Лимеренция

— Ты тоже с биофака?

Я посмотрел на него.

— Да.

— Круто. Я Майкл.

Пауза. Я кивнул.

— Элиот.

Он улыбнулся так, будто сейчас начнётся дружба.

— Откуда ты?

— Рочестер.

— О, серьёзно? Я там был пару раз.

— Понятно.

Ещё одна пауза. Он ждал продолжения. Но я не продолжил.

— Ну, увидимся ещё.

— Возможно.

И он ушёл. Я остался стоять у стены. Следующая пара была анатомия. Самая худшая. В аудитории пахло дезинфекцией и чем-то металлическим. Преподаватель включил презентацию с изображениями костей и мышц, и говорил о теле так, будто это не человек, а схема. Я поймал себя на мысли, что раньше рисовал это иначе. Не правильно. Но живее. И впервые за день почувствовал раздражение сильнее обычного.

После пары я вышел одним из последних. Снаружи шёл мелкий дождь. Я стоял под навесом, наблюдая, как студенты расходятся по кампусу маленькими группами. Все куда-то шли. Все с кем-то. Я — нет.

Нейт должен был забрать меня после занятий. Он сам так сказал утром: «Встретимся, подкину домой». Я стоял у входа и время от времени проверял телефон. Сообщений не было. Я ждал ещё десять минут. Но Нейт не приехал. Привычное спокойное разочарование, как будто мир просто подтвердил правило: не стоит рассчитывать на то, что тебе пообещали.

Я сунул руки в карманы и пошёл пешком. Итака выглядела иначе, когда идёшь по ней один. Не как университетский город. Скорее как место, которое живёт своей жизнью и не замечает тебя. Мокрый асфальт отражал свет витрин. Люди заходили и выходили из магазинов, не задерживая взгляда. Деревья вдоль улиц качались под ветром, и листья прилипали к тротуару, как будто тоже устали двигаться.

Я не сразу понял, когда свернул к кофейне. Просто заметил тёплый свет внутри и решил зайти. Кофейня была небольшой. Деревянные столы, старые лампы. Запах кофе, который будто держал всё помещение в равновесии.

Я взял напиток и сел у окна. На стекле медленно стекали капли дождя.

— Ты выглядишь так, будто выбираешь между сном и бегством, — сказал голос рядом.

Я поднял взгляд. Парень за соседним столиком держал в руках стакан и смотрел на меня без особого интереса, но и без равнодушия.

— Просто устал, — ответил я.

Он усмехнулся.

— В Итаке это почти диагноз.

Я чуть заметно кивнул.

— Ты здесь учишься?

— Нет, — он покачал головой. — Я больше зависаю. Работаю иногда в музыкальном магазине. Играю на басу.

— Бас-гитара?

— Ага.

Он сделал глоток кофе.

— В городе либо ты студент, либо ты пытаешься не стать студентом.

— И что лучше?

Он задумался.

— Оба варианта одинаково сомнительные.

Я усмехнулся. Он заметил это.

— Ты не отсюда.

— Да.

— Первокурсник?

— Медицинский.

— Сочувствую.

— Уже слышал сегодня.

Он кивнул.

— Логично.

Некоторое время мы молчали. Снаружи дождь усилился.

— А ты чем занимаешься, кроме баса? — спросил я.

Он посмотрел в окно.

— Рисую.

Я повернул голову.

— Правда?

— Иногда.

Он пожал плечами.

— Но это ничего серьёзного.

— Почему?

Он усмехнулся так, будто вопрос был наивным.

— Потому что искусство не кормит.

Я посмотрел на его руки. На пальцы, которые слегка постукивали по стакану, будто отрабатывали невидимый ритм.

— Ты в это не веришь? — спросил я.

— В живопись? — он покачал головой. — Нет. Это просто способ убить время.

Я не ответил. Потому что эта фраза задела сильнее, чем должна была.

— А ты? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Я пытаюсь понять, что рисование — это не просто способ убить время.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее. Но спорить не стал.

— Тогда тебе повезло больше, чем мне.

Я допил кофе и поставил стакан на стол.

— Может быть.

Когда я вышел из кофейни, дождь почти прекратился. Город выглядел чище. Холоднее.

Я достал телефон. На экране было сообщение от Мэри.

«Как первый день? Ты поел?»

