Лимеренция

Элиот Хоторн

Лимеренция

ЭЛИОТ ХОТОРНЛИМЕРЕНЦИЯ

Когда весь мир утонет в тишинеИ солнце станет пеплом над землею,Человек исчезнет, словно свет во сне,Оставив вечность мёртвою и злою.Когда твой взгляд стал холоден, как лёд,И ночь легла на мир тяжёлой тенью,Я понял: даже вечность предаёт,Когда душа склоняется к забвенью.Когда погаснет солнце над землёйИ звёздный свод сорвётся в бездну мрака,Любовь останется последнею зарёйНад прахом мира, павшего во знаках.Э.Г. Хоторн

ПРЕДИСЛОВИЕ

Есть чувства, которые не делают человека счастливым. Они делают его зависимым. Иногда самые сильные чувства рождаются не из любви, а из страха быть покинутым.

Я начал писать «Лимеренцию» как историю об одиночестве. О том состоянии, когда человек настолько долго пытается соответствовать чужим ожиданиям, что постепенно перестаёт понимать, где заканчиваются желания других и начинается он сам. Но со временем эта история стала для меня чем-то большим — попыткой исследовать эмоциональную зависимость, привязанность и ту болезненную потребность быть нужным кому-то любой ценой.

Элиот — не идеальный герой. Он часто молчит тогда, когда должен говорить, убегает вместо того, чтобы делать выбор, и слишком сильно цепляется за людей, рядом с которыми чувствует себя менее одиноким. Но именно в этом для меня и заключается его честность. Многие из нас хотя бы раз пытались найти в другом человеке спасение от собственной пустоты.

Эта история о страхе разочаровать семью. О попытке быть «правильным» человеком, когда внутри ты давно чувствуешь себя кем-то другим. О взрослении, которое редко выглядит красиво. И о том, как иногда искусство становится единственным способом остаться честным с самим собой.

Итака в этой истории — не просто город. Это состояние. Пространство между взрослением и страхом перед будущим, между свободой и зависимостью, между любовью и попыткой не потерять себя внутри неё.

Эта книга не пытается дать ответы. Скорее, она задаёт вопросы: можно ли быть любимым, не изменяя себе? Где проходит граница между близостью и зависимостью? И что остаётся от человека, если всю жизнь он был тем, кем его хотели видеть другие?

Спасибо, что открываете эту историю.

Надеюсь, однажды среди её страниц вы узнаете часть себя.

ПРОЛОГ

Иногда я думаю, что у тишины есть собственная температура. Не холод и не тепло — что-то между. Как у воздуха перед грозой, когда небо ещё не решило, станет ли оно разрушением или просто останется небом. В такие моменты кажется, что мир замирает не для того, чтобы отдохнуть, а чтобы прислушаться к самому себе. Я понял это уже потом — когда было поздно отличить, где заканчиваются мои мысли и начинаются чужие.

Тогда я ещё верил, что переезд способен что-то исправить. Что достаточно сменить город, запахи, лица, маршруты — и внутри тоже наступит порядок. Рочестер остался где-то позади, как плохо закрытая дверь, через которую всё равно продолжает тянуть сквозняком. Я называл это началом новой жизни, хотя на самом деле это было просто продолжение старой, только в другом освещении.

Есть места, которые не объясняют себя. Они просто впускают тебя внутрь и наблюдают, как ты постепенно перестаёшь быть тем, кем приехал. Я не сразу заметил, когда это началось со мной. Сначала — люди. Их голоса, слишком близкие и слишком лёгкие, как будто они знают друг друга дольше, чем существует этот город. Потом — дом, в котором я жил, наполненный чужими шагами и чужим смехом. Потом — ночь, которая не заканчивалась даже тогда, когда все уже спали, потому что внизу продолжала жить чья-то чужая реальность. И где-то между этим появилось ощущение, которому я не мог дать имя. Это было не просто одиночество. И не просто привязанность. Это было что-то, что постепенно начинало занимать всё пространство внутри, как свет, который нельзя выключить, даже если закрыть глаза.

Иногда мне кажется, что всё началось с одного взгляда. С одного голоса в нужный момент. С ощущения, что тебя наконец-то заметили в мире, который давно научился проходить мимо. А иногда — что ничего не начиналось вовсе. Просто однажды я перестал быть наблюдателем и стал частью чего-то, что нельзя контролировать.

