился какой-то парень лет двадцати пяти в кожаной куртке. Судя по виду, тоже далеко не трезвый. Нейт что-то говорил ему, но слова превращались в бессвязный набор звуков. На секунду я почувствовал такую ярость, что даже удивился её силе. Не из-за алкоголя. Не из-за ночи. Не из-за шума. А потому что вчера вечером он сидел напротив меня и говорил о том, как его жизнь выходит из-под контроля. А сейчас выглядел человеком, который сам толкал её ещё дальше в пропасть.

— Серьёзно? — произнёс я.

Нейт поднял голову. Улыбнулся.

— Элиот. . .

И чуть не упал. Я успел подхватить его за плечо. Парень рядом хрипло рассмеялся.

— Твой брат?

— Нет.

— Жаль.

— Помоги мне.

Вместо ответа он всё же подхватил Нейта с другой стороны. Мы кое-как затащили его в дом. Каждый шаг сопровождался попытками Нейта что-то объяснить. Ни одной законченной фразы он так и не произнёс. Через несколько минут он уже без сознания лежал на диване в гостиной. Я стоял рядом и смотрел на него. На пустые бутылки в карманах куртки. На усталое лицо человека, который давно перестал воевать с собой и теперь просто сдавал позиции. И вдруг понял, что больше не хочу ждать. Не хочу надеяться, что всё само исправится. Не хочу жить в доме, где каждый новый день начинается с последствий предыдущего.

Внутри что-то окончательно встало на своё место. Спокойно, холодно и без злости.

Я поднялся наверх. Нашёл визитку, ту самую. Белый прямоугольник с именем декана факультета искусств. Профессор Говард Лэнгли.

Несколько секунд я смотрел на номер. Потом набрал его. Гудок. Наконец на том конце ответили.

— Слушаю.

Я посмотрел в окно на серое утро Итаки. На дом, на машину. На жизнь, которая всё меньше походила на ту, которую для меня придумали другие. И впервые за долгое время ответил без колебаний.

— Здравствуйте, профессор Лэнгли. Это Элиот Хоторн.

Пауза.

— Помните, вы говорили, что готовы помочь?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПОРОГ

«Свет во тьме светит, и тьма не объяла его. »

— Евангелие от Иоанна 1:5

Я долго смотрел в окно, прежде чем спуститься вниз. Утро окончательно вступило в свои права. Туман над Итакой начал рассеиваться, открывая влажные крыши домов и тёмные силуэты деревьев за ними. Где-то вдали проехала машина. Обычное утро. Такое же, как сотни других.

Только внутри меня что-то изменилось. Наверное, это произошло ещё тогда, когда я увидел Нейта пьяным возле дома. Или, когда держал его под руку, чтобы он не упал. Или когда стоял над ним, спящим на диване, и понимал, что он сам давно перестал понимать, куда движется.

Я спустился на кухню. Нейт уже сидел там. Перед ним стояла кружка кофе. Он выглядел лучше, чем утром несколько часов назад, но всё равно казался человеком, который не спал несколько суток подряд. Под глазами залегли тени, волосы были растрёпаны, а взгляд оставался тяжёлым.

Он поднял голову, когда я вошёл. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Потом я открыл холодильник.

— Доброе утро, — сказал Нейт.

— Угу.

— Ты злишься.

Я достал сок.

— Нет.

— Врёшь.

Я закрыл дверцу холодильника и наконец посмотрел на него.

— Какая разница?

Он усмехнулся.

Не весело.

Скорее устало.

— Наверное, никакой.

Я сел напротив.

Несколько секунд слышно было только тиканье часов на стене.

— Я вчера облажался, — наконец произнёс Нейт.

— Да.

— И это всё?

— А что ты хочешь услышать?

Он провёл рукой по лицу.

— Не знаю.

— Тогда я тоже не знаю.

Нейт откинулся на спинку стула. Некоторое время он молчал.

— Ты разочаровался во мне.

Это прозвучало не как вопрос. Как факт. Я задумался. За окном качнулись ветви деревьев, солнечный свет скользнул по столу.

— Нет, — сказал я наконец.

Он удивлённо поднял взгляд.

— Нет?

— Чтобы разочароваться в человеке, нужно сначала придумать его лучше, чем он есть.

Нейт усмехнулся. На этот раз чуть искреннее.

— Жёстко.

— Зато честно.

Он кивнул. И почему-то не обиделся. Возможно потому, что сам думал примерно так же. Мы снова замолчали. Но теперь тишина уже не была неловкой. Скорее тяжёлой. Такой, в которой люди понимают, что разговор ещё не закончился.

— Знаешь, что самое смешное? — вдруг спросил Нейт.

— Что?

— Я ведь не всегда был таким.

Я ничего не ответил. Он и не ждал.

— Когда мне было восемнадцать, я думал, что всё будет просто. Получу диплом. Стану врачом. Куплю дом. Женюсь на Мэделин. Буду жить как все нормальные люди.

Он усмехнулся.

— А потом выяснилось, что жизнь вообще не интересуется моими планами.

Я смотрел на него и вдруг понял, что впервые слышу, как он говорит без масок. Без шуток. Без показной уверенности. Просто говорит.

— Знаешь, что самое страшное? — продолжил он. — Не ошибки.

— А что?

Он посмотрел куда-то мимо меня.

— Привыкнуть к ним.

Я нахмурился.

— В каком смысле?

— В прямом.

Он сделал глоток кофе.

— Первый раз тебе страшно. Второй раз неприятно. Третий раз неловко. А потом ты просто живёшь так, будто это нормально.

Его голос звучал спокойно.

Слишком спокойно.

— Люди всегда думают, что катятся вниз быстро. На самом деле нет. Всё происходит очень медленно. Настолько медленно, что ты успеваешь объяснить себе каждое решение.

Я вспомнил Томаса. Комиссию. Собственную драку. И почему-то понял, о чём он говорит. Нейт заметил это.

— Именно поэтому я переживаю за тебя.

Я поднял взгляд.

— За меня?

— Да.

Я едва не рассмеялся.

— Нейт, посмотри на нас.

Он кивнул.

— Именно поэтому.

Повисла пауза. Длинная.

— Ты ещё думаешь, что всегда сможешь остановиться вовремя.

Я ничего не ответил. Потому что часть меня действительно так думала.

— А я думал так же.

Солнечный свет переместился по столу. За окном прошёл какой-то студент. Где-то залаяла собака. Мы сидели друг напротив друга, словно оба пытались найти ответы, которых ни у одного не было.

— Зачем ты вообще возишься со мной? — неожиданно спросил я.

Нейт удивился.

— Что?

— Ты меня почти не знаешь.

Он несколько секунд смотрел на меня. Потом усмехнулся.

— Потому что я знаю это чувство.

— Какое?

— Когда тебе кажется, что весь мир уже решил, кем ты должен стать.

Я замер. Он попал слишком точно.

— И ещё потому, — продолжил он тише, — что мне бы самому когда-то не помешал человек, который просто остался бы рядом.

Я опустил взгляд на кружку. В груди появилось неприятное чувство. Не жалость или сочувствие. Что-то другое. Более сложное. Потому что я увидел в Нейте не проблему, не источник неприятностей. А человека. Сломанного, запутавшегося, но человека. И именно это оказалось самым неудобным. Потому что злиться на чужие ошибки гораздо проще, чем понимать их.

Когда я вышел из дома, Нейт всё ещё сидел на кухне со своей кружкой кофе. Мы попрощались коротко, без лишних слов. После нашего разговора что-то изменилось. Не настолько, чтобы я начал ему доверять полностью, но достаточно, чтобы перестать видеть в нём только источник проблем.

Небо над Итакой было затянуто плотными облаками. Они висели низко над холмами, словно город находился под стеклянным куполом из серого света. Ветер шевелил верхушки деревьев вдоль дороги, и листья уже начинали приобретать тот насыщенный золотисто-красный оттенок, который превращает осень в красивую декорацию к чьей-то грустной истории.

Пока я ехал в университет, мысли снова вернулись в Рочестер. К маме. К Джону. К дому, который теперь казался одновременно далёким и слишком близким. И к близнецам. Я усмехнулся, поймав себя на этом.

Чем старше они становились, тем чаще мама начинала говорить о семье, ответственности и о том, что однажды мне придётся помогать. Не сейчас. Не завтра. Когда-нибудь потом. Но этого "потом" было достаточно, чтобы я почувствовал себя частью чужого плана.

И всё же, сидя за рулём и наблюдая, как туман стелется между холмами Итаки, я неожиданно вспомнил их лица. Маленькие. Постоянно меняющиеся. Смешные. Один всегда хмурился во сне, словно решал сложнейшую задачу. Вторая могла улыбнуться посреди ночи без всякой причины. Я не скучал по ним так, как скучают по близким людям после долгой разлуки. Скорее по ощущению дома, частью которого они стали.

Странно. Когда живёшь рядом с людьми, кажется, что они мешают тебе дышать. Когда уезжаешь — понимаешь, что часть воздуха осталась там.

Первая пара прошла по анатомии. Аудитория была почти полной. Профессор говорил спокойно и уверенно, словно человеческое тело было не сложнейшей системой из тысяч взаимосвязанных процессов, а простой инструкцией к бытовому прибору. Я записывал материал машинально.

В какой-то момент заметил, что вместо конспекта рисую на полях блокнота знакомые линии. Длинные волосы. Лёгкий изгиб плеч. Тонкую шею. Я быстро закрыл страницу, но образ никуда не исчез. Девушка из рисунка. Почему-то я вспоминал её всё чаще. И это раздражало. Невозможно скучать по человеку, которого никогда не видел.

Вторая пара была по латинскому языку. В латыни всё казалось честнее. Каждое слово имело своё место. Свой смысл. Свои правила. В отличие от людей. Преподаватель рассказывал о медицинской терминологии, а за окном медленно начинался дождь. Капли стекали по стеклу тонкими дорожками. Серый свет становился ещё мягче. Иногда мне казалось, что Итака специально выглядит так большую часть времени. Будто город создан для людей, которые слишком много думают.

После второй пары я вышел в коридор. Студенты шумели вокруг. Кто-то обсуждал завтрашний праздник. Кто-то уже строил планы на вечер. Я снова поймал себя на ощущении, что нахожусь чуть в стороне от всего этого.

Третья пара была по гистологии. Сам предмет оказался интереснее, чем я ожидал. Преподаватель показывал микроскопические изображения тканей человека, и я действительно слушал. Даже Томас сегодня не пытался меня задеть. Он сидел через несколько рядов впереди и выглядел так, словно драка закончилась для него ровно в тот момент, когда нас развели.

Наверное, нормальные люди именно так и поступают. Я же почему-то продолжал думать об этом. Когда занятие закончилось, я собрал вещи и уже собирался выйти из аудитории, когда меня окликнули.

— Элиот Хоторн?

Я обернулся.

У двери стояла женщина из администрации.

Кажется, я видел её во время регистрации.

— Да?

— Вас просили зайти к декану после занятий.

Что-то неприятно кольнуло внутри. Хотя причина была очевидной. Драка. Конечно. Я кивнул.

— Сейчас?

— Да. Желательно сразу.

Она протянула мне листок с номером кабинета. Поблагодарив её, я вышел в коридор. За окнами продолжал идти дождь. Студенты проходили мимо. Для всех остальных это был обычный день. Для меня — уже нет.

Я поднялся по лестнице на третий этаж административного корпуса. Коридор здесь был заметно тише. Даже воздух казался другим, более официальным.

Номер кабинета приближался с каждым шагом. В кармане лежала визитка профессора Лэнгли. Где-то дома лежал рисунок загадочной девушки. Нейт, вероятно, сейчас снова пытался собрать по кускам собственную жизнь. А я шёл к человеку, который должен был решить последствия моей первой драки в университете.

Наконец я остановился перед нужной дверью. Несколько секунд смотрел на табличку с фамилией. Потом взялся за ручку. И вошёл внутрь.

Я вошёл в кабинет и сразу почувствовал, что разговор будет неприятным. Иногда это становится понятно ещё до того, как человек начинает говорить.

Кабинет был просторным, с большими окнами, выходящими на мокрый университетский двор. Дождь всё ещё моросил, превращая стекло в размытую акварель из серого неба и тёмных деревьев. За массивным столом сидел декан медицинского факультета — доктор Уолтер Бреннан.

Он даже не предложил мне сесть. Сначала. Минуты две он просто перебирал какие-то бумаги, словно я был очередным документом, который случайно положили не в ту папку. Наконец он поднял взгляд.

— Мистер Хоторн.

— Да.

— Садитесь.

Я сел напротив. Он снова посмотрел в бумаги. Потом на меня. Потом снова в бумаги.