Я долго смотрел на экран. Потом набрал ответ.

«Нормально. Да.»

Разговоры всегда заканчиваются одинаково.

На выходе из улицы я свернул к дому. И только тогда понял, что что-то изменилось. Перед домом стояли три машины. Чужие. Одна из них была слишком дорогой для этого района. Я остановился на секунду. Потом медленно пошёл дальше. Итака снова стала ощущаться иначе. Как будто день ещё не закончился. Просто перешёл в следующую главу.

Когда я подошёл к дому, музыка уже была слышна с улицы — глухая, вибрирующая, будто сам воздух вокруг дома был наполнен чужим ритмом, и чем ближе я подходил к двери, тем сильнее становилось ощущение, что я возвращаюсь не туда, где живу, а в место, которое на время заняли другие люди.

Я открыл дверь, и шум буквально ударил в лицо: смех, голоса, музыка, стеклянный звон бутылок, и всё это сливалось в одно тяжёлое, живое движение, в котором не было ни одного спокойного угла.

В гостиной было четверо человек, может больше — я не сразу понял, потому что они постоянно двигались: кто-то сидел на полу, кто-то на диване, кто-то стоял у стола, и все они говорили одновременно, словно пытались перекричать не только музыку, но и сам дом. Запах пива и мокрой одежды смешивался с чем-то сладким и приторным, и от этого становилось только более чуждо, как будто воздух здесь больше не принадлежал обычному вечеру.

Нейт заметил меня почти сразу. Он стоял у кухни, опираясь на столешницу, и на секунду просто посмотрел в мою сторону, как будто проверяя, действительно ли я здесь, а потом взял бутылку и подошёл ближе.

— Возьми, — сказал он спокойно, протягивая её мне так, будто это было чем-то очевидным.

Я посмотрел на бутылку, потом на него.

— Нет, спасибо.

Он чуть усмехнулся, но без настоящего тепла.

— Расслабься. Просто вечер.

— Я не пью.

На мгновение между нами повисла пауза, которая почти терялась в общем шуме, но для меня она почему-то была слишком заметной.

— Сегодня можно, — сказал он мягче, но настойчиво.

— Сегодня — нет, — ответил я.

Он пожал плечами, словно принял это как странную особенность, но не как границу, которую стоит уважать.

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Закрытый.

Я не ответил сразу, потому что не знал, как объяснить, что дело не в закрытости, а в том, что я просто не чувствую себя здесь частью этого шума.

— Я просто не хочу, — сказал я наконец.

Он кивнул, но взгляд у него стал чуть холоднее, как будто что-то между нами сдвинулось, хоть и почти незаметно.

Я поднялся наверх, и уже на лестнице шум стал глуше, но не исчез — он просто теперь жил в стенах дома, в полу, в дверях, в каждой щели, из которой просачивались чужие голоса. Ночь не становилась тише. Она просто меняла форму. Иногда смех резко обрывался, иногда вспыхивал снова, кто-то хлопал дверью, кто-то спорил, и казалось, что дом постепенно теряет границы между комнатами и людьми внутри него.

Позднее я услышал звук, который выбивался из всего этого — резкий, тяжёлый, как падение чего-то стеклянного или металлического, а затем голос, уже не весёлый, а раздражённый, и через несколько секунд — короткая, неровная вспышка драки, после которой всё оборвалось так же внезапно, как началось.

И снова осталась тишина. Но она была неправильной. Слишком плотной, слишком тяжёлой, будто дом просто затаил дыхание. Я лежал в темноте и смотрел в потолок, слушая, как где-то внизу медленно остывает чужая ночь, и впервые за всё время ясно понял, что всё оказалось гораздо сложнее, чем я себе представлял, потому что этот дом не был временной остановкой — он был частью той же хаотичной реальности, от которой я думал, что уехал. И тогда во мне появилась чёткая, почти холодная мысль: я не хочу оставаться здесь надолго. Мне нужно заработать деньги и уйти. Как можно скорее.

Я вспомнил разговор о рисовании, о кружке при университете, и на секунду внутри что-то слабо ожило, как свет, который ещё не успел погаснуть, но теперь я уже не был уверен, что могу доверить это Нейту. Слишком много шума. Слишком мало контроля.

