Очертя голову

– Гадости, гадости! – нервно передразнила мать. – А разболеешься, кто с тобой сидеть станет? Мне премиальные терять, что ли? В больницу ведь не ляжешь?

Добряков совсем обессилел и только мотнул головой.

– Ну вот, не пойдешь…

– Ма-а-м, дай отлежаться, может, пройдет.

– Может, и пройдет. А может, и нет. Тогда как?

– Пройдет, – едва слышно прошептал Добряков. – Спать хочу.

– Ну спи. Накройся хоть, – и мать накинула на него теплый шерстяной плед.

Измученный разговором, согретый пледом, он скоро опять уснул и даже увидел сон. Сельский врач, Игнат Силантьевич, высокий седобородый старик в очках с толстыми линзами, говорил ему в своем кабинете: «Отравление легко определить по тошноте, рвоте, а также по сильной жажде. Жажда – это когда хочется пить. Пить. Пить. Пить…» – он беспрестанно повторял это слово, каждый раз все громче и отчетливее…

Добряков вскочил на кровати, осмотрелся и облегченно вздохнул. Голова не болела, зрение вернулось. Была глубокая ночь. Занавески на окнах были аккуратно задернуты, фосфоресцирующие стрелки настенных часов сложились в острый уголок – четверть третьего. Он почувствовал, что хочет пить. Поднялся, прошел на кухню, набрал полный литровый ковш воды и жадно, в несколько крупных глотков выпил. Стало совсем хорошо. Вернулся в комнату и снова уснул. На этот раз без сновидений…

Увы, наш рассказ прерывает его уже повзрослевший герой. Просыпается он не от того, что выспался, нет. Спал он всего шесть часов, как мы и предполагали. Но тот безотказный механизм похмельного пробуждения, что тысячелетиями карает приверженцев неумеренных возлияний, срабатывает и сейчас. И волей-неволей Добряков просыпается.

Вздрогнув от привидевшегося во сне кошмара, Добряков ошалело раскрыл глаза и рукой поискал будильник на прикроватном столике. Нащупал, поднес к лицу, в слабо брезжившем рассвете едва различил стрелки на циферблате. Четверть пятого. Как всегда! И на что он стался тогда, будильник этот? Добряков в сердцах отшвырнул часы в сторону – они ударились о радиатор отопления и со стеклянным звоном рассыпались по паркетной доске.

«Мать твою разэдак!» – выругался он и попытался приподняться в кровати. Получалось это с трудом: все тело разламывалось, гудело, казалось, каждая его часть жила сама по себе, не в ладах с другими. Он попробовал сбросить одеяло, но рука почему-то ухватилась за простыню, и, как он ни старался раскрыться, выходило, что все больше закутывался. Высунув наконец одну ногу наружу, он резкими движениями стал помогать рукам, но запутался окончательно и в изнеможении откинулся на спину. Холодный пот пробрал его от макушки до пяток. Он повернул голову и ткнулся лицом в подушку, чтобы стереть проступившие капли, но подушка оказалась насквозь мокрой и помогла плохо.

«Что это, неужто я во сне потел? – задал он себе вопрос, постоянно задаваемый в таких случаях и в который раз, как впервые, подивился сделанному открытию: – Да, хоть отжимай!.. Холод какой, продирает до костей… Я сейчас подохну, наверно…»

Он лихорадочно дрожал, снова кутаясь в одеяло и каждой клеточкой тела ощущая, как весь покрывается мелкими, как бисер, пупырышками. Вздумал было притянуть на одеяло лежавший в ногах плед, но понял, что не сумеет, да и высовываться вовсе не хотелось. Однако это становилось невыносимо. Нужно было что-то предпринять.

Самое скверное, что с вечера не оставил ни капли пива. В его теперешнем состоянии ему хватило бы стакана живительной влаги, чтобы не сойти с ума. Но не оставалось, он знал это, ни единой капли.

«Сволочь! Бестолочь! Идиот! И если бы в первый раз! Кретин!» – не жалел он для себя самых жестоких ругательств, прекрасно понимая, однако, что и ругательства эти – далеко не выход. Выход был один, только один. Для этого нужно было суметь подняться, совершить практически невыполнимую работу – одеться, выйти из квартиры и преодолеть мучительнейшие триста метров до ночного гастронома. Но именно подняться и одеться было сейчас для него совершенно невозможно.

И тут он вспомнил про снотворное. Где-то в аптечном ящичке серванта наверняка оставалось несколько таблеток. Превозмогая озноб, Добряков выпростал ноги из-под одеяла и долго шарил по полу, пытаясь попасть в тапочки. Потом плюнул и, удерживая на себе одеяло, резко поднялся и шагнул к серванту. Но не почувствовал, что одна нога все же нашарила тапочек, правда, обулась в него не совсем правильно – угодила пальцами в задник. И когда Добряков шагнул этой ногой, тапочек, потащившись следом, уперся в толстый ворс ковра и застрял в нем. Другой шаг, третий – и Добряков потерял равновесие и растянулся на полу в полный рост. Пропотевшее одеяло накрыло его с головой. Пытаясь высвободиться, он барахтался, матерился и встал в конец обессилевшим. Смахнув со лба крупные градины пота, он выдвинул ящик и непослушными руками стал разгребать лекарства. Вот он, заветный флакончик. Откупорив его, увидел на донышке четыре таблетки. Трясущимися руками попытался подцепить одну и не смог. Тогда высыпал все на ладонь и слизнул, сколько получилось. Получилось две. «Ладно, чтоб наверняка», – решил он и поплелся на кухню запивать.

Двойная доза снотворного подействовало быстро, и вскоре Добряков снова провалился глубокий сон без грез.

Зато и проснулся почти исцеленным. Нельзя сказать, как огурчик, но все равно достаточно свежим. В голове, правда, еще звенели отголоски утихнувшей боли, но хорошо уже то, что проклятой менжи как не бывало. Знал тем не менее: она не ушла совсем, лишь затаилась, схоронилась в отягченном похмельем мозгу, а потому, чтобы окончательно от нее избавиться, выбрал наивернейший способ: залить ее литром-другим. Да-да, этим вот немногим, а не то, не ровен час, она, окаянная, снова взовьется и, взбодренная перебором, сведет на нет все усилия многотрудного утра. Это уж как пить дать: переборщишь – и считай, что все старания псу под хвост, снова ложись и помирай. Сейчас, на мало-мальски свежую голову, Добряков решительно настроился покончить с пьянкой. Раз и навсегда. Вот только залить все минувшее, забыть напрочь, навсегда…

Бодро насвистывая, встал, оделся, увидел разбитый будильник и, махнув рукой, запихнул осколки в угол. «Обойдусь пока без времени, – решил он. – Ни к чему мне оно пока. Вот завяжу, устроюсь на работу, начну новую жизнь, тогда…»

Что случится тогда, Добряков и сам отчетливо не представлял, тем паче, что на своем веку начинал новую жизнь раз, наверное, двадцать, даже счет потерял этим попыткам. В первый раз это случилось вскоре после выпускного бала в школе, когда, промучившись несколько дней после выпитого с одноклассниками ящика скверного портвейна, твердо положил никогда в жизни в рот этой гадости не брать. Тогда сделать это было совсем не трудно. Но впоследствии с каждым разом принудить себя к здоровому образу жизни становилось все труднее.

Следующее похмелье, уже куда более тягостное и длительное, Добряков испытал много позже, в Афганистане, куда был направлен по окончании Новосибирского военного училища. Молоденький лейтенант так живо к сердцу принял гибель лучшего друга, что не нашел иного способа прийти в себя, как уйти в запой. В военной обстановке начальство на многое закрывало глаза, но тот прокол командира взвода вывел из себя даже самых терпеливых. Чтобы загладить вину и предотвратить нависшее над ним суровое наказание, Добряков напросился в опасный рейд, успешное выполнил боевое задание, а вдобавок ко всему получил Красную Звезду на грудь. И долгие семь лет о пьянке даже не вспоминал.

Уволенный из армии по «собственному желанию» (под такой формулировкой завуалировали реальную причину, которой, памятуя недавние заслуги офицера, не захотели дать хода), он женился на москвичке, переехал в столицу и устроился охранником в одно из частных коммерческих предприятий, которые тогда росли, как на дрожжах. Завелись легкие деньги, выросли аппетиты, появился вкус к роскошной жизни. Участившиеся дружеские попойки с коллегами привели Добрякова на койку наркологической больницы. Он провел там полтора томительных месяца, а когда выписался, жена подала на развод. Он ее ничуть не винил, прекрасно понимая, что не оправдал ее надежд и пошел в жизни по линии наименьшего сопротивления, тогда как она всегда ценила людей целеустремленных и пробивных. Добряков и сам не знал, любил ли он ее всем сердцем, однако ее второй брак с дипломатическим работником и отъезд вместе с дочерью в Италию настолько поразил его, что он снова запил – покрепче прежнего.

Вывести его из этого состояния, исцелить от мучительных переживаний могла только, он это прекрасно понимал, новая любовь. И он не преминул влюбиться. Потом вскоре женился во второй раз – скоропалительно, необдуманно, как с головой в омут. Он по сути и покончил с собой – с собой прежним, неприкаянным – и в который раз решил начать новую жизнь. «Сейчас уж точно заживу по-новому», – тешился он надеждами. Для начала вложил все свои накопления, заработанные в охранном предприятии, в покупку квартиры в новостройке, куда хотел привести жену. Однако его новая избранница, единственная дочь известного профессора, с детства любила комфорт и представить не могла, как можно жить так далеко от центра. Поначалу она сетовала на то, что в новой квартире нет телефона. Когда телефон провели, она стала жаловаться на отсутствие поблизости станции метро, хотя при необходимости всегда пользовалась роскошным отцовским «бентли». Прожив в квартире мужа полгода, жена заявила, что не может обитать в такой «норе», и вернулась под родительский кров. А у Добрякова отныне бывала только наездами, от случая к случаю – по выходным и на праздники. «Ничего страшного, – убеждала она мужа, – сейчас многие так живут. И вообще гостевой брак – это так современно, по-европейски. Ты разве не находишь?»

Добряков находил, но сам все больше и больше отвыкал от жены. Она, видимо, это почувствовала, а может быть, ей самой так было удобнее. Так или иначе, но в один прекрасный день она позвонила и сказала, что больше к нему не приедет. Не объяснив причины. И не приехала – ни в очередной выходной, ни через неделю, ни через месяц. А через два месяца – заикнулась о разводе. Как человек военный, Добряков не привык, чтобы ему повторяли дважды. Он согласился и тут же поехал в загс – подавать заявление. Удивительно, но этот факт почему-то нисколько не взволновал его. Такой прыти она от него не ожидала и долго потом не могла простить ему этого.

Так Добряков вторично остался один. И, естественно, запил. Сам себя спросил: из-за чего? И сам себя успокоил: хотя бы из-за того, что, несмотря на все его старания начать новую жизнь, эта самая жизнь никак не хотела начинаться. Он уволился с работы и погрузился в двухнедельное дремучее забытье.

В минуты просветления он терзал себя вопросом: «Неужели я так слаб, что не в состоянии совладать с этой напастью?» И тут же находились веские доводы, казалось, опровергавшие сомнение. Слаб ли он, если на войне вытащил тяжелораненого бойца из-под пуль, за что и получил орден и отпущение прежних грехов? Слаб ли, когда почти сутки удерживал со своим взводом натиск противника на высокогорном перевале? «Конечно, не слаб, не в слабости тут дело, – думал он. – Тогда в чем же? Что со мной происходит? Почему под пулями я мог месяцами не вспоминать о бутылке, а сейчас, в спокойной жизни, не могу?»

Это давящее сознание зависимости ужасно тяготило и мучило его. Выход, казалось бы, всегда находился, но этот выход не был разрешением проблемы. Наоборот, этот кажущийся выходом путь приносил ему лишь кратковременное избавление от мучений, на самом деле лишь усугублял их, по сути являлся их непосредственным источником. Путь этот был пьянка, и самое страшное было в том, что рассудком прекрасно понимая (особенно в редкие минуты трезвости) всю гибельность этого «спасения», он ну никак не мог с этого пути сойти, и чем дальше, тем все глубже погрязал в хмельной пучине. И с каждым разом все отчетливее сознавал, что выхода нет. И это было самым мучительным в его тогдашнем состоянии.

Иногда ему казалось, что ему так тяжело оттого, что он одинок. Он быстро исправил это упущение, и в короткое время в его постели перебывали женщины почти всех возрастов и социальных категорий. Была между ними прима небольшого столичного театра; была разведенная художница, искавшая в любовных похождениях отдохновения от супружеской рутины и новых источников вдохновения; была, наконец, генеральный директор крупной маркетинговой компании – зрелая замужняя дама, оправдывавшая свое поведение чрезмерно высоким заработком и, наоборот, скудной зарплатой супруга. Эти были из числа «крутых», как величал их за глаза Добряков. Что же касается «обыкновенных» – учительниц, медсестер, продавщиц, парикмахерш, – то их вообще было не счесть за последние восемь лет, что Добряков холостяковал.

Почти все его подруги бросали его на второй-третий месяц знакомства, некоторых из них он оставил сам. Тем более что в самом главном, в том, для чего он собственно и заводил все эти связи, в попытке отвлечься от тягостного пристрастия, – даже в этом никакого прогресса не наблюдалось. Некоторые из его пассий были откровенными алкоголичками, остальные тоже были не промах по части выпивки. Понятно, что ни о каком избавлении и речи не было.

Наверное, последнее и было основным доводом, заставившим Добрякова прекратить донжуанствовать и альфонствовать. Он порвал продолжавшиеся вялотекущие знакомства, перестал отвечать на телефонные звонки. А чтобы все-таки не потерять связь с нужными людьми, купил мобильный телефон и сообщил свой номер кому следует. Потом съездил на телефонный узел и попросил отключить стационарный телефон.

Мы знакомимся с нашим героем месяца через два после того, как он порвал с последней подружкой, купил мобильник и решил устроиться на работу. Уже было и позвонил кое-кому, и благоприятный ответ получил, и на собеседование пригласили. Собраться бы и поехать. Но очередной глоток закономерно перешел в запой, и выгодное предложение осталось нереализованным.

«Ничего, пустяки, – утешал себя Добряков, собираясь в то утро за пивом. – Сюда брали, значит, в другое место тоже возьмут. Охранники везде нужны. Вот только сейчас приду в себя и к вечеру… нет, завтра с утра начну звонить. Вон их сколько требуется!» – он бросил взгляд на газету рекламных объявлений, третий день ожидавшую его внимания на кухонном столе. В этой газете добрую половину выпуска занимали объявления о вакансиях охранных предприятий.

«Завтра, завтра, – обнадеживал себя Добряков, глядя на газету. – Вот только с менжой покончу сегодня…»

В подтверждение своих мыслей он уверенно кивнул, посмотрел в мобильник (было почти девять часов утра) и отправился в ближайший пивной киоск.

* * *

В сладком предвкушении он вышел из подъезда и быстрым шагом пошел, почти побежал, к киоску, срезая путь по свежему газону.

Возле пивной точки, синего грязноватого павильончика, никогда не бывало пусто. Так и сейчас толпы завсегдатаев кучковались перед маленьким окошечком, забранным заляпанным оргстеклом. В числе толпившихся Добряков еще издали различил своего соседа Рюмина – тот, видимо, рассказывал окружавшим его выпивохам что-то скабрезное, они слушали и дружно, в полную грудь хохотали.

Добряков проигнорировал соседа, хотя с остальными следовало бы, конечно, поздороваться, и с ходу ткнулся в окошко.

– Здорово, Сашок! – приветствовал он хозяина киоска, пожилого армянина, второй год после выхода на пенсию подрабатывающего таким несложным и весьма доходным способом.

– Привет, Егорчик, – осклабился тот в делано-приветливой улыбке. – Как спалось-ночевалось?

– Издеваешься? – скривился Добряков.

– Тяжко, да? – Сашок вытягивал губы, и было непонятно, подшучивает он или сочувствует.

«Впрочем, мне-то что! – злобно подумал Добряков. – Пусть себе жирует, сволочь нерусская, до поры до времени». А вслух сказал – небрежно, на выдохе:

– Тяжко – не то слово. Да тебе, верно, неизвестно такое состояние души и тела?

– Никогда не увлекался, ты прав, – кивнул торговец. – Но искренне сочувствую страждущим. Если плохо было, чего ж не приходил? Я ведь сегодня всю ночь тут был.

– Какое там приходить! – махнул рукой Добряков. – Подняться-то не мог как полагается… Ты вот что, дай-ка мне литр моего, а потом поговорим.

Сашок кивнул и выставил перед окошком две бутылки нового «Жигулевского» – он прекрасно знал, что любит каждый завсегдатай.

– Во! Это по существу, – одобрительно крякнул Добряков и рассчитался. – Дефлоратор дай.

– Всегда в наличии, – заулыбался Сашок и протянул в окошко бутылочный ключ.

Добряков привычным жестом сдернул пробку с бутылки и жадно припал губами к горлышку. В рот потекла исцеляющая прохладная жидкость. Он опростал полбутылки, смачно крякнул и с шумом, напряженно выдохнул. В голове ощутимо яснело.

– Что не здоровкаешься, Егорыч? – к нему подошел один из толпы, здоровенный Ермалюк, шапочный знакомый по распивочному цеху. – Я уж подумал, не зазнаешься ли, афганский герой.

Добряков улыбнулся и протянул руку:

– Привет, как сам? Зазнаваться – не в моих правилах. Я уважаю каждую человеческую личность.

– И не сомневался, – Ермалюк расплылся в добродушной пьяной улыбке. – У нас помаленьку, ни в хромоту, ни в галоп. А ты чем живешь-дышишь?

– Дышу хмельными парами, как видишь, – ответил Добряков. – А живу… Хрен его знает, как живу. Как все мы, видать, живем. От бутылки к бутылке.

– Верно! – осклабился пуще прежнего Ермалюк. – И дай Бог, чтобы не перевелись эти бутылки на нашем веку! За это стоит облиться! Эй, ну-ка сюда, за будущее пьем!

К нему подвалили двое остальных – Рюмин и еще один, не известный Добрякову мужичок лет под пятьдесят, весь помятый и высохший, как жмых. У этих двоих пить было нечего, и Ермалюк купил им у Сашка две поллитровки.

– Ну, вздрогнем? – шумно пробасил здоровяк и поднес бутылку к губам. – Эх, расступись, дружбаны, оболью! – и единым махом вылил содержимое бутылки в бездонное нутро.

Все выпили следом, утерли рты, покидали пустые бутылки в урну, наперебой загомонили, рассказывая сальные анекдоты.

– Две подружки разговаривают, – бойко начал порозовевший Рюмин, ни к кому в особенности не обращаясь. – Одна спрашивает: «Ты когда трахаешься, у твоего мужа глаза квадратные?» Вторая ей: «Не помню такого. А что, должны быть квадратные?» Первая: «Да ты знаешь, я раньше тоже никогда не замечала, а вчера, представь себе, лежу, трахаюсь, муж заходит, а глаза у него – квадратные!» – и Рюмин загоготал первым, не дождавшись реакции дружков.

Те двое тоже расхохотались, а Добряков поморщился. Этот анекдот Рюмин рассказывал ему уже несколько раз, к тому же всякий раз не умел передать подлинную интонацию, с которой и надо было рассказывать такие вещи. «Много ли с него возьмешь? – подумал Добряков, презрительно глядя на соседа. – Так, пустой человечишка, мразь вонючая!»

Он отошел в сторону, не желая слушать других анекдотов. Однако зычный рокот Ермалюка летел ему вслед:

– А то другой анекдот. Мужик приходит в магазин и спрашивает: «У вас шампунь есть?» Продавщица ему отвечает: «Есть, яичный». А он рожу скособочил и говорит: «Как же так? А я хотел весь помыться».

Снова клокочущий пьяный хохот, матюки. Добряков отошел еще дальше, присел на обшарпанную лавочку, всю в непристойных надписях, среди которых его особенное внимание привлекла такая: «Здесь добился благосклонности неприступной Аллочки вчера ночью в 2 часа».

Добряков невольно усмехнулся: «Вот ведь половой страдалец!» – и вытащил из кармана вторую бутылку. Посмотрел в сторону киоска, подумал было подойти и взять ключ, но раздумал, достал зажигалку и звонко, со чпоком, откинул легкую пробку в сторону. Сделав полукруг, пробка с легким звоном стукнулась о бордюрный камень, отскочила и, прокатившись полметра, замерла на асфальте. Проследив ее путь, Добряков запрокинул голову и отхлебнул два-три глотка. А когда опустил голову, увидел шедшую прямо на него незнакомую женщину средних лет.

Рыбак рыбака видит издалека, гласит русская поговорка. То же самое можно сказать о представителях любой профессии. А уж насколько верно это применительно к приверженцам Бахуса – и говорить не стоит. Потому как Добряков, едва увидел незнакомку, как сразу же, навскидку признал в ней заложницу зеленого змия и родственную душу. Нет, она совсем не была пьяна, не спотыкалась, ее не «штормило», как говорят об изрядно перебравших. Другой, посторонний человек вряд ли бы определил в ней неодолимую тягу выпить, сквозившую разве что в ее вымученных глазах, но никак не в ее облике. Женщина как женщина, идет куда-то по своим делам, торопится, видимо, заметно взволнована – вон как жестикулирует на ходу правой рукой, левой подцепив замызганную авоську. Может, дети голодные, спешит в магазин, может еще что-нибудь срочное сделать поспешает. Так, наверное, подумал бы всякий сторонний прохожий, скользнув взглядом по этой женщине. Если бы вообще подумал что-нибудь. Но в том-то и дело, что Добряков был не из числа таких равнодушных прохожих, а потому сразу же наметанным взглядом определил в глазах незнакомки ту неистребимую жажду, с которой просыпаются по утрам люди, находящиеся в состоянии, близком его недавнему, утреннему состоянию.

«Ага, вот еще одна страдалица, – смекнул он. – Интересно, утром-то она спит или тоже мается?» Почему-то именно эти утра, тревожные, мучительные похмельные утра, волновали Добрякова больше всего. «Наверное, потому, – подумалось ему, – что если бы не ужас этих утр, все остальное было бы просто замечательным. У этой вот, видимо, все более-менее в порядке, если идет сюда сегодня впервые. Ясный хобот, что впервые, иначе выглядела бы она чуть по-другому. Видать, просто вчерашнее дает себя знать, а сама она тоже хорошо знает лекарство от этой мерзости…»

Женщина, обойдя застывшего в размышлениях Добрякова, подошла к киоску и стала нетерпеливо всматриваться внутрь. Видимо, Сашок, утомленный пьяными бреднями завсегдатаев, задремал в глубине помещения на своем стульчике и не увидел новую покупательницу. А она между тем нетерпеливо вытягивала шею и все пыталась увидеть внутри киоска продавца.

«Немая, что ли?» – решил было Добряков и подошел к окошку.

– Сашок, а, Сашок? – громко позвал он.

– Да, дорогой! – откликнулся тот изнутри.

– К тебе тут покупатель, а ты и не видишь.

– Теперь вижу, Егорчик, вижу, – и услужливая физиономия торговца показалась. – Слушаю вас!

Однако женщина почему-то не спешила говорить и только нетерпеливо жестикулировала правой рукой. Какие-то звуки, похожие на мычание, слабо вырывались из ее полураскрытого рта, но ни одного связного слова Добряков с Сашком так и не услышали.

«Точно, немая», – утвердился Добряков в своем мнении и поспешил помочь:

– Сашок, она, видимо, хочет пивка холодненького, – и вопросительно посмотрел на странную покупательницу.

Та оживилась, одобрительно закивала белокурой головой, и в такт движению заколыхались слегка завитые непричесанные волосы.

– Ну вот, видишь, я прав. Сашок дай ей бутылочку… ну, «Хейнекена», что ли, – и он снова воззрился на немую.

И она снова одобрительно закивала в ответ на его взгляд. Потом суетливо полезла в авоську. Вытащила замызганный кошелек и извлекла из него пятитысячную купюру.

«Ого!» – чуть не присвистнул Добряков.

– А помельче нету? – спросил Сашок.

Женщина отрицательно замотала головой, и снова синхронно заколыхались подобия кудряшек на ее немытой голове.

– Егорчик, у тебя размена не будет? – высунулся из окошка торговец.

– Ты шутишь? – парировал Добряков. – Таких денег тыщу лет не видал.

– Может, посмотрите у себя получше, помельче бы мне, с утра еще нет выручки, – обратился Сашок к незнакомке.

Та растерянно развела руками, и Добряков нашелся:

– Так и быть, сударыня, я куплю вам эту бутылку, потом рассчитаемся. Идет?

Женщина благодарно закивала, сунула пятитысячную в авоську и буквально выхватила пиво из рук торговца. Отвинтив пробку, отошла в сторонку и жадно припала к бутылке.

Добряков медленно подошел к ней. Дожидаясь, пока она выпьет, молча смотрел на нее. Когда емкость опустела, незнакомка отшвырнула бутылку в сторону, на газон, и вытащила из авоськи пачку «Мальборо». Добряков подивился еще раз, но снова промолчал.

Женщина прикурила, глубоко затянулась и шумно выдохнула густую струю дыма.