Очертя голову

– За что же, Константин Генрихович? – тихо спросила Зина.

– За головку вашу умную, за характер упорный, творческий. Это самое первое и простое, что просится на язык умудренному профессору, пожалуй, впервые на своем научном веку до такой степени ошеломленному достижениями своей ученицы.

И они поехали в институт. Пока профессор оформлял документы, Зина ждала его в машине. Вспоминала все случившееся за минувшие два дня и никак не могла поверить в перспективы, которые сулил ей Швец. Но верить хотелось, и Зина, закрыв глаза, постаралась представить многолюдные студенческие аудитории, внимающие каждому ее слову, и себя, молодую и красивую, на кафедре престижного вуза. Пыталась – и не могла: она никак не могла предположить, что ее, вчерашнюю выпускницу, по сути студентку, будут слушать ее сверстники, такие же двадцатидвухлетние парни и девушки, как она сама. Да и что такого особенного она может им передать?

«Нет, вряд ли, конечно, мне сразу доверят преподавать на старших курсах, – успокаивала она себя. – Для начала, видимо, поручат вести семинары по введению в литературоведение для первокурсников. Это уже проще, как-никак за плечами защищенный диплом по теории литературы. Да и Константин Генрихович наверняка поможет, даст необходимые пособия, посоветует, с чего начать. Так что ничего страшного!»

Зина открыла глаза и увидела спешащего к машине Швеца. Он широко улыбался и еще издали помахивал какой-то папкой в руке.

– Декан одобрил мое ходатайство, – сообщил он, усаживаясь на водительское кресло. – Теперь отнести его к ректору, и через пару недель можно ждать результата.

– А если ректор… – начала и запнулась Зина.

– Пустяки, – поспешил успокоить ее Константин Генрихович. – Роман Гаврилович, мне кажется, хорошо ко мне относится. По крайней мере, надеюсь, что хорошо. Так что, тьфу-тьфу, – он постучал по пластиковой приборной панели, – считайте, что дело выгорело. Ну что, едем?

– Прямо сейчас? – вздрогнула Зина. Перспектива оказаться в роскошном ресторане ее, никогда не бывавшую даже в кафе, очень пугала.

– А почему бы нет? – улыбнулся профессор. – Рестораны работают с двенадцати. Или вы предпочитаете вечером, когда музыка и многолюдно?

– Нет-нет, – выпалила она. – Давайте уж сейчас.

– Точно? – Константин Генрихович мягко, подбадривающее улыбался и выжидающе смотрел на нее.

– Точно! – категорически выпалила она и попыталась тоже улыбнуться, но улыбка вышла неловкая, и Зина покраснела и отвернулась к окну.

– Мне понятно ваше смятение, но смею вас уверить, что в данном случае оно совершенно не адекватно ситуации. Мы с вами выберем отдельный столик, где-нибудь у окна. Будем смотреть на Арбат и спокойно беседовать. Если я вам, конечно, не надоел за время учебы, – и он еще раз обворожительно улыбнулся.

– Не надоели, Константин Генрихович, – оправившись, наконец, от смущения, ответила Зина и тоже улыбнулась.

– Вот и прекрасно, – кивнул Швец и включил зажигание. – Столик я уже заказал. Вы какую кухню любите?

– То есть? – не поняла Зина.

– Ну, кухню каких стран – арабскую, узбекскую, итальянскую, французскую?

Надо было что-то отвечать, но Зина чувствовала, что все мысли покинули ее. Котлеты на пару да окрошка на кефире – вот, пожалуй, все деликатесы, которые ей довелось отведать в родительском доме. Боясь, что покраснеет еще гуще, Зина брякнула первое, что пришло в голову:

– Я предпочитаю русскую, – и действительно покраснела.

Швец, кажется, совсем не заметил очередного смущения девушки и даже поддержал ее:

– Мы с вами солидарны. Ничего вкуснее настоящего холодца и добрых котлет по-киевски я тоже не едал. Добавим сюда что-нибудь из салатного ряда – у них это превосходно. Как насчет напитков?

Из книг и по рассказам однокурсников Зина знала, что в ресторанах принято пить крепкие напитки, но сейчас, после вопроса Швеца, перед ней вдруг отчетливо встал покойный отец, как всегда, пьяный и грубый. Он посмотрел в глаза дочери, хотел что-то сказать, но не смог, а только икнул и смачно сплюнул в сторону. Это видение не посещало Зину уже давно, и она невольно вздрогнула. Профессор, хотя и смотрел на дорогу, успел заметить это движение собеседницы. Однако причина такой реакции осталась ему не понятной, и он первым делом подумал, что как-то неловко обидел девушку. Тем более что она молчала, опустив глаза на свою сумочку, лежавшую на ее коленях.

– Если хотите, можем ограничиться соками. Квас у них неплохой, – осторожно сказал он, пытаясь снять напряженную паузу.

– А что есть в ресторанах? – Зина резко подняла голову, но смотрела не на профессора, а на дорогу. – Я имею в виду – из крепких напитков?

– Ну, все что захотите, – Швец облегченно вздохнул и наперебой стал перечислять: – Вина различные, шампанское, водка, коньяки, виски, бренди… В «Праге» подают отменное чешское пиво…

– Шампанское, – перебила его Зина. – Я люблю шампанское.

Никакого шампанского, как и вообще крепких напитков, Зина в своей жизни никогда не пробовала, но посчитала, что шампанское – самый безобидный напиток, который позволительно попробовать девушке за обедом с посторонним мужчиной.

– Договорились, будем пить шампанское, – согласился Швец. – У них самое настоящее «Советское». С бывших императорских заводов. Вы какое предпочитаете – сухое, полусладкое?

– Полусладкое, – ответила Зина. Ей помогли книги: в классических романах, запомнила она, дамы пили именно такое шампанское. То есть, наверняка они пили и что-то еще, но знание, не подкрепленное личным опытом, не отложилось в голове девушки, тогда как шампанское в Москве продавали во всех хороших гастрономах.

– Браво! – не удержался Швец и хлопнул рукой по баранке. – Да у нас с вами идентичные вкусы! Нас ждет роскошное пиршество! Но пора, пора заехать за вашим платьем!

В огороженной ширмочкой примерочной Зина надела новое платье и в зеркале не узнала себя. Кем угодно могла она себя представить: учительницей, продавцом, даже стюардессой на международных линиях, но вот чтобы выглядеть настоящей принцессой – об этом она и думать не смела. А сейчас из зеркала на нее смотрела ни больше ни меньше сама принцесса Монако Каролина Гримальди, фотографию которой она тоже увидела в журнале мод.

– Можно к вам? – слегка постучал Швец в стойку ширмы.

– Да, конечно! – отозвалась Зина, и расплывшееся в улыбке лицо профессора показалось между картонных створок. – Как замечательно! Наш Евгений Ипатьевич – настоящий кудесник! Вам-то нравится?

– Спасибо вам! – зарделась Зина.

– Не надо, умоляю! – Швец прижал обе руки к груди. – Красота должна и одеваться как красота. Однако нам пора в ресторан!

Он рассчитался с портным, и они с Зиной спустились вниз, к машине.

Профессор был прав. В ресторане им на самом деле подали вкуснейшие, свежие кушанья: горячие Пожарские котлеты, телятину «Орлов», студенистый холодец с ледком и хреном, фаршированные баклажаны, бруснику во льду.

– Вот вы знаете, что такое, например, пожарские котлеты? – приглашая Зину отведать кушанья, спросил Швец. – То есть, собственно говоря, почему они называются именно Пожарскими?

– Что-то связанное с князем Пожарским, освободителем Москвы? – неуверенно предположила Зина, разрезая баклажан.

– С графом, Зина, с графом, это уже девятнадцатый век, – отрезав кусочек дымящейся котлеты, Константин Генрихович отправил его вилкой в рот. – Тут, впрочем, ситуация, видимо, анекдотическая, поскольку есть несколько версий. И не все они о графе. О графе только одна, вернее, о его поваре, который якобы впервые приготовил котлеты из фарша птицы и хлеба. Где-то я вычитал, что когда к графу приехал кто-то из августейшей фамилии и на кухне не нашлось телятины, граф, велел повару срочно зарезать индейку и быстро сделать из нее котлеты. Другая версия говорит о некой Дарье Евдокимовне Пожарской, которая владела трактиром в Торжке. Это про нее писал Пушкин Соболевскому: «На досуге отобедай у Пожарского в Торжке, жареных котлет отведай и отправься налегке»…

– Что касается Пушкина, – улыбнулась Зина, – то я в восторге от того, как он изобразил Татьяну в конце романа. Она безупречно владеет собой, одновременно и подчиняется этикету, и остается собой…

– Не правда ли? – восторженно воскликнул Швец, наполняя бокалы. – И вообще Пушкин испытывает глубокую симпатию к своей героине, ставит ее гораздо выше – нравственно выше, я имею в виду, – мужских персонажей романа, более того – окружает ее каким-то ореолом грусти и достоинства… Ну что, за первый ваш успех? – он протянул Зине бокал, в котором успокаивалось, шипя и потрескивая, янтарное шампанское.

– Спасибо вам за все, Константин Генрихович, – Зина взяла бокал и осторожно пригубила. Свежий напиток приятно, ненавязчиво пробежал по языку, мелкими иголочками засвербел в гортани.

– Сладко как! – невольно улыбнулась Зина. – И в нос, и в глаза… – она вынула носовой платок и поднесла к лицу.

– Угощайтесь, Зина, – профессор широким жестом обвел стол и активно принялся за котлету. – И не благодарите меня, умоляю. Я просто сделал то, что на моем месте сделал бы любой ученый. Нельзя ведь таланту пропадать втуне. А вы талант. Не возражайте, талант!

Зине стало неловко от похвал Швеца, и она еще раз отхлебнула из бокала. Этот второй глоток показался ей слаще первого, и вслед за ним Зина отпила еще, потом еще.

– За ваши успехи, – поддержал ее Константин Генрихович, – отпивая из своего бокала.

Поставив пустой бокал на стол, Зина решила, что надо поесть. Покончив с баклажаном, она принялась за котлету, потом отведала телятины. Швец еще раз наполнил бокалы. Они выпили, и вскоре Зина вдруг почувствовала, что кто-то невидимый будто приподнимает ее со стула и начинает медленно вертеть из стороны в стороны. Она попыталась сосредоточиться, увидеть этого невидимого, но не смогла: голова закружилась, как после детской игры в жмурки, когда внезапно срываешь повязку с глаз и не можешь устоять на ногах. Она жутко испугалась, кроме того, кинувшийся в лицо жар буквально ослепил ее, и Зина закрыла глаза. Через несколько секунд кружение прошло, но она боялась развести веки, чтобы не повторился этот кошмар.

– Что с вами, Зина? – как издалека, донесся до нее голос профессора.

– Мне кажется… кажется… с меня довольно… – не открывая глаз, она кое-как совладала с непослушными губами, потом снова замолчала, опасаясь, как бы мускульные движения не спровоцировали нового головокружения.

– Если хотите, поедем, – как будто во сне, прозвучал голос Швеца.

Она кивнула и почувствовала, как он берет ее под локоть, крепкими руками помогает подняться, ведет к выходу. Она осмелилась открыть глаза. Расплывающийся, как в мареве, зал, едва заметное мерцание люстр, под ногами – плывущая зыбь. Она споткнулась на высоком каблуке и опрокинулась на руку профессора.

– Ну, милая коллега, – звучал у нее над ухом его мягкий, бархатный голос, и от этого ей было спокойнее. – Не иначе, это вы от сегодняшних впечатлений так расслабились. Впрочем, ничего страшного, день для вас действительно был удачным. Сегодня отдохнете, а завтра я отвезу бумаги ректору, и считайте, что вы – ассистентка кафедры.

Зина хотела поблагодарить его, но не промолвила и слова, как погрузилась в забытье. Немногое помнила она из того вечера. Помнила какие-то увешанные картинами стены, мягкую постель, свежую прохладу простыней, чье-то жаркое дыхание у своего лица. Где-то на окраине сознания колючим осколочком отозвалась острая боль. Кольнула и затихла…

В ту ночь Зина Гвоздева стала женщиной. Нельзя, впрочем, сказать, что она стала женой своего бывшего научного руководителя, поскольку Константин Генрихович был благополучно женат уже двадцать два года. Справедливость, таким образом, требует сказать, что в ту ночь Зина Гвоздева стала любовницей своего будущего начальника.

6

Она проснулась от дикой головной боли. Такой боли она прежде не испытывала никогда. Захотела определить, где находится, и не смогла: черные круги перед глазами застили перспективу, она видела только смутный контур собственного носа и что-то темное впереди. Мотала головой из стороны в сторону – напрасно, темнота не исчезала, только боль стукалась в мозг еще жестче и острее. Ослабев от напрасных усилий, Зина откинулась на подушку и попробовала что есть силы крикнуть. Но запутались и застряли в горле неуклюжие звуки.

Она испугалась и почувствовала, как холодный липкий пот противной студенистой жижей выступает на груди. Ей почему-то вспомнилось ощущение из детства, когда ей, больной гриппом, всегда были отвратительны такие ощущения и она то укутывалось с головой одеялом, то, задохнувшись собственным горячим дыханием, скидывала с себя пропотевшее одеяло, и тогда волна озноба, тут как тут, снова, как бы обманом, подступала к ее вымученному телу. Поистине, это было невыносимым, и лекарство против этого было одно – время. Добросовестно принимая прописанные врачом таблетки и микстуры, Зина уже к вечеру первого дня болезни чувствовала себя значительно легче, главное – проходила отвратительная потливость, и можно было, высвободив руки из-под одеяла, взять книжку и почитать в свое удовольствие.

Теперь же, она чувствовала, облегчения не предвиделось, по крайней мере, в обозримой перспективе. Она повела рукой вокруг себя, нащупала простыню и теплое одеяло, спряталась под ним от накатывающего озноба. Вскоре стало жарко, холодный пот сменился теплым, не менее противным. Она откинула одеяло, провела рукой вдоль тела и обнаружила, что лежит совершенно голая.

И тут же услужливая память, как на картинке, представила ей все события минувшей ночи – разумеется, в том виде, как их запомнила сама Зина, мало что, впрочем, запомнившая как следует. Но отчетливо вспомнились горячие ласки Константина Генриховича, его жаркое, с легким запахом алкоголя дыхание, а главное, вспомнилась острая, неведомая доселе боль, что на мгновение сладким спазмом сковала низ живота и бедра.

От этого воспоминания Зина, как подброшенная, вскочила на постели. Сейчас нужно было прозреть, во что бы то ни стало прозреть! Не представляя, что следует делать в таких случаях, она лихорадочно терла глаза, виски и скулы и чувствовала, как возвращается недавний холодный пот. Острая боль молнией прожгла голову, Зина замерла с поднятыми руками и слабо простонала. Плевать, главное – увидеть. Она возобновила массирование. И это помогло. Зрение постепенно выхватывало большую полузатененную гардинами комнату, красивую мебель, слабо пробивавшийся за окнами утренний свет. Постепенно Зина смогла сконцентрировать взгляд на первом предмете, попавшем в поле зрения – на большом телевизоре – и отчетливо различить его грани, цвет, экран и кнопки на панели управления. Еще усилие, и Зина сумела прочесть под экраном: «Рубин Ц-260».

Но не это сейчас интересовало ее. То, что не давало ей покоя, должно было быть где-то на постели, скорее всего, на простыне или на пододеяльнике. Она вскочила с кровати и наклонилась над простыней. Долго искать не пришлось: то, что ее так интересовало, было тут же, чуть пониже середины постели, ближе к ножной спинке кровати. Это было небольшое, размером с пятикопеечную монету, бурое пятно с неровными, как бы рваными краями. Пятно засохло, Зина поднесла к нему руку, осторожно провела по пятну и почувствовала что-то жесткое, заскорузлое. Она брезгливо отдернула руку, и тут другая мысль посетила ее. Так же осторожно, уже наверняка зная результат, но боясь увериться в своей догадке, поднесла руку к нижней части живота, потом медленно, с замирающим сердцем, начала опускать ее по телу все ниже, ниже, пока пальцы, наконец, не наткнулись на то же самое жесткое и заскорузлое чуть пониже лобка.

Ей показалось, что свет снова померк перед глазами. В это не хотелось верить, но это было так. Вихрь мыслей разом пронесся в ее голове, но ни одна из них не удержалась, вытесненная одним-единственным всепоглощающим чувством – чувством горькой обиды. И ту же, словно это чувство было тем самым чувством, которого одного сейчас только и требовало ее истерзанное, замученное неведением сердце, – Зина опустилась, как была голой, на край кровати и громко, в рев разрыдалась.

Ее выворачивало наизнанку, плечи и колени тряслись от холода, но у нее не было сил накрыться скомканным одеялом. И вдруг что-то теплое укутало ее спину, запахнуло шерстяным и колючим плечи и грудь. Зина вздрогнула и резко обернулась. Над ней стоял Константин Генрихович и нежно водил пальцами по ее голове. Из-за слез она не видела выражения его лица, но ей показалось, что он кротко улыбался. Не давая ей первой заговорить, возможно, опасаясь ее гнева, профессор поспешил опуститься рядом с нею, слегка обнял за вздрагивающие плечики и зашептал куда-то в висок торопливые, скомканные слова:

– Глупенькая… я ведь полюбил тебя уже давно… Умница моя… Всю душу мне всколыхнула… Ради тебя… разведусь… дети взрослые… