Лимеренция

Пока мы шли, телефон в кармане завибрировал.

Нейт. Я остановился на секунду, глядя на экран.

“Сегодня вечером жду тебя дома. Познакомишься с моей девушкой. ”

Я не ответил сразу.

Слова выглядели обычными, но за ними снова всплыло ощущение дома, который слишком быстро перестал быть домом.

— Снова туда? — спросил Лиам спокойно, не глядя на телефон, но будто уже знал ответ.

— Не сегодня, — сказал я после паузы.

Он кивнул так, будто этого было достаточно.

Мы свернули к скамейке во внутреннем дворе, где ветер двигал листья по асфальту, и мир на секунду стал почти неподвижным.

— Ты всегда так смотришь на всё, будто выбираешь между тем, что “правильно”, и тем, что “не твоё”? — спросил он наконец.

Я посмотрел на него.

— Я уже выбрал “правильно” однажды.

Лиам усмехнулся, но без насмешки.

— И теперь пытаешься понять, где в этом всём ты сам.

Я не ответил. Потому что он попал слишком близко.

— А ты? — спросил он после паузы. — Ты же рисуешь, да?

Я чуть напрягся, но кивнул.

— Рисую.

— Тогда ты не совсем здесь.

— В смысле?

— Люди, которые рисуют, обычно смотрят на мир так, будто он может быть другим, — сказал он спокойно. — А те, кто живёт только по плану… просто принимают его как есть.

Я отвёл взгляд.

— Это звучит лучше, чем есть на самом деле.

— Возможно.

Он не спорил.

И это было странно честно. Телефон снова завибрировал.

“Адрес. Машина ждёт тебя. ”

— Пойдём, — сказал Лиам, поднимаясь. — Я отвезу тебя.

— Куда?

— К твоей свободе, наверное.

Он сказал это почти легко, но в этой лёгкости было что-то странное, как будто он не верил в слово “свобода”, но знал, как оно звучит в чужой жизни.

Мы ехали молча. Город за окном машины казался размытым, как старые фотографии, и когда мы свернули на нужную улицу, я впервые увидел его — старый Chevrolet, стоящий у обочины, тёмный, немного уставший, как и всё, что в этом городе почему-то начинало принадлежать мне.

И в этот момент мне показалось, что Итака больше не просто место. Она становится состоянием.

Chevrolet выглядел так, будто он прожил уже несколько жизней до того, как попал ко мне: тёмно-зеленый кузов с выцветшей краской на крыше, лёгкие следы ржавчины у арок колёс, немного уставшие фары и салон с той простотой, в которой нет попытки казаться чем-то большим, чем он есть. Это была не машина из мечты, а машина из реальности — немного шумная, с характером, который чувствуется уже при первом прикосновении к рулю.

— Ну что, проверим, как она едет? — спросил Лиам, опираясь на капот.

Я посмотрел на него.

— Ты предлагаешь мне тест-драйв без страховки и понимания, что это вообще за машина?

Он усмехнулся.

— Ты уже в ней стоишь. Поздно сомневаться.

Я сел за руль. Сначала медленно, почти осторожно, как будто машина могла обидеться на резкое движение, но уже через несколько минут дорога за городом начала раскрываться передо мной — пустая, длинная, с редкими поворотами и серым небом, которое казалось ниже, чем обычно.

Лиам сидел рядом, молча наблюдая, не вмешиваясь, и это молчание почему-то не давило, а наоборот давало пространство.

Я нажал на газ. Машина откликнулась не идеально, но честно — без лишней мягкости, с лёгкой вибрацией руля и звуком мотора, который не пытался скрыть свой возраст. И чем быстрее мы ехали, тем тише становилось внутри. Я не сразу понял, о чём думаю.

Сначала — мама. Как она говорила о будущем так, будто оно уже было расписано и просто ждало, когда я в него войду. Потом — последние дни в Рочестере, как будто они были не так давно, хотя уже казались чужими, почти чужой жизнью. Потом — Итака, её серые улицы, университет, лекции, которые ещё не успели стать привычкой.

И наконец — Нейт. Дом, который перестал быть домом, и утро, которое слишком быстро стало напоминать, что доверие здесь не работает так, как я привык думать.

Я сильнее нажал на газ. Дорога впереди стала просто линией, без смысла и границ, и на секунду появилось странное чувство свободы, не радостной, а скорее пустой, как будто всё лишнее просто осталось позади.

— Не думал, что ты так водишь, — сказал Лиам спустя некоторое время, не отводя взгляда от дороги.

— Я тоже, — ответил я честно.

Мы немного покатались по пустым дорогам за городом, пока серый свет не начал медленно темнеть, и только тогда я отпустил газ, возвращаясь к нормальной скорости, будто вместе с ней возвращался и сам в реальность.

Когда мы въехали обратно в город, Лиам молчал какое-то время, а потом, словно между делом, сказал:

— Сегодня вечером у меня концерт.

Я посмотрел на него.

— Концерт?

— Небольшой театр в центре. Не что-то громкое, но туда приходят люди из университета, иногда даже декан факультета искусств.

Он говорил спокойно, как будто это не было чем-то значительным, но я уловил за этим другое — возможность, которую он не произносил вслух.

— Там будут те, кто реально занимается искусством, — добавил он. — Если ты думаешь про свой кружок… это может быть шанс, чтобы тебя вообще услышали.

Я помолчал. Идея кружка снова всплыла где-то на фоне мыслей, но теперь она не была главной причиной. Главной причиной было другое. Я не хотел возвращаться домой.

— Ладно, — сказал я наконец.

Лиам посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Из-за кружка?

Я посмотрел на дорогу.

— Нет.

— Тогда зачем?

Я не сразу ответил.

— Просто не хочу быть там сегодня.

Он кивнул, не задавая больше вопросов. И этого было достаточно.

Театр оказался небольшим, почти камерным, с тёмным фасадом и тяжёлыми дверьми, которые закрылись за нами с мягким звуком, будто отделяя один мир от другого, и внутри сразу стало тише, теплее и как-то глубже, словно само пространство здесь было создано не для шума, а для внимания.

Мы вошли в зал, где уже шла репетиция, и я сел чуть в стороне, не пытаясь искать идеальное место, потому что в таких пространствах, как мне показалось, идеальных мест не существует — есть только разные углы наблюдения.

Сцена была полутёмной, свет падал мягко, не вырывая детали, а скорее намечая их, и люди на ней двигались так, будто ещё не до конца решили, кем они должны быть в этом пространстве.

Я достал блокнот. Сначала рисовал почти осознанно: линии сцены, силуэты актёров, световые пятна, которые ложились на пол как разлитое молоко, и театр постепенно начал собираться на бумаге — не таким, каким он был, а таким, каким я его видел.

Потом что-то изменилось. Не резко, а постепенно, почти незаметно. Линии стали менее точными, фигуры начали терять границы, пространство сцены смешалось с залом, свет — с тенями, и в какой-то момент рисунок перестал быть попыткой зафиксировать реальность и стал чем-то другим, более личным, почти внутренним.

Когда я оторвался от блокнота, я даже не сразу понял, что именно получилось. Это была уже не сцена. И не люди. А что-то, что мог понять только я сам — ощущение пространства, в котором всё одновременно существует и распадается.

Телефон завибрировал. Это был Нейт. Я посмотрел на экран. И не ответил. Секунда превратилась в решение, и я просто перевёл взгляд обратно на сцену, где репетиция продолжалась так, будто ничего за пределами этого зала не существовало.

Потом пришло сообщение от мамы. Я на мгновение задержал взгляд. И тоже не ответил. Я сделал фотографию машины — тёмный силуэт Chevrolet на фоне вечернего света у входа в театр — и отправил ей короткое:

“Всё нормально.”

Без объяснений. Без деталей. Без продолжения.

Зал постепенно заполнялся людьми, и шум становился плотнее, но всё ещё оставался приглушённым, как будто стены театра не позволяли ему стать настоящим. Когда начался концерт, свет в зале погас почти полностью, и сцена вспыхнула мягким, тёплым светом, в котором музыка начала существовать ещё до того, как её можно было различить. Люди вокруг меня постепенно исчезли в темноте, превращаясь в силуэты. Я уже почти перестал чувствовать границы между собой и пространством, когда рядом кто-то сел.

Я повернул голову. Мужчина лет пятидесяти, в тёмном пиджаке, с внимательным, спокойным взглядом, который не казался случайным — скорее привычкой смотреть так на всё вокруг.

— Вы студент? — спросил он тихо, не отрывая взгляда от сцены.

— Да, — ответил я так же тихо.

— Какой факультет?

Я на секунду замолчал.

— Медицина.

Он чуть кивнул, будто это объясняло только часть картины.

— Я Говард Лэнгли, — сказал он спокойно. — декан факультета искусств.

Имя прозвучало без давления, но с весом, который в этом пространстве ощущался особенно отчётливо.

Я кивнул.

— Элиот Хоторн.

Он посмотрел на мой блокнот, который я всё ещё держал в руках.

— Вы рисуете?

Я чуть напрягся.

— Иногда.

Он не стал продолжать сразу, просто снова перевёл взгляд на сцену, где актёры двигались в мягком свете, будто музыка уже стала их воздухом.

— Здесь сегодня много людей, — сказал он спустя паузу. — Но редко вижу тех, кто действительно смотрит, а не просто присутствует.

Я не ответил. Потому что не был уверен, к какой категории отношусь я сам.

Музыка усилилась, сцена ожила окончательно, и зал перестал быть просто помещением — он стал чем-то общим, единым, где каждый сидел внутри одной и той же тишины, но слышал в ней своё. И впервые за весь день мне показалось, что всё, что происходило до этого момента — дорога, машины, разговоры, игнорированные звонки — было просто подготовкой к чему-то, смысл которого я ещё не успел понять.

Лиам вышел вместе с группой. Я не сразу узнал его в этом другом состоянии — сосредоточенном, собранном, будто музыка была не тем, что он исполняет, а тем, чем он становится. Когда он взял бас-гитару, звук не показался громким или резким, он скорее заполнил пространство мягко, но уверенно, и весь зал как будто чуть изменил дыхание.

Я смотрел на него и чувствовал странное напряжение, похожее на восхищение, в котором есть что-то почти тревожное, потому что это было не просто выступление — это было место, где человек был на своём.

Рядом декан сидел неподвижно, наблюдая сцену с тем спокойствием, которое бывает у людей, привыкших видеть талант не как вспышку, а как закономерность. Я ловил себя на мысли, что смотрю сразу в две стороны — на сцену и внутрь себя. На то, кем я сейчас являюсь. И на то, кем, возможно, никогда не стану.

Лиам двигался легко, почти не думая о зрителях, и именно это делало его присутствие таким уверенным, будто сцена была не местом оценки, а продолжением его самого.

И в какой-то момент восторг сменился чем-то более тихим, почти болезненным осознанием: он был там, где должен быть. А я — нет. Мысли начали расплываться, как краска в воде.

Сначала Нейт. Дом, который не стал домом, обещания, шум, попытки объяснить то, что не объясняется, и странное чувство, что я сам постепенно превращаюсь в человека, который постоянно уходит, вместо того чтобы оставаться и разбираться. Потом Лиам. Спокойствие его голоса, его простота, его уверенность в том, что можно просто идти туда, где есть звук, и не задавать слишком много вопросов.

И где-то между этими двумя мыслями появилось чувство вины, которое не принадлежало ни одному из них полностью.

Я подумал о том, прав ли я, что игнорирую Нейта. И не нашёл ответа, который не звучал бы как оправдание. И вдруг, почти неожиданно, всплыло другое воспоминание — не из последних дней, а из более старого ощущения, когда я был младше и часто представлял, что у меня есть старший брат. Не конкретный человек, а просто присутствие рядом: кто-то, кто мог бы объяснить мир проще, чем он есть, кто-то, рядом с кем не нужно всё время выбирать правильную реакцию.

И теперь, сидя в темноте театра, я вдруг поймал себя на странной мысли, что, возможно, я сам начал заменять это ощущение людьми, которые не обязаны были его заменять. Лиам на сцене. Нейт в доме. И между ними — я, который всё ещё пытается понять, где здесь “свой”.

Музыка усилилась, и на секунду мне показалось, что решение уже существует само по себе, просто я ещё не готов его признать. Я повернулся к декану, когда свет сцены снова чуть приглушили. Он не смотрел на меня, но, будто почувствовав движение, слегка повернул голову.

— Простите, — тихо сказал он и достал из внутреннего кармана визитку. — Если вам когда-нибудь понадобится совет или направление… или просто разговор о том, куда двигаться дальше, я буду рад помочь.

Я взял визитку. Она казалась слишком простой для того веса, который в ней внезапно появился. Я снова посмотрел на сцену. Лиам играл так, будто не существует ничего вне этого момента, и от этого внутри стало ещё тяжелее. Я медленно выдохнул. И в этом выдохе было что-то похожее на капитуляцию. Я поднялся.

— Извините, — сказал я декану, почти не слыша свой голос.

Он только кивнул, как будто понимал больше, чем было сказано. Я вышел из зала до окончания концерта.

Итака встретила меня прохладным воздухом, и когда я сел в машину, тишина внутри неё оказалась резкой, почти неприятной. Я завёл двигатель и поехал туда, где, как мне казалось, всё ещё существовало что-то, что я называл домом, даже если это слово уже давно перестало быть точным.

Когда я подъехал к дому, окна уже горели тёплым светом, но это тепло не ощущалось как что-то уютное — скорее как знак того, что внутри всё ещё продолжается день, который давно должен был закончиться. Я заглушил двигатель и на секунду просто сидел в машине, не выходя, слушая тишину салона, в которой мысли звучали громче, чем дорога, по которой я только что ехал.

Изнутри доносились голоса. Сначала приглушённые, потом отчётливее, и чем ближе я подходил к двери, тем яснее становилось, что это не обычный разговор. Я открыл дверь. И сразу понял, что попал не вовремя, хотя, возможно, это было единственное время, когда всё стало видно по-настоящему.

В гостиной стояли Нейт и девушка, которую я видел впервые. Она была высокой, с тёмными волосами, собранными небрежно, и в её голосе было что-то резкое, почти дрожащее от напряжения, как будто каждое слово было уже сказано внутри неё много раз до этого момента.

— Ты не понимаешь, — говорила она, и голос её срывался, но не терял уверенности. — Мои родители никогда не примут такую жизнь. Они не примут тебя таким, какой ты есть сейчас.

Нейт стоял напротив неё, не перебивая, но в его лице уже не было той лёгкости, которую я видел раньше — только усталость и что-то глухое, закрытое.

— Это не только про них, — продолжала она, делая шаг ближе. — Это про тебя. Ты сам себя разрушаешь, и ты даже не замечаешь.

Он всё ещё молчал. И от этого молчания становилось только хуже.

— Ты думаешь, я не знаю? — её голос стал тише, но острее. — Про измены, про то, что ты всегда оставляешь за собой что-то сломанное и делаешь вид, что это не ты.

Эти слова повисли в воздухе, и на секунду даже шум дома исчез, как будто стены сами решили не вмешиваться. Я остановился у входа, не зная, должен ли пройти дальше или остаться там, где меня пока не заметили.

Она увидела меня первой. Её взгляд на мгновение задержался на мне, но почти сразу же потерял интерес, как будто я был не частью разговора, а просто случайным предметом в комнате.

— Ты даже не пытаешься ничего менять, Нейт, — сказала она уже тише, но с тем же напряжением. — И я не собираюсь оставаться там, где меня всё время тянут вниз.

Она сделала шаг назад, взяла сумку с дивана.

— Я устала.

И ушла. Дверь закрылась за ней слишком тихо, почти вежливо, что только усилило ощущение неловкой пустоты, оставшейся в комнате. Я остался стоять у входа. Нейт не сразу повернулся ко мне. Он смотрел туда, где ещё секунду назад она стояла, будто надеялся, что, если достаточно долго не двигаться, всё вернётся обратно. Но ничего не возвращалось. Наконец он выдохнул и медленно провёл рукой по лицу.

— Ты рано, — сказал он глухо.

Я не ответил сразу. Потому что не был уверен, что это вообще был упрёк.

— Всё нормально? — спросил я тихо.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего живого.

— Нет.

Пауза между нами повисла тяжёлая, плотная, как воздух перед грозой, только гроза уже прошла, оставив после себя разрушение, которое не сразу становится заметным. Я прошёл внутрь и закрыл дверь. Мы остались вдвоём. И впервые за всё время в этом доме стало по-настоящему тихо — не потому, что всё закончилось, а потому что больше не осталось никого, кто мог бы говорить вместо тишины.

— Что происходит? — спросил я наконец.

Он не ответил сразу, как будто решал, имеет ли смысл вообще говорить. Потом медленно сел на край дивана, опустив локти на колени.

— Мы знаем друг друга с школы, — сказал он тихо. — Её зовут Мэделин Кроуфорд.

Имя прозвучало так, будто оно принадлежало не только человеку, но и целому периоду жизни, который уже невозможно изменить.

— Мы поступили вместе, — продолжил он. — Она всегда была… правильной. Училась, планировала, двигалась вперёд так, как будто у неё уже был готовый маршрут.

Он усмехнулся коротко, без радости.

— А я нет.

Я сел напротив, не перебивая.

— Мне было тяжело там, — сказал он после паузы. — В университете, в этом городе, вообще везде. И дома тоже не было никого, кто бы сказал, что это нормально. Что можно не справляться.

Он замолчал, потом провёл рукой по затылку, будто пытаясь вытащить из головы то, что давно там застряло.

— Я начал искать людей. Не тех, кто “правильный”, а тех, кто просто был рядом. Иногда это были… очень странные люди.

Я молчал, потому что он не звучал так, будто оправдывается. Он звучал так, будто впервые говорит это вслух не себе.

— На одной сессии меня почти отчислили, — продолжил он. — Я тогда уже не тянул. Но эти ребята… они помогли мне остаться.

Он посмотрел на меня впервые прямо.

— И с этого всё пошло дальше.

Я нахмурился.

— Что пошло дальше?

Он не отвёл взгляда.

— Я начал зарабатывать. Сначала мелочи. Потом больше. Договорённости с преподавателями, “решения вопросов”. Взятки. Всё, что позволяло не упасть полностью.

Слово повисло между нами тяжелее остальных. Я не перебил. Потому что в этом не было хвастовства. Только факт.

— И Мэделин? — спросил я тише.

Нейт опустил взгляд.

— Она тоже это видела, — сказал он. — Сначала пыталась вытянуть меня обратно. Потом перестала пытаться. Потом… мы просто продолжали быть рядом, потому что так проще, чем признать, что всё закончилось.

Он сделал паузу, длинную, почти болезненную.

— Это уже не любовь, — добавил он. — Просто привычка, которая не уходит быстрее, чем ты её осознаёшь.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Тогда почему ты не расстанешься с ней?

Он усмехнулся, но в этом не было ответа.

— Потому что я не знаю, как выглядит конец чего-то, что всё ещё приходит домой.

Тишина после этих слов стала плотной, как будто сама комната перестала быть уверена, что ей делать дальше. Я откинулся на спинку стула.

— Зачем ты хотел, чтобы я её увидел? — спросил я наконец.

Нейт долго не отвечал. Потом поднял взгляд, и в нём впервые за весь разговор появилась ясность, почти неприятная своей прямотой.

— Чтобы ты понял, — сказал он. — Во что превращается жизнь, когда вместо тебя ею начинает управлять что-то другое.

Я смотрел на него.

— И ты думаешь, я этого не понимаю?

Он чуть покачал головой.

— Ты пока думаешь, что можешь просто выбрать “правильное” и выйти из этого чистым.

Он сделал паузу.

— Но это не так работает.

Я медленно выдохнул. И впервые за всё время не нашёл сразу, что ответить. Потому что в его словах не было попытки оправдаться. Только предупреждение. И это звучало куда тяжелее.

Я слушал Нейта и чувствовал, как в его словах постепенно перестаёт быть только его история — она начинает цепляться за что-то внутри меня, не резко, не болезненно, а так, как будто кто-то медленно открывает давно закрытую дверь, в которую я сам не заходил годами.

— Я понимаю, — сказал я наконец тише, чем ожидал. — Не всё, конечно. Но часть.

Он посмотрел на меня, не перебивая, и я впервые за всё время почувствовал, что он действительно слушает, а не просто ждёт, пока я закончу.

Я чуть опустил взгляд.

— У меня тоже… не было простого времени, — продолжил я. — После переезда, после всего этого решения за меня. Я думал, что если я просто уеду, то всё станет тише. Что мама отпустит контроль, что появится дистанция.

Я усмехнулся почти незаметно.

— Но вместо этого она как будто просто нашла новый способ держать меня рядом.

Я замолчал на секунду, подбирая слова, которые обычно не произносятся вслух.

— Когда родились близнецы от отчима… я почему-то решил, что теперь всё изменится. Что я перестану быть центром её тревоги. Что у неё появятся другие задачи.

Я выдохнул.

— Но стало только хуже. Как будто я стал частью какой-то роли, которую она для меня придумала заранее. Ответственный. Надёжный. Тот, кто “должен понимать”.

Я посмотрел на Нейта.

— Но я никогда не нуждался в этом. Ни в ролях, ни в ожиданиях. Мне… просто не хватало внимания. Нормального. Без условий.

В комнате стало тише, хотя тишина уже и так была почти осязаемой. Нейт кивнул медленно.

— А твой отец? — спросил он после паузы.

Я замер на долю секунды. Вопрос был простой. Ответ — нет.

— Не знаю, — сказал я ровно.

И это было правдой только наполовину. Я знал. Просто не хотел туда возвращаться. Нейт не стал давить, и это почему-то оказалось важнее самого вопроса. Он опустил взгляд, потом выдохнул.

— Мне нужна помощь, — сказал он тихо. — И… чтобы ты был рядом. Хотя бы сейчас.

Я посмотрел на него. В нём уже не было прежней уверенности, только усталое признание того, что он не справляется один так, как пытался показывать раньше. Я кивнул.

— Ладно.

И в этот момент телефон завибрировал в кармане. Я достал его почти автоматически. Лиам. Сообщение:

“Почему ты ушёл?”

И сразу следом фотография: тёплый свет сцены после концерта, пустой зал, инструменты, оставшиеся на сцене, и ощущение завершённого вечера, который я не досмотрел. Я смотрел на экран дольше, чем должен был. И впервые за день почувствовал, что нахожусь сразу в двух местах, ни одно из которых не даёт полного ответа. Я не ответил сразу. Потому что любое слово в этот момент уже означало выбор. А я ещё не был уверен, что готов его сделать.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ТОЧКА КИПЕНИЯ

«И познаете истину, и истина сделает вас свободными. »

— Евангелие от Иоанна 8:32

Утро впервые за долгое время началось без напряжения, как будто дом на несколько часов снова стал просто домом, а не местом, где каждое слово нужно было взвешивать.

Мы с Нейтом позавтракали на кухне, не спеша, почти нормально: кофе, тосты, короткие разговоры о расписании, о лекциях, о том, какие корпуса сложнее найти в университете в первые недели, и в этом было что-то почти обманчиво простое, как будто всё остальное могло на время исчезнуть, если не называть его по имени.

— Ты решил насчёт кружка? — спросил Нейт между делом, не поднимая взгляда от чашки.

Я задержал вилку на секунду.

— Пока думаю, — ответил я.

Он кивнул, не настаивая, но я почувствовал, что вопрос для него не был случайным — он всё ещё где-то внутри него жил.

После завтрака я собрался, и когда вышел из дома, воздух показался легче, чем в предыдущие дни, хотя я уже не был уверен, дело ли это в погоде или в том, что я просто научился не задерживаться в одном месте слишком долго.

Сев в машину, я на секунду задержался, прежде чем завести двигатель, и достал из кармана визитку декана, которую получил в театре. Гладкая бумага, простые строки, имя и контакт — ничего особенного, и всё же в этом было что-то странно весомое, как маленькая дверь, которая может оказаться чем угодно, если её открыть. Я посмотрел на неё ещё пару секунд, потом убрал обратно и завёл машину.

Дорога до университета прошла почти незаметно. Кампус уже жил привычным утренним движением: студенты с кофе, разговоры на ходу, открытые книги, смех, который ещё не успел стать усталостью. Я присоединился к этому потоку так же тихо, как и всегда, и только на лекции узнал от однокурсников, что завтра будет общее мероприятие — праздник в честь начала учебного года, где соберутся все факультеты, музыка, выступления, какие-то официальные речи.

Я слушал это больше, как фон, но, когда разговор закончился, понял, что всё равно собираюсь туда пойти, даже если не до конца понимаю зачем. Не потому что хочу. Скорее, потому что не вижу причины не идти.

В течение дня я несколько раз доставал телефон, и один раз даже набрал Нейта, не особо задумываясь, но он не ответил. Я смотрел на экран пару секунд, потом просто убрал телефон в карман, не оставив ни сообщения, ни повторного вызова, и пошёл дальше по коридору, смешиваясь с потоком студентов, в котором было легко потеряться и так же легко исчезнуть из собственных мыслей.