Я стоял у окна и смотрел, как дождь превращает улицы в размытые линии. Где-то далеко горели огни — не как обещание, а как вопрос без ответа. И в этот момент мне впервые показалось, что, если я сейчас исчезну, мир не заметит разницы. Но именно в таких мыслях и начинается то, что потом невозможно остановить. Потому что исчезновение — это тоже форма присутствия. И иногда самая опасная.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЧЕРНЫЙ ВХОД

«Сердце человека обдумывает свой путь, но Господь управляет шествием его.»

— Книга Притчей Соломоновых 16:9

Я никогда не любил прощания. Наверное, поэтому в то утро почти не смотрел в окно, когда мы выезжали из Рочестера.

Мама — Мэри — сидела впереди рядом с Джоном и время от времени оборачивалась ко мне. Она пыталась вести себя так, словно всё было нормально. Словно её единственный сын не уезжал из дома впервые в жизни. Она говорила о расписании занятий, о медицинском факультете, о том, как быстро пролетят четыре года. Мэри старалась выглядеть спокойной. Получалось довольно плохо. Каждые несколько минут она начинала говорить о медицинском факультете, о лекциях, о моих перспективах. Будто повторяла всё это не для меня, а для самой себя.

— Ты не забыл документы? — спросила она.

— Нет.

— А ноутбук?

— Нет.

— Ты меня вообще слушаешь? — спросила мама.

— Конечно.

Это была ложь.

Деревья вдоль дорог были такими густыми, что местами казалось, будто город вырос прямо посреди леса. Странное место для начала новой жизни. Идеальное место для побега.

— Красиво, правда? — спросила мама.

Я посмотрел в окно. Капли дождя стекали по стеклу, размывая очертания домов.

— Наверное.

Она вздохнула. Мой талант разочаровывать людей никуда не делся даже в день переезда. Я отвечал односложно. Не потому, что злился. Просто любое лишнее слово могло превратить этот день в очередной спор. А спорить я устал ещё несколько лет назад. Я снова отвернулся к окну. За стеклом проплывали мокрые деревья. Старые фермы. Редкие заправки. Низкие холмы. В сером свете дня всё выглядело немного призрачным. Будто мир существовал где-то между сном и реальностью.

Чем дальше мы уезжали от Рочестера, тем легче становилось дышать. От этого я чувствовал себя виноватым. Мама наверняка решила бы, что я переживаю из-за переезда. На самом деле я переживал только потому, что был слишком рад ему.

Отчим молча вёл машину. Иногда мне казалось, что Джон понимает меня лучше, чем мама. Он никогда не пытался убедить меня полюбить медицину. Никогда не рассказывал, каким должно быть моё будущее. Просто позволял существовать рядом. И за это я был ему благодарен.

— Ты волнуешься? — спросила мама.

Я пожал плечами. Волновался ли я? Наверное. Но не из-за университета. Не из-за экзаменов. И даже не из-за того, что мне предстояло жить с совершенно незнакомым человеком. Меня пугало другое. Что если после всех этих лет ожидания свобода окажется не такой, как я представлял?

Это место совсем не походило на Рочестер. Оно казалось старше и тише, словно хранило какие-то секреты. Может быть, именно поэтому мне сразу понравилось. В Итаке было что-то дикое. Что-то не до конца приручённое людьми.

Машина медленно спустилась по улице, окружённой клёнами. Ветер срывал листья с ветвей. Они кружились в воздухе, прилипали к мокрому асфальту и исчезали под колёсами. Дома выглядывали из-за деревьев. Большинство из них были старыми. С потемневшими крышами и широкими верандами. С окнами, в которых горел тёплый жёлтый свет. Будто весь город пытался спрятаться от дождя.

— Вот здесь, — сказала мама.

Я поднял голову. Дом оказался почти таким, каким я представлял студенческое жильё. Старый двухэтажный дом стоял чуть в стороне от дороги. Белые стены выглядели серыми под пасмурным небом. На крыше тихо барабанил дождь. Во дворе рос огромный клён. Его ветви тянулись над домом, словно защищая его от непогоды. Я смотрел на него дольше, чем следовало. Странно. Это был просто дом, но именно здесь начиналась моя новая жизнь. От этой мысли внутри что-то сжалось.

Дверь открылась раньше, чем мы успели подойти. На крыльцо вышел парень лет двадцати. Высокий. Тёмные волосы были слегка влажными, словно он только что вышел из душа. Он засунул руки в карманы толстовки и посмотрел сначала на маму, потом на меня. Без особого интереса, без любопытства.

— Элиот? — спросил он.

— Да.

Он кивнул.

— Я Нейт.

И после короткой паузы добавил:

— Твоя комната наверху.

Вот и всё знакомство. Почему-то это сразу вызвало у меня симпатию. Нейт не задавал вопросов. Не пытался казаться дружелюбнее, чем был. Он посмотрел на чемоданы.

— Можете занести вещи. Комната готова.

Мама улыбнулась так, словно только что убедилась, что меня оставляют в надёжных руках.

Я поднял свой чемодан и вошёл в дом. Внутри пахло деревом, кофе и дождём, который жильцы занесли на одежде. Дом оказался намного уютнее, чем я ожидал. Моя комната находилась на втором этаже. Небольшая. Светлые стены, письменный стол у окна. Я поставил чемодан на пол и подошёл к окну. За стеклом качались мокрые ветви клёна. Где-то вдали шумел ветер. Я вдруг понял, что это моя последняя ночь между двумя жизнями. Ещё не совсем свободен. Но уже не дома.

Вечером мама настояла на том, чтобы мы поужинали вместе. Мы сидели на кухне Нейта. Мэри задавала вопросы. Джон рассказывал истории с работы. Нейт больше слушал, чем говорил. Я почти не участвовал в разговоре, чувствовал себя странно. Словно наблюдал за собственной жизнью со стороны. Позже вечером Нейт поднялся к себе, а Джон вышел на веранду ответить на звонок. Мы с мамой остались на кухне вдвоём. За окном всё ещё шёл дождь. Жёлтый свет над столом делал комнату уютнее, чем она была на самом деле.

Мэри обвела взглядом кухню и улыбнулась.

— Мне здесь нравится.

— Ты же здесь не живёшь.

Улыбка слегка дрогнула.

— Элиот.

— Что?

Она вздохнула.

— Я просто рада за тебя.

Я посмотрел в окно. По стеклу медленно скользили капли дождя.

— Конечно.

— Что это значит?

— Ничего.

— Это звучало как "нечего".

Я пожал плечами. Мама несколько секунд молчала.

— Ты всё ещё злишься на меня из-за медицинского?

Я тихо усмехнулся.

— А должен был уже перестать?

— Я хочу для тебя лучшего.

Эту фразу я слышал столько раз, что мог произнести её раньше неё.

— Знаю.

— Правда, Элиот. Ты умный. У тебя есть способности. Через несколько лет ты поймёшь, что я была права.

Я опустил взгляд на кружку. Интересно, замечала ли она когда-нибудь, что все её аргументы всегда заканчивались тем, что права оказывается она.

— Возможно.

— Возможно?

— Кто знает. Может быть, через несколько лет я стану выдающимся хирургом и буду благодарить тебя за то, что ты решила мою жизнь за меня.

Мама нахмурилась.

— Я не решала твою жизнь.

— Конечно нет.

Она сразу поняла по моему голосу, что именно я имею в виду. Повисла тишина.

— Я люблю тебя, — тихо сказала мама.

Это было нечестно. Потому что после таких слов невозможно продолжать злиться. Я провёл рукой по волосам и отвёл взгляд.

— Я знаю.

— И я горжусь тобой.

Я медленно кивнул.

— Спасибо.

Мэри улыбнулась. Наверное, решила, что разговор закончился хорошо. А может быть, ей просто хотелось в это верить. Она всегда хотела для меня лучшего. Проблема была только в том, что её «лучшее» и моё никогда не совпадали. Через несколько часов она уедет обратно в Рочестер. И впервые за всю мою жизнь между нами будет расстояние, которое нельзя преодолеть одним окриком из соседней комнаты. От этой мысли мне стало легче.

Я проснулся раньше будильника. Несколько секунд просто лежал, глядя в незнакомый потолок и пытаясь понять, где нахожусь. Потом вспомнил. Итака. Новый дом. Новая жизнь. Я подошёл к окну и отодвинул занавеску. Мокрые ветви деревьев покачивались под ветром. Серое небо нависало над крышами домов. Где-то вдалеке туман стелился между холмами. Город выглядел так, будто ещё не проснулся. Я спустился вниз, запах кофе привёл меня на кухню. Мэри уже сидела за столом с кружкой в руках. Джон складывал что-то в дорожную сумку. При виде меня мама сразу улыбнулась. Слишком широко, так улыбаются люди, которые изо всех сил стараются не грустить.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Как спалось?

— Нормально.

Она кивнула, наверное, ожидала большего ответа. Но за восемнадцать лет должна была привыкнуть. Несколько минут мы завтракали почти молча. Кофемашина тихо гудела на кухонной стойке. Дом поскрипывал от ветра. Наконец Джон посмотрел на часы.

— Нам пора.

В груди что-то неприятно дрогнуло. Я не хотел, чтобы они остались. Просто некоторые моменты выглядят иначе, пока не становятся реальностью. Мама поднялась первой.

— Ну. . .

Я уже знал этот тон. Тон прощания. Она подошла ко мне и крепко обняла. Слишком крепко.

— Звони мне.

— Хорошо.

— Нет, правда звони.

— Хорошо.

— Каждый день.

— Мам.

— Что?

— Я переехал в другой город. Не на Марс.

Джон тихо усмехнулся. Мама бросила на него недовольный взгляд.

— Просто береги себя, ладно? — сказала она.

На этот раз без нравоучений. И, к счастью, без разговоров о медицинском. Просто мама.

— Буду.

Она кивнула и наконец отпустила меня. Через несколько минут их машина скрылась за поворотом. Я ещё некоторое время стоял на крыльце. Красные задние огни исчезли среди деревьев. И наступила тишина, настоящая. Впервые за много лет рядом не было никого, кто знал бы меня всю жизнь. Странно. Я думал, что почувствую свободу, но вместо этого ощущалась пустота.

— Обычно это проходит через пару дней.

Я обернулся. Нейт стоял в дверях с кружкой кофе. На нём были серые спортивные штаны и тёмная толстовка. Выглядел он так, словно уже давно проснулся.

— Что проходит?

— Момент, когда понимаешь, что родители действительно уехали.

Я невольно усмехнулся.

— Ты эксперт?

— Два года назад выглядел примерно так же.

Он сделал глоток кофе.

— Заходи. На улице холодно.

Мы вернулись на кухню. Дождь продолжал стучать по окнам. Нейт устроился напротив меня. Несколько секунд он молчал.

— Ну что, первокурсник.

— Звучит как оскорбление.

— Немного так и есть.

Я впервые заметил намёк на улыбку.

— Медицинский?

— Да.

— А вот это уже точно оскорбление.

Я поднял бровь.

— Ты тоже там учишься.

— Именно поэтому и соболезную.

Я рассмеялся. Впервые с момента приезда. Нейт выглядел довольным собой.

— Третий курс, — сказал он. — Так что, если потеряешься в кампусе или решишь, что анатомия придумана дьяволом, можешь обращаться.

— Только анатомия?

— Нет. Ещё биохимия. И физиология. И примерно половина преподавателей.

— Обнадёживает.

— Зато город хороший.

— Пока не понял.

— Поймёшь.

Нейт откинулся на спинку стула.

— Итака странная. Здесь либо влюбляешься в неё через месяц, либо ненавидишь до выпуска.

— А ты?

Он ненадолго задумался.

— Сначала ненавидел.

— А сейчас?

— Сейчас уже не представляю, где ещё хотел бы жить.

Я снова посмотрел в окно. Серое небо. Туман над холмами. Бесконечный дождь. Странно, но я начинал понимать, что он имеет в виду.

— Сегодня покажу тебе кампус, — сказал Нейт.

— Бесплатно?

— Пока да.

— Щедро.

— Не привыкай.

Я улыбнулся. И впервые с момента приезда Итака перестала казаться совсем чужой.

Форд Нейта выглядел так, будто пережил несколько поколений студентов. Тёмно-синий, местами выцветший, с небольшим пятном ржавчины над задним колесом и трещиной на приборной панели. Когда двигатель завёлся, машина издала звук, напоминающий усталый вздох.

— Не смотри так, — сказал Нейт, заметив мой взгляд. — Она чувствует осуждение.

— Она?

— Конечно. Её зовут Бетти.

— Ты дал имя машине?

— Не все способны понять настоящую любовь.

Я покачал головой.

— Уже начинаю жалеть, что переехал сюда.

Нейт усмехнулся и выехал на дорогу. Город медленно проплывал за окном. Мокрые улицы, кофейни, книжные магазины. Старые кирпичные здания. Дождь наконец закончился, но небо оставалось серым. Словно кто-то забыл включить цвет.

— Так ты всегда хотел стать врачом? — неожиданно спросил Нейт.

Я рассмеялся. Настолько искренне, что он сразу всё понял.

— Плохой вопрос?

— Очень.

— Значит нет.

— Значит нет.

Некоторое время мы ехали молча.

— Тогда чего ты хотел?

Я смотрел в окно. На студентов, переходящих улицу. На велосипедистов. На мокрые витрины магазинов.

— Не знаю.

Это была ложь. Я знал. Просто редко говорил об этом вслух.

— Рисовать.

Нейт повернул голову.

— Что?

— Я рисую.

— Типа иногда рисуешь?

— Типа постоянно рисую.

Он присвистнул.

— Интересно.

— Не особо.

— Нет, правда интересно.

Я пожал плечами.

— Это просто хобби.

— Если бы это было просто хобби, ты бы сейчас так не смотрел в окно.

Я ничего не ответил. Потому что он оказался прав. Машина остановилась на красном светофоре. Нейт постучал пальцами по рулю.

— Семья знает?

— Конечно.

— И что думают?

— Думают, что художники не оплачивают ипотеку.

— А.

— Именно.

Светофор переключился. Мы поехали дальше.

— Родители помогают тебе деньгами? — спросил Нейт.

— Пока да.

— Тебя это напрягает?

Я усмехнулся.

— Немного.

— Почему?

Я задумался, но ответ был очевидным.

— Потому что, если берёшь деньги, получается, что должен.

— Не всегда.

— В моей семье всегда.

Нейт понимающе кивнул.

— Хочешь стать независимым?

— Хочу перестать чувствовать себя проектом.

Он некоторое время молчал.

— Тогда зарабатывай сам.

— Легко сказать.

— Ты художник.

— И что?

— В университете постоянно работают разные кружки и факультативы.

Я нахмурился.

— К чему ты клонишь?

— Ты мог бы вести занятия по рисованию.

Я чуть не рассмеялся.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нет.

— Убедительно.

— Нейт, я не настолько хорош.

— Откуда знаешь?

— Просто знаю.

— Показывал кому-нибудь работы?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

Я отвернулся к окну. Ненавидел этот вопрос. Потому что у меня не было ответа. Только уверенность. Глухая и привычная. Та, что появляется после многих лет чужих ожиданий.

— Поверь, это плохая идея.

— Если ты так говоришь.

Он не спорил. Но почему-то мне показалось, что разговор ещё не закончен.

Через десять минут мы подъехали к университету. Кампус оказался огромнее, чем я ожидал. Красивые старые здания поднимались среди деревьев. Студенты шли по дорожкам с рюкзаками и стаканами кофе. Повсюду слышались разговоры. Я почувствовал себя чужим. Нейт показал, где находится регистрация.

— Увидимся вечером.

— Если я не потеряюсь.

— Потеряешься.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Он уехал, а я остался один среди сотен незнакомых людей.

В регистрационном центре было шумно. Сотни голосов смешивались в один непрерывный гул. Повсюду стояли первокурсники с папками документов, рюкзаками и одинаково растерянными лицами. Я занял очередь к одному из столов и стал ждать.

За столом сидела женщина лет пятидесяти в очках на тонкой цепочке. Её светлые волосы были собраны в аккуратный пучок, а движения выглядели настолько отработанными, словно она регистрировала студентов уже лет двадцать подряд. Когда подошла моя очередь, она улыбнулась. Не дежурно. По-настоящему.

— Доброе утро. Имя?

— Элиот Хоторн.

Она быстро нашла что-то в компьютере.

— Рочестер, верно?

Я удивлённо посмотрел на неё.

— Да.

— Я узнаю этот взгляд.

— Какой именно?

— Взгляд человека, который ещё не понял, совершил лучшую ошибку в своей жизни или худшую.

Я невольно усмехнулся. Женщина довольно кивнула.

— Вот видите. Обычно студенты либо смеются, либо смотрят на меня так, будто хотят перевестись обратно домой.

— Пока не решил.

— Это честный ответ.

Она напечатала несколько строк и протянула мне пластиковую карточку.

— Ваш студенческий билет. Постарайтесь не потерять его в первую же неделю.

— Это распространённая проблема?

— Намного чаще, чем хотелось бы.

Я убрал карточку в карман. Миссис Беннет продолжила просматривать мои документы.

— Медицинский факультет.

Почему-то именно эти слова снова вызвали неприятное ощущение. Словно кто-то напомнил мне о чужой мечте.

— Да.

Она подняла взгляд.

— Не слишком счастливый тон для будущего врача.

Я помедлил.

— Наверное, просто устал после переезда.

Женщина посмотрела на меня чуть внимательнее. Мне показалось, что она поняла больше, чем я хотел показать.

— Позвольте дать совет, Элиот.

— Хорошо.

— Не пытайтесь решить всю свою жизнь в первый семестр.

Я моргнул.

— Что?

— Каждый год приезжают студенты, уверенные, что обязаны немедленно понять своё предназначение. Через месяц половина из них в панике.

Она улыбнулась.

— Вам восемнадцать. У вас есть время.

Если бы моя мама услышала это, её, наверное, хватил бы удар.

— Спасибо.

— И ещё.

Она достала из стопки буклетов один листок.

— В университете много художественных кружков.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— Почему именно художественных?

— Потому что в анкете абитуриента вы указали рисование как главное увлечение.

Чёрт. Я совсем забыл про ту анкету.

— Иногда полезно заниматься чем-то кроме учёбы.

— Даже будущим врачам?

— Особенно будущим врачам.

Я взял буклет, сложил пополам и убрал в рюкзак, даже не читая.

Женщина заметила это.

— Не собираетесь смотреть?

— Скорее всего нет.

— Тогда сохраните хотя бы на случай, если передумаете.

Я пожал плечами.

— Посмотрим.

Она поставила последнюю отметку в документах и протянула мне расписание.

— Добро пожаловать в Итаку, штат Нью-Йорк Элиот.

Я взял бумаги.

— Спасибо.

— И ещё кое-что.

Я остановился.

— Да?

— Постарайтесь всё-таки с кем-нибудь познакомиться сегодня.

Я посмотрел на шумный зал за её спиной. На десятки незнакомых лиц. На группы студентов, которые уже смеялись вместе так, словно знали друг друга много лет.

— Не обещаю.

Женщина рассмеялась.

— Почему-то именно такой ответ я и ожидала.

Когда я вышел из-за стола, её улыбка всё ещё оставалась у меня в памяти. Странно. Она знала меня меньше пяти минут. И всё же оказалась ближе к пониманию того, кто я такой, чем многие люди за последние несколько лет.

У входа в лекционный корпус было людно. Студенты стояли группами, смеялись, спорили о расписании, кофе и преподавателях, которых я ещё даже не видел. Я прошёл внутрь и сел ближе к середине аудитории. Не слишком впереди. Так, чтобы можно было исчезнуть среди людей, если вдруг понадобится.

Первая лекция была по биологии. Преподаватель говорил быстро, уверенно, будто мы уже должны знать всё, о чём он рассказывает. Слайды сменялись один за другим, и к середине занятия я поймал себя на том, что просто смотрю на экран, не успевая за смыслом.

Рядом кто-то шептался.

— Ты понял, что он сказал?

— Вообще нет.

— Отлично, я думал, это только я.

Я не вмешался в разговор. Просто сделал вид, что записываю. Хотя на самом деле просто выводил на листе линии. Почти автоматически.

Вторая пара была химия. Здесь было хуже. Преподаватель говорил ещё быстрее. Формулы на доске появлялись одна за другой, как будто кто-то пытался за минуту уместить целый год. Я смотрел на них и чувствовал странное раздражение. Не из-за сложности. Из-за того, что это всё казалось слишком… правильным. Словно жизнь можно разложить на формулы, реакции и предсказуемые результаты.

— Это будет в экзамене, — сказал преподаватель, не поднимая глаз.

Кто-то вздохнул. Кто-то тихо выругался. Я тоже вздохнул. Только внутри.

На перемене я вышел в коридор. Студенты стояли у стен, листали телефоны, ели что-то из бумажных пакетов, смеялись.

Один парень попытался завязать разговор: