Очертя голову

– На старости лет позоришь мать-то… Сам не мог прийти, что ли? Обязательно надо было, чтобы участковому сообщили? Вырастила сыночка, называется, спасибо тебе!..

– Уймись ты, мать, – ворчал сиплым, пропитым голосом сын. – Нужна ты участковому, дел у него, что ли, больше нет, как меня пасти? Сказал врачу, что буду ходить, значит, буду. Так и скажи фараону своему.

Зина проводила их тяжелым взглядом и вспомнила мать. Она вздохнула и снова почувствовала на себе пристальный взгляд. Обернулась – назойливый дядечка по-прежнему, нагло усмехаясь, смотрел на нее в упор.

– На учет вставать? – спросил он и, как ей показалось, подмигнул.

– Ошибаетесь, – сухо отрезала Зина и отвернулась.

– Да ты не бойся, – не унимался тот, видимо, не поверив девушке. – Это ничего. Совсем не больно. Поставят, будешь раз в месяц приходить и отмечаться, что вроде как трезвая. Я вот каждый месяц хожу. Потерплю денька три до прихода, отмечусь – и опять загулял. Красота! Врач даже и не подозревает, что его водят за нос. Видит – трезвый, и так полтора года уже, похвалил даже, с учета скоро снимет. Здорово, да? Так что не переживай… А если хочешь вот, я подожду тебя, отметим вместе этот факт, а?

– Какой такой факт? – гневно блеснула глазами Зина.

– Ну как какой? Факт приписки к нашему сообществу. Теперь ты самый заправский, всамделишный алкоголик.

– Да как вы смеете! – выпалила Зина и вскочила с банкетки. – Незнакомому человеку!..

– Да будет тебе! Я таких незнакомых за версту вижу. И чего ерепенишься-то? Спасибо сказала бы. Я бы тебя подучил, что и когда говорить врачу…

Но Зина уже не слышала его и стремглав летела к регистратуре. Задыхаясь от гнева, она рассказала о произошедшем дежурившему на входе милиционеру.

– Опять Чебыкин колобродит! – покачала тот головой и встал. – Вы не волнуйтесь, подождите в регистратуре, я сейчас все улажу. Мария Викторовна, пусть девушка у вас побудет пока, – и он направился к пятому кабинету.

Зина вошла в регистратура и встала за дверью. Вскоре послышалась возня в коридоре и приближающиеся голоса.

– Да ничего я не говорил такого! – громко доказывал Чебыкин. – Просто совет хотел дельный дать. Подумаешь, обидчивая какая! Краля неписаная! Узнает еще, как опытными людьми пренебрегать!..

– Выходи побыстрее! – подталкивал его милиционер. – Всем уже плешь проел!

– Могу и не ходить! Могу не ходить, – радостно частил Чебыкин. – Сами же велите являться. Мне-то что…

– Выходи! – милиционера подтолкнул Чебыкина к выходу, распахнул дверь и мягко выпроводил его на улицу. – Придешь завтра с утра. Доктора я предупрежу.

– Делать мне разве нечего? Таскаться сюда каждый день! – голосил Чебыкин.

– Не придешь сам – участковый приведет. На сегодня свободен! – отрезал милиционер и захлопнул дверь.

Он подошел к регистратуре и сказал Зине:

– Проходите, девушка, скоро, кажется, ваша очередь.

Зина поблагодарила и пошла к кабинету. Из него вышел тот, кто был перед Чебыкиным, и девушка робко переступила порог:

– Разрешите?

– Входите!

Старичок-доктор пригласил Зину садиться. Она некоторое время молчала, не зная, с чего начать, а потом ее прорвало. И в течение получаса она рассказывала доктору обо всем, что наболело в душе, что усиленно искало выхода и, увы, не находило его.

– Его надо определять в ЛТП, – выслушав Зину, сказал доктор. – Возьметесь за оформление бумаг?

– Но каких? Я ничего не знаю, – ответила Зина.

– Я вам все расскажу, – улыбнулся доктор.

Через час, успокоенная и обнадеженная доктором, Зина возвращалась домой. Но время от времени воспоминание о грязном мужичонке на банкетке в диспансере почему-то смущало и тревожило ее. Зина, наученная книгами, привыкла в каждом почти явлении видеть предзнаменования и символы, и теперь никак не могла понять значение этого образа. Но за последующими хлопотами и собиранием справок на отцовской работе этот образ постепенно поблек, а потом и вовсе исчез.

Через два месяца усилиями Зины отца определили в лечебно-трудовой профилакторий, и они с матерью вздохнули облегченно. Перед отъездом отец бранился на дочь:

– У, стерва! Отца родного сгнобила, тварь! Погоди еще, отольется тебе! – но на Зину эти угрозы не производили ровно никакого впечатления, тем более что отец был на редкость трезвым, а значит, совершенно безопасным.

Мать, правда, тоже немного сердилась на дочь, дулась на нее и то и дело попрекала, но, привыкнув к спокойной жизни, мало-помалу простила ей.

Весной Зина успешно окончила школу, а летом легко поступила в педагогический институт. А когда она уверенно сдала первую сессию, пришла новая радость: в отстроенном на окраине села девятиэтажном доме им дали просторную двухкомнатную квартиру. Впрочем, это уже было и не село вовсе, а новый район столицы. Быстро собрали и перевезли нехитрые пожитки. Зина добавила свою первую стипендию, и новую квартиру обставили скромно, но уютно. До возвращения отца оставалось еще больше года, и мать с дочерью наслаждались тишиной и покоем.

Через два месяца пришло известие, по-разному воспринятое в семье. Во время погрузки лесоматериалов на баржу из-за нарушения бригадиром техники безопасности погиб отец: слабо закрепленные стропы лопнули, и огромные бревна, падая с пятиметровой высоты, погребли под собой такелажника Гвоздева. Дежуривший на погрузке врач, проведя первичный осмотр, только сокрушенно вздохнул и беспомощно развел руками.

Мать несколько дней не ходила на работу, лежала на кровати и плакала. Зина как могла утешала ее, хотя понимала, что самый лучший лекарь – это время. А пока выполняла за мать всю несложную работу по дому: стирала, готовила, делала уборку, готовя квартиру к похоронам.

Вскоре тело отца привезли и поставили в обитом красной тканью недорогом гробе посреди прихожей, так что пройти в квартиру стало проблематично: нужно было бочком протискиваться мимо покойника, а двум-трем знакомым, приглашенным на поминки, и вовсе приходилось втягивать необъемные животы, чтобы успеть занять место за поминальным столом. Эти двое-трое были приятелями отца, такими же, как и покойный, выпивохами и матерщинниками. Но сейчас они попритихли, подобрались, напустили на себя по возможности скорбный вид и косноязычно лепетали матери неловкие слова соболезнования. Остальных гостей было человек восемь: соседи, брат матери дядя Петя, бригадир отца Семен Карпович.

В кухню столько людей не поместилось бы, и стол установили в большой комнате. Гости чинно расселись, приличия ради помолчали, не притрагиваясь к посуде и дожидаясь слов хозяйки. Наконец мать, укутанная по глаза в черную косынку, поднялась и дрожащим голосом пригласила дорогих гостей помянуть погибшего Николая. Умолкнув, мать всхлипнула, уткнулась лицом в носовой платочек, села и громко разрыдалась. Дядя Петя обнял ее за плечи, успокаивая. Набравшись сил, мать сказала сквозь слезы:

– Кушайте, не обращайте внимания, – и гости, понемногу оживившись, зазвенели стаканами и вилками.

К концу обеда трезвыми за столом оставались только мать и Зина. Бригадир Семен Карпович, утешая мать, громко рассказывал ей о профессиональных достоинствах мужа, о том, что никто так точно и красиво, как покойный, не умел разделать говяжью тушу. «Товарно, главное – товарно!» – все умилялся он. Мать, утирая слезы, кивала ему, опустив в пустую тарелку безнадежный взгляд.

«К чему это все теперь? – глядя на бригадира, думала Зина. – Лучше бы выделили матери материальную помощь от работы, а то вон последние копейки пришлось за похороны заплатить. Теперь деньги только будут через месяц, не раньше – мамина зарплата и моя стипендия».

Когда провожали гостей, Зина в прихожей все это и сказала бригадиру – без обиняков, не стесняясь.

– Это, конечно, дело возможное, – пряча глаза в пол, пробормотал непослушными губами набравшийся Семен Карпович и поспешил удалиться.

«Сказано – забыто. Разве вспомнит, когда протрезвеет?» – грустно улыбнулась Зина, однако через неделю мать вызвали в универсам и выдали материальную помощь – двадцать рублей.

– Доживем, доченька? – спросила мать, откладывая деньги в платяной шкаф.

– Чего же не дожить, мама, – согласилась Зина, – мы с тобой деликатесов не потребляем. У меня скоро стипендия.

– Да и у меня зарплата вот-вот, – добавила мать.

– Видишь, как здорово, – Зина обняла мать. – Ты давай успокаивайся, впереди у нас целая жизнь.

Мать знала, что дочь не любила отца, и, уразумев намек Зины, хотела было снова надуться, но передумала, в душе согласившись с нею.

«А ведь и правда, – решила мать. – Мертвым – земля пухом, а живым жить надо. Особенно ей. Она у меня вон какая домовитая», – улыбнулась она, глядя на дочь, накрывавшую на стол.

Постепенно мать оттаяла, снова стала ласковой с дочерью, и в квартире Гвоздевых, казалось, навсегда воцарились покой и тишина.

Зина училась уже на пятом курсе, когда мать собралась на пенсию.

– Устала я очень, Зина, – жаловалась она дочери. – Руки уже отваливаются. Как ты посмотришь, если я оставлю работу?

– Конечно, мама, – тут же, ни секунды не раздумывая, согласилась Зина. Она и сама уже несколько месяцев видела, что матери все труднее и труднее рано вставать и собираться на работу, до которой никаким транспортом не добраться, а приходилось идти пешком километра два. Два туда, два обратно – где ж набраться таких сил женщине, которой недавно перевалило за пятьдесят?

– Отдыхай, мама, – еще раз сказала Зина. – Как-нибудь проживем. Скоро я получаю диплом, устроюсь на работу, проживем.

– Тебе ведь тоже век не сидеть одной, – издалека начала мать, и Зина, прекрасно понимая, о чем та говорит, категорично ответила:

– Если ты о замужестве, то пока такого вопроса на повестке дня не стоит. Надо хорошую работу найти, заявить о себе, достичь чего-то в конце концов. Я, например, диссертацию хочу написать. Какое уж тут замужество? Семья, дети – всем этим, я уверена, нужно обзаводиться потом, когда сам уже что-то из себя представляешь.

Матери трудно было возражать ученой дочери, и она не стала спорить, напоследок промолвив:

– А то квартира есть, жить где найдется…

– Ты моя хорошая! – рассмеялась дочь, кинувшись обниматься. – Спасибо тебе за предложение, но пока что в своей комнате я буду жить одна. Ладно? – нежно спросила она, чмокнув мать в щеку.

– Твое дело, конечно, но здоровьишко-то мое не вечное. Внучат бы понянчить.

– Я гарантирую тебе еще несколько десятилетий полноценной жизни, дай только начать работать, – успокоила ее Зина. – А за внучатами дело не станет. Если ты так настаиваешь, в ближайшие пять, – она призадумалась, – нет, семь лет я подарю тебе очаровательного пупсика. Будешь его купать, пеленать, тетешкать. К тому же просто так, с бухты-барахты замуж ведь не выходят, – вполне серьезно добавила она.

Зина, в отличие от многих ее однокурсниц, ни с кем не дружила, хотя ей пошел уже двадцать второй год. В то время когда подружки отправлялись на танцы или в кафе, она предпочитала посидеть в библиотеке и просмотреть две-три полезные книжки. Она и впрямь никого еще не любила, а многочисленные заискивания и даже откровенные намеки сокурсников (Зина и вправду была миленькой) она спокойно игнорировала, не закатывая истерик и не впадая в морализаторство. Просто отвечала очередному искателю двумя-тремя вескими фразами, и у того раз и навсегда пропадало всякое желание возобновлять свои амурные поползновения. Это отнюдь не означало, что ей вообще никто не нравился. Но Володя Калугин, учившийся на курс старше нее, в прошлом году окончил институт, работал учителем в подмосковном Одинцове и, судя по слухам, счастливо женился и уже стал отцом.

Так что все свое свободное время Зина уделяла учебе: пропадала в библиотеках, делала выписки, вчерне набрасывала дипломную работу. К тому времени она успела полюбить произведения Андрея Белого и Федора Сологуба и захотела заниматься изучением их творчества. Ее научным руководителем был историк русского Fin de siècle,5[5] знаток Серебряного века, заведующий кафедрой теории литературы профессор Константин Генрихович Швец, и Зина с увлечением взялась за предложенную им тему: «Поэтика грез и сновидений в прозе Федора Сологуба». Зина составила план, содержание глав, сделала выводы, написала заключение и представила эти наброски Константину Генриховичу. Тот одобрил, и девушка, окрыленная первым успехом, начала работать.

Сдав последнюю сессию в конце января, она уже закончила черновой вариант дипломной работы и отдала рукопись знакомой машинистке. Константин Генрихович просмотрел машинопись и одобрил основные положения работы. Посоветовал включить несколько цитат из трех-четырех публикаций.

– Времени у вас предостаточно, – улыбнулся он. – Давайте договоримся, что к концу марта вы мне сдадите окончательный вариант диплома, чтобы за оставшиеся до защиты два месяца я смог внимательно его прочитать и подкорректировать недочеты, если таковые будут. Впрочем, ничуть не сомневаюсь, что если они и будут, то очень незначительные. Успеха!

Защитилась она с блеском, и даже оппоненты вынуждены были поставить ей «отлично». Константин Генрихович по своим связям добился того, что дипломная работа выпускницы Гвоздевой была опубликована в солидном научном журнале.

– Ну что, голубушка, вам прямая дорога в науку, – сказал Зине руководитель, поздравляя ее. – Хотите?

От волнения Зина не знала, что и сказать. Она густо покраснела и не сводила с него восхищенных глаз.

– Задумайтесь хорошенько, – продолжал Константин Генрихович. – Я попытаюсь пробить место на кафедре. Станете ассистентом, преподавателем. Защитите кандидатскую, будете старшим преподавателем. А там и до докторской недалеко. Интересная научная карьера вам обеспечена. Соглашайтесь, – добавил он и пристально посмотрел ей в глаза.

– Н-н-не знаю… Все неожиданно как-то, – едва выдавила Зина и растерянно повела плечами. – Тут не может быть случайности. Что из того, что мой диплом так всем понравился? Может, дальнейшие работы и не получатся совсем?

– От случая в нашем деле и правда, многое зависит, – подтвердил Константин Генрихович. – Но почему вы думаете, что впредь у вас никогда не будет таких счастливых, богодухновенных случайностей? И к тому же не стоит забывать Пушкина: «Случай – бог-изобретатель». Каждая работа – такое вот изобретательство, интересное, неожиданное. С опытом каждая последующая работа будет писаться легче, увереннее…

– Однако тот же Пушкин добавил: «Опыт – сын ошибок трудных», – съязвила Зина.

– Ловко, – рассмеялся Константин Генрихович. – Сдаюсь. Судя по тому, что классики у вас в крови, что вы ими, можно сказать, так и брызжете и жизни своей без них не представляете, смею заключить, что вы согласны?

– А что? Может, и соглашусь! – неожиданно даже для самой себя ответила Зина.

– Вот и славно! – обрадовался Константин Генрихович. – Поверьте, школа – это, конечно, хорошо, это благое дело, – затараторил он, пытаясь окончательно убедить девушку. – Но через два-три года, поверьте, вы благополучно забудете все то, чему вас учили в вузе, и погрузитесь в обыденное, рутинное повседневное отбывание повинности. Нет-нет, есть, разумеется, отличные учителя, но сама сущность учительской работы такова, что отбивает не только охоту, но и всяческую возможность научных изысканий. Ну хотя бы источники взять. Где вы, скажите, будете начитывать фактуру? В библиотеке Орехова-Зуева? В Можайске? А я предлагаю вам остаться в Москве, где вам будет открыт доступ в любые лучшие библиотеки и архивы. К тому же стоит забывать, например, о заграничных командировках. Кстати, как у вас с иностранными языками?

– В школе я неплохо занималась немецким, в институте хорошо пошел английский, – ответила Зина.

– Прекрасно! Не знать иностранные языки – для филолога непозволительная роскошь. При желании можно подтянуть языки самостоятельным штудированием научной литературы…

– Я всегда любила заниматься в библиотеках, – кивнула Зина.

– И это самое приятное занятие на свете, смею вас уверить! – подхватил Константин Генрихович. – На сегодня простимся, подумайте еще раз хорошенько, хотя хочу надеяться, что вы не измените своего решения. Позвоните мне, например, послезавтра. И тогда я начну пробивать местечко на кафедре. Для начала можно будет вести семинары по теории литературы. У меня, к сожалению, не всегда есть время для практических занятий со студентами.

Вечером Зина рассказала все матери, и радости женщины не было предела.

– Ты согласилась, надеюсь? – спросила мать.

– В общем-то да, – неуверенно сказала Зина.

– Что значит «в общем-то»? – удивилась мать. – Хочешь отправиться в область?

У Зины мелькнула мысль, что в области живет и работает Володя Калугин, и она на секунду представила, что, возможно, и ее могут направить в Одинцово, и тогда…

«Да нет, глупости! Что «тогда»? – одернула себя Зина. – У него семья, да он наверняка и не знал о моей… о моем чувстве к нему… Форменные глупости!»

– Да согласна я, мама, согласна, – твердо сказала она.

– Ты у меня молодец, – мать кинулась обнимать дочь. – Ты такая трудолюбивая, свое высшее образование ты получила сама. У тебя все впереди. И к тому же со мной останешься, а то как же я ревела украдкой, представляя, что ты покинешь меня!

5

Через два дня Зина позвонила Константину Генриховичу и сказала, что хорошенько все обдумала и согласна на его предложение. Профессор обрадовался и пригласил ее в ресторан. «Надо же отметить такое судьбоносное решение», – мотивировал он свое предложение.

Зина обескуражено замолчала, чувствуя, как рука, державшая телефонную трубку, покрывается мелкими капельками пота. Профессор тоже молчал, только едва слышно дышал в трубку.

Молчание затягивалось, и Константин Генрихович первым нарушил его:

– Ну так что? – мягко, но настойчиво спросил он. – Обещаю роскошный стол в «Праге». Соглашайтесь, Зина. Надо привыкать: в перспективе у вас немало торжественных застолий. За рубежом привыкли угощать.

Молчание показалось бы невежливым, но Зина не знала, что и сказать. А потому выпалила первое, что пришло в голову:

– Но у меня нечего надеть! Да я никогда и не была в ресторанах.

– Вот я и говорю: надо начинать! – Швец был непреклонен. – Насчет платья не беспокойтесь. Давайте заглянем к моему портному, он снимет мерку и за несколько часов пошьет вам прекрасный наряд.

– Вы знаете… – замялась было девушка, но Константин Генрихович снова взял инициативу в свои руки:

– Если вы о деньгах, не стоит волноваться. Это будет моим вам подарком.

– Но в честь чего? – искренне удивилась Зина.

– В честь того, что сегодня вы выбрали верный жизненный путь. – И потом, могу ведь я побаловать моих самых талантливых учеников. Согласитесь, без таких маленьких радостей жизнь была бы обыденной и скучной – и моя, и ваша. Разве я не прав?

Зина не стала возражать, что ее жизнь если и была, как он выражается, обыденной, то уж скучной ее в любом случае назвать никак нельзя. Не хотелось вдаваться в подробности, да и вряд ли он понял бы ее.

«Наверняка ведь он не рос в таких условиях, – подумала она, – не знает, что такое отец-пьяница и загнанная, уставшая мать».

– Хорошо, Константин Генрихович, я согласна, – ответила она. – Только фасон и цену платья, с вашего позволения, я выберу сама.

– Уговорили. Тогда через час встречаемся у входа на факультет, – донеслось с другого конца провода, и Зине показалось, что голос Константина Генриховича уже не был голосом ее преподавателя и научного руководителя. – Я буду на машине, сразу же поедем в ателье.

Ателье профессора Швеца находилось в одном из переулков в районе Тверских улиц. Они вышли из автомобиля – новехонькой «шестерки», – вошли в обычный подъезд старинного жилого дома и дождались лифта, который профессор отправил на шестой этаж.

– Разве мы не в ателье? – удивилась Зина.

– Собственно говоря, он, как бы вам сказать, шьет на дому. Только я попрошу вас никому об этом не распространяться, хорошо?

Девушка согласилась, и вскоре они оказались в просторной квартире, где повсюду были расставлены гладильные доски, развешены клеенчатые метры, валялись обрезки тканей и кожи и почему-то пахло парикмахерской.

В ответ на вопросительный взгляд Зины профессор пояснил:

– Здесь еще и подстричься можно. Модно и недорого. Хотите?

– Подумаю, – скромно ответила Зина.

Профессора и его спутницу встретил невысокий пожилой человек с гладко зачесанными назад волосами цвета «баклажан».

«Вот диво-то! – опешила Зина. – А я думала, что так только женщины красятся!»

– Евгений Ипатьевич, – поздоровался с модельером, Швец. – Вот этой очаровательной девушке надо пошить что-нибудь модное. Она сама вам скажет, что ей хочется.

– С удовольствием, Константин Генрихович, – слегка поклонился модельер и с улыбкой обратился к Зине:

– Что хотите?

– Не знаю, видели ли вы платья Нормы Камали,6[6] – неуверенно начала Зина, вспомнив имя известного модельера, вычитанное в «Журнале мод». Вообще-то она изо всех сил старалась показаться сведущей и произвести должное впечатление, в то время как сама тряслась от страха.

– Конечно, – снисходительно улыбнулся закройщик. – Вам какой фасон – спортивный, романтический?

– Такой… трикотажный… с большими подплечиками… – запиналась Зина, опасаясь, чтобы закройщик не углублял тему, в которой она была профаном.

– Понимаю, – все так же улыбаясь, ответил модельер. – Фасон, соединяющий, скажем так, спортивные и романтические мотивы в стиле ретро? Я вас правильно понял? – и он быстрыми, уверенными движениями набросал на ватмане, прикрепленном к верстаку, силуэт платья.

– Да-да, именно такой фасон, – согласилась Зина. Она сейчас согласилась бы на что угодно, лишь бы прекратилась эта пытка, и тем приятнее было то, что модельер понял ее с полуслова.

– Какого цвета?

– Темно-вишневого.

– Пройдите к свету, я сниму мерку, – Евгений Ипатьевич пригласил Зину в большую, щедро залитую солнцем комнату и сноровисто начал елозить по ней гибким метром, записывая промеры в блокнотик. Иногда его быстрые пальцы едва касались Зининого тела, и девушка невольно вздрагивала – так неожиданны были ей прикосновения чужого мужчины к ее спине, груди, животу.

– Вот и все, готово, – сказал модельер, приветливо улыбаясь красивыми, ровными зубами.

– Так быстро? – поразилась Зина.

– Смею вас уверить, что платье будет готово еще быстрее, – поклонился Евгений Ипатьевич. – То есть фигурально выражаясь.

– Это… недорого? – поинтересовалась Зина.

– Евгений Ипатьевич с нас дорого не возьмет, – поспешил успокоить ее Швец. – А платье действительно будет готово очень быстро. Когда нам прийти, Евгений Ипатьевич?

– Сейчас, – модельер взглянул на часы, – половина второго.– Значит, где-то без четверти пять, устроит?

– Вполне, – кивнул профессор, и они с Зиной вышли к лифту.

– Как он точен! – вырвалось у девушки.

– Профессионал, – ответил со значением Константин Генрихович. – Не хотите до назначенного времени съездить в деканат?

– Зачем? Ведь распределения еще не было, – удивилась Зина.

– Да я не про распределение, – улыбнулся Константин Генрихович. – Я про себя скорее. Надо подать прошение о вас.

– Прошение? – Зина по-прежнему ничего не понимала.

– Ну понимаете, – благосклонно пояснял профессор. – Чтобы вас оставили на кафедре, нужно мое ходатайство. Вот и я хотел заехать в деканат и подать такое ходатайство.

– А от меня что требуется?

– Ровным счетом ничего. Просто подождать меня в машине. Или, если хотите, подниметесь со мной. Впрочем, это вовсе не обязательно, вас и так все прекрасно знают. С лучшей стороны, между прочим.

Зина покраснела и промолвила:

– Спасибо вам, Константин Генрихович, большое. Не знаю, как и благодарить вас. Я пока еще не зарабатываю…

– Ну, а вот это бросьте, – перебил ее Швец. – Ни к чему, знаете ли, меня обижать. Я от чистого сердца желаю вам интересной, достойной жизни и счастья.