Очертя голову

Запнувшись за угол паласа и едва не влетев головой в холодильник, он кое-как устоял на ногах и распахнул дверцу. Вот она! Вот это сейчас самое главное! А там… А там будь что будет – и золотистая жидкость, как в воронку, устремилась в горло и бесследно исчезла.

Он уже не помнил, как добрел до кровати, как, завалившись на правый бок и пробуя накрыться, смог укутать только ступни, как простонал перед тем, как впасть в тяжелое забытье.

Жизнь Добрякова, не настолько богатая событиями, чтобы занять много времени, не уместится, однако, в несколько фраз, даже если постараться спрессовать основное и отцедить второстепенное. Думается, одной главы будет все же достаточно. Следовательно, у нас есть те несколько часов, что отделяют его тревожный сон от кошмарного пробуждения, которое непременно наступит и будет, как всякое очередное похмелье, ужаснее предыдущего. Итак, пока он спит, не станем терять времени.

Наследственных причин приверженности Добрякова к Бахусу в жизни нашего героя вроде бы не обнаруживается. Никто из его предков не страдал этим пристрастием откровенно, хотя случалось, конечно, всякое. Его покойный дед, например, был не прочь выпить, но в то же время запоями не страдал и до самой пенсии исправно и похвально работал главным бухгалтером в совхозе.

Добрякову было тринадцать лет, когда погибли дед и бабка – вместе, в один день и час. Это было 23 февраля. Днем мальчик пришел в крохотную избу на окраине села поздравить дедушку с Днем Советской Армии и запомнил, что дед был трезв и приветлив, а бабушка угостила внука вкусным тортом, каких потом во всю свою жизнь он никогда не едал. Секрет этих тортов был в их приготовлении. Как позже узнал Добряков, бабка каким-то особенным, ей одной известным способом, выпекала коржи в русской печи, потом долго томила их в сладком сиропе, а уж затем складывала в торт, прослаивая их вкуснейшим кремом, также приготовленным по уникальному рецепту.

Так вот, поздравив в тот день деда, поблагодарив бабушку, мальчик отправился домой, не зная, что видел их живыми в последний раз.

Среди ночи его разбудили громкие голоса родителей. Мама в пальто подошла к его кровати.

– Оставайся пока с тетей Фисой. Бабушка и дедушка умерли, – сказала она в спешке.

И ушла. В комнату вошла соседка тетя Анфиса (Фиса, как называли ее родители и сам мальчик) и присела на край его кровати.

– Ты успокойся, – погладила она его по голове. – Все умирают, бояться не надо. Ты ведь не боишься?

– Нет, – тихо ответил мальчик Добряков и, наверное, не слукавил: это была первая смерть в его жизни, и он еще хорошенько не знал, что она собой представляет.

– Ну и прекрасно, – улыбнулась тетя Анфиса. – Я побуду с тобой. Спи, еще ночь, – и накрыла его до подбородка одеялом.

Он повернулся к стене и действительно скоро уснул. А во сне увидел деда и бабушку, которые пекли большой вкусный торт в печи. Потом дед сноровисто взгромоздился на огромный корж, бабушка подхватила ухватом корж вместе с дедом и сунула в печь. Дед улыбнулся и сказал: «Я умер». Потом на корж села бабушка, ухват сам взвился в воздух, поддел тесто и сидящую на нем старушку и отправил вслед за дедом. Добряков услышал бабушкин веселый голос: «И я умерла», а чья-то невидимая рука взяла черную заслонку и закрыла ею пылающий очаг.

Проснувшись, Добряков понял, что сон был навеян любимой его сказкой про Жихарку, которую часто рассказывала ему бабушка. У деда с бабкой жил внучок Жихарка – озорной, шебутной, неугомонный. Ушли как-то старик со старухой в лес, а Жихарку одного оставили, наказав, чтобы сидел дома и никуда не выходил. Но едва ушли, Жихарка прыг-скок на полянку и столкнулся нос к носу со страшным Бабайкой. Бабайка улестил мальчонку и пригласил в дом. А там предложил растопить печь и поиграть в калачики. Жихарка спросил, что это за игра такая, а Бабайка ответил, что ребенок, мол, садится на лопату, и его суют в печь, где он превращается в симпатичный, румяный калачик. Ну, раз так, уселся Жихарка на лопату, руки-ноги растопырил и ждет. А Бабайка ворчит: «Да кто же так на лопату-то садится?» Жихарка уже тогда начал смекать, что к чему, но прикинулся простачком и говорит: «Да не знаю я, как садиться, покажи!» Бабайка подивился бестолковости ребенка и решил показать. Уселся на лопату, руки сложил, ноги сплел, хвост поджал. А Жихарка не будь дураком – вжик его в печь! И заслонку закрыл. Бабушка, заканчивая сказку, всегда говорила: «И Бабайка умер». Наверное, именно так умерли минувшей ночью и дед с бабушкой.

Однако все было не так розово, как представлялось ребенку. Родители вскоре выяснили, что дед после ухода внука попросил бабушку выставить на стол литровую бутыль домашнего самогона, который в те времена в редких семьях не водился в подвалах да в схронах. Приговорив емкость, поспал немного, к вечеру проснулся и потребовал еще литр. Ну, в честь праздника бабушка не возражала. Истопила печь углем, накормила мужа, а пока он праздновал на кухне, прилегла в соседней комнате и задремала. Странный шум разбудил ее. Она выбежала на кухню и увидела, что супруг лежит возле табурета, на котором частенько курил у печки. Изо рта старика шла густая кровавая пена, его глаза закатились, он едва дышал. Бабушка испугалась, выбежала на улицу и стала звать на помощь. Покричала с минуту, вернулась в избу и стала суетиться над дедом, стараясь привести его в чувство. Однако ничем не помогла ему, наоборот, вскоре тоже легла рядом. Прибежавшие на крик соседи застали на полу два трупа.

Как выяснилось, дед до того напраздновался самогонкой, что потерял всякое чувство реальности. Сидя у печки с папиросой, он вдруг зачем-то вздумал задвинуть вьюшку1[1]. Может, почувствовал холод из трубы, может, захотел больше тепла в избе сохранить, – однако сделал это раньше положенного. Скопившийся в избе угарный газ убил его через пятнадцать минут. Если бы бабушка, выбежав звать на помощь, не возвращалась в избу, а побыла на морозце, ее миновала бы такая страшная смерть…

Первые в его жизни похороны запомнились Добрякову навсегда. Морозный день, искрящиеся на ярком молодом солнце игольчатые снежинки, грай галок в поднебесье. И два гроба, в которых лежат такие знакомые, но почему-то удивительно не похожие на живых бабушка и дедушка.

Отец его, главный механик колхоза, был по деревенским меркам человеком образованным – окончил техникум механизации, любил читать и собрал неплохую, несмотря на тогдашний книжный дефицит, домашнюю библиотеку.

И тем не менее ни один красный день календаря не встречал без бутылки. Уточняем: не только праздники (тут уж, как говорится, сам Бог попускает), но каждое или почти каждое воскресенье пребывал навеселе. Мать, простая доярка, украдкой вздыхала, но открыто перечить мужу не смела – очень уж уважала его и полагала, что образованному человеку такие слабости иногда позволительны. «Иногда» подразумевало по меньшей мере еженедельно. Но ведь не запойный же он в конце концов, зарплату исправно приносит в дом.

Выпив, отец становился говорлив, чем никогда не страдал, будучи трезвым. Щуря осоловевшие глаза на супругу и напустив на себя степенный, как ему казалось, вид, он поднимался из-за стола, подходил к книжному шкафу и осторожно, благоговейно открывал дребезжащую слабо закрепленным стеклом дверцу, вынимал первую попавшуюся книгу, проводил пальцем по языку и начинал листать страницы и зачитывать матери самые «вдохновенные», как он выражался, эпизоды. Особенно любил и знал едва ли не наизусть сцену гибели Аксиньи из «Тихого Дона». Перед чтением не забывал напомнить, что это «великая книга». По мере чтения голос его срывался с патетических высот, становился сдавленным, приглушенным, и через минуту отец уже не читал, а рыдал над раскрытой страницей. Сыну в те годы казалось, что, открой он книгу на этом эпизоде, наверняка увидит изъеденные слезами буквы и размытые, пожелтевшие страницы великой книги. Мать слушала некоторое время, потом слабо отмахивалась и, проронив: «Не ты это плачешь, Павел, алкоголь в тебе плачет», медленно уходила на кухню. Дела там не переводились никогда. А отец, прижав сына к себе и гладя его по голове, тряс перед ним раскрытой книгой и всхлипывал:

– Но ты, хоть ты-то понимаешь?

Добряков-младший согласно кивал головой и, подождав, пока отец успокоится, осторожно высвобождался из его объятий и спешил к матери на кухню. А отец долго еще возился у книжного шкафа, в который раз том за томом пролистывая всю эпопею кучерявого донского классика.

Вообще надо сказать, что этот книжный шкаф был гордостью отца: на его покупку не было потрачено ни копейки из зарплаты. Перебирая однажды кладовку, отец заметил, что в ней скопилось столько старых газет, что можно использовать их с определенной выгодой. Они с сыном выволокли из чулана большие старые сани, представлявшие собой огромное старое корыто, закрепленное на широких охотничьих лыжах, загрузили их с верхом, перевязали шпагатом и направились к пункту приема вторсырья. Получив за первую партию приличные деньги, отец приободрился: дома оставались еще полтора десятка таких кип. И два дня с утра до вечера Добряков-младший волочил тяжеленную для десятилетнего ребенка поклажу по проложенному маршруту. Проваливаясь в подтаявший снег, мальчик упорно тянул сани, терпеливо дожидаясь, когда отец отблагодарит его за недетские муки. И впрямь удостоился за свое усердие двадцати копеек на шоколадку «Аленка».

Вскоре после этого отец взял на работе отгул, завел колхозный грузовик и уехал в райцентр, сказав матери, что вернется не поздно: до города было всего пятнадцать километров. На все вопросы жены только отмахивался с хитрой улыбочкой.

– Увидишь, – бросил он. – Это будет сюрприз.

Сюрприз так сюрприз, и мать, проводив сына в школу, ушла на ферму. Взять, как муж, отгул, чтобы прокатиться в город, она не могла: от величины надоев зависела ее квартальная премия.

Вернулся отец и впрямь на удивление быстро. Мальчик, отсидев три урока, едва вошел в дом, как за окном просигналил остановившийся у двора грузовик. Сын припал к стеклу – так и есть, отец. Мальчик накинул на плечи старое пальтецо и выбежал навстречу родителю. Улыбаясь во весь рот, тот размашисто шагал в дом. Скинув телогрейку, он позвонил в гараж и вызвал двух шоферов. Те быстро явились и за несколько минут перенесли из машины в большую комнату огромный трехстворчатый книжный шкаф и установили его в красном углу, чтобы, как пояснил отец, еще с порога были видны эти «врата учености».

Потом он переоделся, наскоро перекусил и попросил сына помогать ему.

– Теперь мама вздохнет с облегчением, – улыбнулся отец, и работа закипела.

Дело в том, что с недавних пор кипы книг, копившихся под кроватью в спальне, на шифоньере в прихожей, на подоконниках во всех комнатах, стали причинять матери нешуточную головную боль. Куда бы она ни ткнулась по хозяйственным нуждам, всюду ее подстерегали книги. Захочет окно помыть – тут тебе многотомный Ленин. Ну как над вождем тряпкой трясти? Задумает пол протереть под кроватью – натыкается шваброй на Большую медицинскую энциклопедию. Однако открыто не возмущалась, а осторожненько так, издалека наезжала:

– Паша, а зачем нам эта медицинская энциклопедия? Ты что, врач?

– Я не врач, конечно, – стойко парировал отец. – А вот он (кивок в сторону сына), возможно, будет врачом. Будешь ведь? – обращался он к мальчику, словно искал у него поддержки.

Добряков-младший, второпях разделываясь с котлетой, меньше всего думал о своем будущем, но чтобы помочь отцу достойно выйти из спора, громогласно соглашался. По правде говоря, сын еще не задумывался над тем, кем станет. Ведь на улице пригревало мартовское солнце, и на стадионе его наверняка ждали одноклассники.

Но расставить тогда книги в купленном шкафу он все-таки помог. Сосредоточенно выволакивая толстенные тома из-под кровати, смахивая с них пыль, мальчик непритворно хотел сделать матери приятное. Он представлял, как она вернется с работы, замученная, уставшая, и вдруг увидит, что в доме чисто, уютно и красиво. Он очень любил мать и старался на совесть. Подносил тяжелые стопки отцу, а тот расставлял их на полках в соответствии с востребованностью. Серьезную литературу, как он называл энциклопедии и справочники, ставил повыше, понимая, что сыну еще далеко до научной премудрости, а советскую классику – пониже, в ближние к дверцам ряды. В результате за стеклами шкафа впритирку друг к другу уместились полные собрания сочинений Шолохова, Серафимовича, Твардовского, Константина Симонова и Шарафа Рашидова.

– Пап, а где те… ну, восточные сказки? – спросил сын, не находя в ближних рядах симпатичные желто-золотистые томики.

– Да это… неинтересно, – растерявшись от неожиданного вопроса, отец не сразу нашелся с ответом, а сыну в тот момент прочно запало в сознание: значит, там что-то такое, что не дозволяют читать детям.

И действительно, несколько лет спустя подросток Добряков, оставшись дома один (а его комнатой была именно комната с книгами), отыскал в задних рядах шкафа заветные томики, раскрыл один из них наудачу, пролистал и задохнулся от неведомого доселе чувства. Кровь бросилась в голову, а его мужское отличие, этот доселе смирный «петушишко», как, в детстве купая сына в тазу, натирая губкой и поочередно перечисляя все части тела, называла этот орган мать, – сейчас, стало быть, этот смирняга вдруг не на шутку расшалился, запульсировал, заелозил в оказавшихся тесными трусах, и рука подростка невольно потянулась к нему. Дальнейшее произошло само собой и доставило ему неслыханное наслаждение. То, что из него вышло при этом, напомнило ему обрат2[2] и повергло в легкую оторопь. Он вспомнил бабушку-покойницу, когда она, будто волшебница, долго и сосредоточенно колдовала над диковинным жужжащим аппаратом, прежде чем из него выходило уже не молоко, а два совершенно новых вещества – одно густое и сочно-белое, другое – пожиже и помутнее. Произошедшее с ним было столь же таинственно и загадочно, и с тех пор, предаваясь сладкому интимному досугу, Добряков называл своего дружка исключительно «сепаратором», только вливал в него не молоко, а свои буйные интимные фантазии, подпитанные извлеченным из отцовского шкафа чудодейственным томиком «Сказок тысячи и одной ночи». Именно тогда впервые Добряков осознал, что книга – великая вещь…

Но все это случилось несколькими годами позже, а тот день, расставив с отцом книги в новом шкафу, он вымел мусор из-под родительской кровати, смахнул пыль с шифоньера, вымыл полы и, отдышавшись, горделиво полюбовался на проделанную работу. К приходу матери все было готово!

– Молодец! – похвалил отец и добавил, указывая на полки с книгами: – Эту энциклопедию я специально поставил на виду. Бери, читай. Специально для тебя купил. Хочу, чтобы ты стал офицером. Прочитаешь?

– Прочитаю, – кивнул сын.

– Да нет, ты лениво как-то, – настаивал отец. – А ты твердо скажи, по-мужски. Обещаешь?

– Обещаю, – глядя отцу в глаза, ответил сын.

– Ну вот, верю, – успокоился отец. – Я ведь и сам когда-то хотел выучиться на офицера, со школы мечтал в военное училище поступить. Но призвали в армию, потом ты родился… Пришлось техникумом удовольствоваться. Заочным…

Энциклопедия, о которой говорил отец, была «Книгой будущих командиров». Новое желание отца было, по-видимому, окончательным, поскольку разговоров о других профессиях он больше не заводил. С тех пор сын стал чувствовать себя виноватым перед отцом – за то, что своим рождением помешал ему выучиться на офицера. Поставленная на виду книга взывала к прочтению, а ее золотисто-красный корешок несколько лет укоризненно взирал на подростка, прежде чем он решился раскрыть ее. А когда раскрыл – проглотил за два дня, читая запоем, наплевав на домашние задания и нахватав «двойки» по трем предметам.

За полгода перед этим он отыскал в отцовском шкафу, как мы говорили, арабские сказки, однако новое увлечение на несколько дней отвлекло его от прежнего. Но вот, дочитав «Книгу будущих командиров», он вдруг снова ощутил потребность пережить незабываемые ощущения и выдвинул ящик своего письменного стола, в глубине которого укромно схоронился один томик чудодейственных сказок. Он раскрыл его и с удивлением отметил, что ежедневно, в течение года листаемая книга на этот раз совсем не вдохновляет его. Он тогда еще не сознавал, что книги могут надоедать и досаждать, как старые, заигранные пластинки, однако вывод сделал верный. Открыл шкаф, вынул книги ближнего ряда, освобождая путь к восьмитомнику сказок, просунул ладонь в открывшуюся лазейку – и обмер от неожиданности. Вместо книги его рука наткнулась на что-то твердое и гладкое. Ощупав препятствие, но, так и не определив, что это за предмет, он вытащил одну за другой соседние книги и только тогда увидел то, что стояло на месте извлеченного тома. Это была плоская бутылка темно-красного стекла, с золотисто-багряной этикеткой. Он осторожно вытащил бутылку и, повернувшись к окну, прочитал: «Коньяк армянский». А ниже – что-то еще непонятными буквами, похожими на крючки. Под буквами симпатичной подковкой выгнулись крохотные желтые звездочки. Их было пять, и Добряков в первый момент подумал, что это, видимо, какой-нибудь генерал-фельдмаршал среди коньяков – впору, например, графу Салтыкову, победителю пруссаков из прочитанной командирской книги.

В следующий момент он испугался. Значит, отец в курсе, что он читает арабские сказки! Ведь не мог же он не заметить отсутствие восьмого тома. Иначе и бутылка бы там не уместилась. Очень мило! Добряков в изнеможении опустился на стул возле шкафа. Силы совершенно оставили его, бутылка выскользнула из рук и с глухим стуком упала на ковер. Он вздрогнул, вскочил и осмотрелся, хотя знал, что дома никого нет. И тем не менее сердце его колотилось, как заведенное, стук отдавался где-то пониже ягодиц. Он попробовал собраться, поднял бутылку и водворил ее на место.

Как же быть с томиком сказок? Оставить его в ящике стола? Нельзя ведь поставить его к остальным семи – как тогда быть с бутылкой? Наконец он догадался заменить зачитанный том другим, нечитанным. По толщине все восемь книг сказок были приблизительно одинаковы, да и вряд ли отец запомнил номер отсутствующего тома. Но даже если и запомнил, что с того? Видел же, что одного тома недостает, следовательно, знает, что сын тайком почитывает сказки. Определенно знает. Но ничего не сказал. Мудрый отец, справедливо полагает, что сын повзрослел и может читать что угодно. Мудрый отец, хороший, добрый отец! Твой сын тоже никому не скажет о твоем секрете, ведь ты так деликатно обошелся с его тайной!

Добряков заменил тома, расставил по местам книги ближнего ряда, закрыл дверцу. Полистал вынутый том и понял, что сладостное предвкушение покинуло его.

«Нет, сегодня не хочется», – решил он и положил книгу в ящик, уже не пряча ее у задней стенки.

Другое ощущение отвлекло его. Он вдруг вспомнил, что некоторые его одноклассники в свои четырнадцать лет уже попробовали спиртное и бахвалились этим перед сверстниками. Он хорошо знал, какое воздействие оказывает выпивка на человека, но не видел в этом ничего постыдного: его отец каждое воскресенье становился добрым, разговорчивым, бурчал что-то себе под нос перед своим книжным шкафом. Мать спокойно занималась по хозяйству, а сам Добряков беззаботно проводил время с приятелями – на катке или на футбольном поле. И поверить не мог россказням соседок, жаловавшихся матери на изуверов-мужей. В его голове не укладывалось, как можно ни за что ни про что ударить жену, оскорбить, обругать ее. Его отец такого никогда себе не позволял.

«Значит, дело не в выпивке, все дело в самом человеке, – вновь резонно рассудил Добряков. – А само по себе вино никакой беды не доставляет. А раз так…»

Он вышел на кухню, прошел в родительскую спальню, в коридор, заглянул в сени. Никого.

«Прекрасно, – решил он. – Остается только выбрать правильную стратагему (это слово он вычитал в командирской книге, и оно понравилось ему). А правильная в данный момент стратагема будет такая: «Умей пользоваться моментом и извлекай из этого выгоду!» Замечательная книга!» – и он в очередной раз убедился, что книга – огромная сила.

Вернувшись к шкафу, он достал бутылку коньяка, поднял к свету и отметил уровень содержимого. Прикинул, что, если этот уровень понизится на три-четыре миллиметра, отец вряд ли это заметит. Сходил на кухню за стаканом, откупорил бутылку (она была неплотно закрыта пробкой, которая с легким чпоканьем выскочила из горлышка). Плеснул на дно стакана, снова поднял бутылку к свету, плеснул еще немного и вдавил пробку на место. Убрал бутылку в шкаф.

По рассказам сверстников, уже приобщившихся к спиртному, он знал, что крепкие напитки лучше запивать или заедать – например, колбасой. Колбасы в доме не водилось уже давно, оставалось запивать. Он нацедил из-под крана полстакана и вернулся к столу. Повертел в руках стакан с коньяком, полюбовался игрой солнечных бликов в янтарной лужице. Зажмурился и резким движением, как учили приятели, опрокинул содержимое в горло.

Поначалу ощутил, что проглотил ежа: с непривычки коньяк разорвал пищевод на мелкие кусочки, тысячи острых игл впились в гортань, брызнули из глаз и потекли по носу слезы. Некоторое время он стоял с выпученными глазами, боясь пошевелиться. Потом, не зная, что следует выдохнуть, попробовал вдохнуть и не смог. Ужасно испугался, схватился за горло и зашелся в спазматическом, безудержном кашле. Кисло-горькая жидкость, смешавшись со слезами и соплями, вырвалась через рот, нос, глаза. Хорошо, успел отвернуться от стола и отбежал в угол, иначе бы толстый персидский ковер, купленный матерью у спекулянтов, неминуемо погиб. Торопясь убрать желеобразную массу до возвращения родителей (был уже пятый час вечера), он вдобавок ко всему раскатился на ней, с грохотом упал на цинковое ведро и сильно ушиб локоть. Ведро устояло, и только несколько брызг пока еще чистой воды окропили ковер и бесследно впитались в мягкий густой ворс. Собрав тряпкой рвоту, выбежал во двор, испуганно озираясь (не увидели бы соседи), доковылял до туалета на задворках и выплеснул бордовую жижу в зияющую вонючую дыру между двух пригнанных одна к другой широких досок с вырезанными полукружиями посредине. Тряпку бросил на тын частокола, ведро принес обратно в сени, вымыл руки и только тогда позволил себе отдышаться.

Нестерпимо болел локоть, еще пуще – голова. Она раскалывалась миллионами спазматических укольчиков, выворачивала глаза из орбит, песком застилала взор. Он с трудом различал предметы и почти оглох: знакомый умывальник казался подвешенным колокольчиком, постукиванье сливного язычка напоминало треньканье коровьего ботала3[3], подвешенного у буренки на шее. Накатил жар, лицо пылало. Попробовал умыться, собрал пригоршню воды, но до лица не донес, расплескав все на грудь, ругнулся и заплетающимся шагом побрел в комнату. На ощупь дошел до кровати, наклонился и попробовал нащупать подушку. Не нащупал и рухнул на одеяло как был, одетый. Понял, что надо уснуть и на сей раз исполнилось – провалился в тяжелый и вязкий, как болото, сон…

Почувствовав, что кто-то трясет его за плечо, с трудом открыл глаза и слабо различил расплывающееся лицо, нависшее над ним огромным пятном.

– Тебе плохо? Что случилось? – узнал тревожный голос матери.

– Заболел, – едва выдавил сквозь непослушные губы.

– Носился, поди, опять без шапки? По весне-то! – мать приложила руку к горячему лбу сына. От этого прикосновения жар еще пуще полыхнул по лицу.

– Холодного чего-нибудь, – болезненно простонал сын.

-Ну, так и есть. Жар, – констатировала мать и воткнула ему подмышку градусник. – И когда только слушаться станешь?

Вытащив градусник, озадаченно пробормотала:

– Странно. Нормальная. А ну-ка…

Не доверяя всяким «медицинским штучкам», как она говорила, мать склонилась над сыном и своим верным, проверенным способом решила измерить температуру: приложилась губами ко лбу чуть выше переносицы и задержала дыхание. Но тут же отпрянула и удивленно спросила:

– Чем это от тебя несет?

– Вырвало, – простонал Добряков. – Отравился, видать.

– А ел-то что?

– Да ничего такого. Котлеты вон из холодильника разогревал.

– Ничего не пойму, – недоумевала мать. – Мясо, вроде, свежее. А пил чего?

Добряков вздрогнул, но выдержал характер:

– Да ничего не пил вовсе.

– Врача, может, вызвать? – немного подумав, предложила мать.

– Ма-а-м… не надо врача, – жалобно проскулил сын. – Начнет еще в желудок гадости всякие втыкать…