И тогда я вспомнил парня из кофейни. Его голос, спокойный и немного уставший, как будто он уже давно принял этот город таким, какой он есть. Я не знал его имени. Не знал, где его искать. Только одно место. Кофейню. И этого было достаточно, чтобы на следующий день я решил вернуться туда снова.

Перед тем как лечь, я долго лежал в темноте, слушая, как дом постепенно затихает после ночного хаоса, и в какой-то момент понял, что тишина здесь не приходит сразу — она как будто сначала осторожно проверяет, можно ли ей вообще войти.

Я взял телефон. Палец завис над контактом двоюродной сестры.

Кейтлин.

Мы не разговаривали нормально уже довольно давно, не потому что поссорились, а просто потому, что жизнь у неё двигалась в сторону, в которой для меня оставалось всё меньше места: работа, планы, её новый жених — Эндрю Коллинз, о котором мама говорила с одобрением, будто он уже стал частью семьи.

Я всё-таки нажал вызов.

Гудки тянулись долго, и я уже почти решил, что она не ответит, но потом раздался её голос — немного усталый, но привычно тёплый.

— Элиот? Всё в порядке?

Фон у неё был живой: какие-то голоса, тихий смех, музыка на заднем плане.

— Да, — сказал я после паузы. — Просто… решил позвонить.

— Ты сейчас в Итаке, да?

— Да.

Она на секунду замолчала, как будто мысленно отметила это где-то между делами.

— Ну как тебе? Университет? Общежитие?

Я посмотрел в потолок, который в темноте казался почти серым.

— Нормально, — ответил я. — Просто… много всего.

— В смысле?

Я мог бы рассказать. Про дом. Про Нейта. Про шум, драку, чужих людей, которые заполняют пространство быстрее, чем ты успеваешь к нему привыкнуть. Но я уже слышал по её голосу, что она где-то далеко — не только физически, но и по вниманию.

— Ничего важного, — сказал я вместо этого.

— Понятно, — она мягко вздохнула, и в этом вздохе было что-то занятое, почти рассеянное. — Слушай, Эндрю сейчас зовёт, мы как раз обсуждаем свадьбу… ты же понимаешь, да?

Я понял.

— Да, конечно.

— Ты справишься там, хорошо? Просто учись и не зацикливайся. Всё будет нормально.

Её слова звучали правильно. Как то, что нужно сказать в такой ситуации. Но не как то, что действительно касается тебя.

— Ага, — ответил я. — Хорошо.

— Ладно, я потом сама позвоню. Береги себя.

— И ты.

Она уже отключилась, не заметив паузы в моём голосе.

Я ещё некоторое время держал телефон в руке, пока экран не погас, и в темноте комнаты стало ещё тише. Потом я просто лежал, глядя в потолок, пытаясь уснуть, но сон не приходил, как будто город за окном продолжал жить внутри дома, даже когда всё уже затихло.

В какой-то момент я поднялся, достал блокнот и сел на край кровати. Рука двигалась почти автоматически. Я не думал о композиции или деталях — просто рисовал Итаку такой, какой видел её сегодня: мокрые улицы, тёмные деревья, свет кофейни, силуэты студентов, растворяющиеся в сером воздухе, и дом, в котором я сейчас находился, как точку, не принадлежащую ни к чему. Линии ложились спокойно, одна за другой, и постепенно внутри становилось тише, как будто рисунок забирал в себя всё, что не давало заснуть.

Когда я закончил, я даже не убрал блокнот. Просто положил его рядом и снова лёг. И на этот раз сон пришёл почти сразу, как будто город, который я только что нарисовал, наконец отпустил меня хотя бы на несколько часов.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПРИВЫЧКА

«Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?»

— Евангелие от Марка 8:36

Утро пришло тихо, но это была не та тишина, которая успокаивает, а скорее та, что просто временно скрывает то, что происходило ночью. Я ещё не успел окончательно проснуться, когда дверь в комнату приоткрылась, и в проёме появился Нейт. Он выглядел так, будто не спал вовсе: помятый, с тяжёлым взглядом, в котором было что-то между усталостью и раздражением на самого себя, и на секунду мне даже показалось, что он постарел за одну ночь.

— Ты уже не спишь? — спросил он, хотя ответ был очевиден.

— Теперь уже нет.

Он вошёл внутрь, но не закрыл дверь сразу, будто не был уверен, имеет ли он право здесь задерживаться.

— Слушай… про вчера, — начал он после паузы, опуская взгляд. — Это выглядело хуже, чем было на самом деле.

Я ничего не ответил, просто сел на кровати, наблюдая за ним. Нейт провёл рукой по лицу, задержался пальцами на переносице, как будто пытался собрать мысли в одну линию.

— Иногда у меня такое ощущение, что я зарабатываю слишком много для человека, который всё ещё не понял, как с этим жить, — сказал он тише. — Как будто деньги перестают быть чем-то нейтральным и начинают менять то, что вокруг тебя происходит.

Я посмотрел на него внимательнее.

— И как ты их зарабатываешь?

Он сразу не ответил. И в этой паузе было больше смысла, чем в словах.

— Это не то, о чём я хочу говорить сейчас, — сказал он наконец.

— Тогда зачем ты вообще начал?

Нейт слегка усмехнулся, но без привычной уверенности.

— Потому что хотел объяснить, что я не… такой.

— Какой?

Он поднял на меня взгляд, и в нём впервые за всё время появилось что-то почти уязвимое.

— Как вчера. Потерянный.

Я медленно кивнул.

— Вчера был не случайный вечер, Нейт. Это был твой дом.

Он на секунду замолчал, потом кивнул так, будто эта фраза задела сильнее, чем он ожидал.

— Да, — признал он. — Я знаю.

Тишина повисла плотнее, чем шум прошлого вечера, хотя сейчас не было ни музыки, ни людей, ни бутылок — только утро и два человека, которые вдруг слишком ясно увидели, что между ними нет понимания, которое казалось очевидным ещё вчера.

— Вчера был только алкоголь? — спросил я наконец.

Нейт медленно выдохнул, словно выбирая ответ не по правде, а по тому, насколько он разрушит то, что ещё можно сохранить.

— Да, — сказал он. — Только алкоголь.

Я отвёл взгляд к окну.

— У меня был дядя, — сказал я после паузы. — Он всегда говорил то же самое. Что это просто способ расслабиться, что он всё контролирует. Он умер, так и не признав, что контроля не было.

Нейт не перебил. И даже не пытался спорить. Это было важнее любого ответа.

— Я не хочу, чтобы это повторялось здесь, — добавил я тише.

— Не повторится, — сказал он сразу, но потом добавил уже менее уверенно: — Я постараюсь.

Я посмотрел на него.

— “Постараюсь” — это не очень надёжно звучит.

Он кивнул, принимая удар.

— Тогда скажи, что тебе нужно, чтобы ты мне поверил.

Я помолчал. Потому что правильного ответа не было.

— Мне не нужно, чтобы ты был идеальным, — сказал я наконец. — Мне нужно, чтобы ты был предсказуемым.

Эта фраза повисла в комнате тяжелее остальных. Нейт медленно кивнул.

— Я понял.

Он сделал паузу и, будто пытаясь вернуть разговор к чему-то более живому, добавил:

— Сегодня вечером моя девушка будет дома. Я хотел, чтобы вы познакомились.

Я поднял взгляд.

— Зачем?

— Потому что… она лучше объяснит тебе, кто я. Или каким я бываю, когда не всё идёт вниз.

Я чуть нахмурился.

— Ты сам не можешь?

Он усмехнулся.

— Похоже, нет.

И в этой улыбке не было защиты, только признание.

Я встал, взял сумку, будто разговор уже закончился.

— Ладно.

— Ладно? — переспросил он.

— Ладно, — повторил я спокойнее, чем чувствовал.

Нейт кивнул, но не выглядел уверенным, что это “ладно” означает то же самое для нас обоих.

Я вышел из комнаты, не оглядываясь, и только на улице понял, что впервые за всё время в этом доме я не чувствую ни дома, ни безопасности — только временность, которая начинает становиться слишком заметной, чтобы её игнорировать.

Когда я вышел из дома, воздух показался мне холоднее, чем обычно, хотя, возможно, дело было не в погоде, а в том, что после разговора с Нейтом всё вокруг стало восприниматься иначе — более ясно, более резко, без привычной иллюзии стабильности. Я шёл в сторону университета, смешиваясь с потоком студентов, и впервые за последние дни у меня было чёткое ощущение, что путь к свободе, о которой я думал с момента отъезда из Рочестера, не будет ни быстрым, ни простым, и что между мной и этой свободой лежит гораздо больше шагов, чем я себе представлял.

Телефон зазвонил, когда я проходил мимо небольшой кофейни на углу улицы. Имя на экране было знакомым. Джон. Я остановился, на секунду не зная, стоит ли отвечать, но всё-таки принял вызов.

— Элиот, — голос отчима звучал спокойно, почти буднично, как будто он звонил не с чем-то важным, а просто уточнить мелочь. — Ты сейчас занят?

— Иду в университет.

— Хорошо, не задержу.

Я продолжал идти, прижимая телефон к уху.

— Я решил один вопрос, о котором мы говорили.

Я нахмурился.

— Какой именно?

На другом конце линии он чуть помолчал, и я почти видел его привычное спокойное выражение лица, как будто он всегда сначала взвешивает, а потом говорит.

— Машина, — сказал он наконец.

Я остановился.

— Какая машина?

— Я купил тебе автомобиль.

Я даже не сразу нашёл, что ответить.

— Джон… нет. Я не просил.

— Я знаю.

Он сказал это слишком просто, без оправданий и без попытки убедить.

— Но я видел, что ты будешь тянуть. Будешь откладывать. А потом снова окажется, что ты зависишь от обстоятельств, от Нейта, от автобусов, от всего, кроме себя.

Я сжал телефон крепче.

— Это не значит, что нужно покупать машину.

— Уже поздно обсуждать, — спокойно ответил он. — Это подержанный Chevrolet, седан. Ничего особенного, но он на ходу. Адрес я пришлю сообщением.

Я медленно выдохнул.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

В его голосе не было давления. Только уверенность человека, который уже принял решение и не собирается его пересматривать. Я посмотрел на дорогу перед собой, на людей, которые проходили мимо, не замечая меня.

— Почему?

— Потому что я знаю, как ты живёшь, когда тебе не дают опоры, — сказал он тише. — И я не хочу, чтобы ты зависел от чужих решений, если у тебя есть шанс этого избежать.

Я закрыл глаза на секунду.

— Я не могу это просто принять.

— Можешь, — спокойно ответил Джон. — Потому что это уже случилось.

Пауза между нами стала длиннее. Я должен был отказаться. Должен был вернуть контроль. Но вместо этого я вдруг понял, что у меня действительно нет дома, к которому я мог бы вернуться, нет пространства, где я мог бы сказать «нет» и при этом не потерять всё остальное.

— Хорошо, — сказал я наконец.

Слово прозвучало тише, чем я ожидал.

— Спасибо, — добавил я после паузы, хотя сам не был уверен, за что именно благодарю.

— Не за что, — ответил он просто. — Заберёшь её после занятий.

— Ладно.

Я отключился и несколько секунд просто стоял посреди улицы, глядя на экран телефона, пока он не погас. Потом убрал его в карман и продолжил идти в университет, но теперь каждый шаг ощущался иначе, потому что в моей жизни появилась вещь, которую я не планировал, не выбирал и которую уже нельзя было просто игнорировать.

День в университете прошёл на удивление спокойно, и в какой-то момент я даже поймал себя на мысли, что ожидал от него чего-то худшего, хотя пока всё сводилось к лекциям, новым коридорам и попыткам не выглядеть потерянным среди людей, которые уже начали чувствовать себя здесь как дома.

Латынь оказалась неожиданно приятной. Не потому, что была лёгкой — наоборот, она требовала внимания, но в ней была какая-то ясность, почти математическая логика, и впервые за долгое время я слушал преподавателя не из обязанности, а потому что мне действительно хотелось понимать, как язык может быть настолько строгим и при этом живым в своей структуре.

После пары я вышел с ощущением редкого спокойствия, которое быстро растворилось, когда началась гистология. Аудитория была ярко освещена, на экране сменялись изображения тканей и клеток, и преподаватель говорил о человеческом теле с такой точностью, будто разбирал механизм, а не живую систему, и именно в этот момент я заметил его. Томас Риверс.

Я узнал его сразу, хотя с тех пор прошло несколько лет. Тогда он был просто тем, кто любил превращать чужую жизнь в повод для шуток, и, судя по выражению лица, за это время ничего особенно не изменилось. Он сидел через несколько рядов и, заметив меня, чуть приподнял брови, словно встреча была для него не неожиданностью, а скорее забавным совпадением.

После пары он догнал меня в коридоре.

— Хоторн, — протянул он с улыбкой, в которой не было ни капли тепла. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

Я продолжал идти, не замедляя шага.

— А я тебя — тоже.

Он усмехнулся.

— Ну да, ты же теперь будущий врач. Или как это у вас называется.

Я не ответил сразу.

— Слышал, твой отчим всё ещё пытается играть в серьёзного человека, — продолжил он. — А мой отец до сих пор думает, что он у него что-то выиграл в той истории с контрактами.

Я посмотрел на него.

— Ты пришёл сюда учиться или продолжить семейные конфликты?

Он сделал вид, что задумался.

— Зависит от того, что интереснее.

Его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду дольше, чем нужно.

— Ты всё ещё рисуешь? Или теперь только внутренние органы изучаешь?

— А ты всё ещё говоришь больше, чем думаешь?

Улыбка у него стала шире.

— Смотри-ка, не только анатомия тебе даётся.

Напряжение в разговоре росло медленно, но уверенно, как что-то, что не собирается заканчиваться само по себе.

— Ты мольберт с собой привёз? — добавил он, чуть наклонив голову. — Или теперь рисуешь схемы человеческих костей вместо людей?

Я уже собирался ответить, но голос сбоку вмешался раньше.

— Он, вообще-то, только первый день пытается выжить, а ты уже скучаешь по своим школьным привычкам?

Я повернулся. Парень из кофейни стоял рядом, спокойно, с тем самым выражением, будто он не собирается участвовать в конфликте, но и не собирается позволять ему развиваться. Бас-гитарист. Теперь у него появилось имя, хотя я его ещё не знал.

— А ты кто? — Томас прищурился.

— Тот, кто не любит, когда шумят не по делу, — ответил он спокойно.

Пауза стала заметной. Томас усмехнулся, но уже менее уверенно.

— Ладно, Хоторн, увидимся ещё.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Мы с парнем из кофейни остались вдвоём в коридоре, где шум университета снова стал обычным фоном.

— Не самый дружелюбный тип, — сказал он.

— Ты его знаешь?

— В таких местах все кого-то знают.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Я Лиам, кстати.

Имя прозвучало просто, без лишнего веса, как будто он не придавал ему особого значения.

— Элиот.

— Я знаю.

Он усмехнулся.

— Ты сегодня выглядел так же, как и вчера в кофейне. Только менее потерянно.

— Это прогресс?

— Возможно.

Мы вышли из корпуса вместе.

Снаружи кампус жил своей обычной жизнью: студенты сидели на траве, кто-то пил кофе, кто-то спорил о чём-то, что казалось им важнее всего на свете. Мы пошли по дорожке между деревьями, и впервые за день я почувствовал, что пространство вокруг перестало давить, потому что рядом был кто-то, кто не требовал объяснений и не пытался заполнить тишину лишними словами. Кампус постепенно растворялся в мягком, сером свете дня, и мы шли по дорожке между деревьями так, будто шум университета остался где-то позади, за пределом воздуха, который теперь казался тише и плотнее.

Лиам шёл рядом спокойно, с той естественной уверенностью, которая не требовала внимания к себе, и именно поэтому она привлекала сильнее, чем громкие жесты других людей.

— Ты же не студент, — сказал я наконец, когда тишина между нами стала почти естественной. — И всё равно постоянно здесь.

Он чуть усмехнулся, не сразу отвечая.

— Я здесь чаще, чем многие студенты, — сказал он спокойно. — Они приходят, потому что “надо”. Я — потому что иначе город становится слишком тихим.

— И это твоя работа? Просто появляться там, где шумнее?

— Скорее создавать этот шум, — он посмотрел вперёд. — Музыка, выступления… университет просто удобная сцена.

Я кивнул, немного помолчав.

— А медицина тебе не кажется… другим шумом? — спросил он вдруг. — Таким, который внутри головы не выключается.

Я усмехнулся, почти незаметно.

— Она не шум. Она скорее… навязанная тишина. В ней всё разложено по полкам, даже если ты не согласен.

Лиам посмотрел на меня чуть внимательнее.

— И ты в этом живёшь?

— Пока да.

Пауза, между нами, не стала неловкой. Она просто появилась, как часть разговора, который не обязан быть быстрым.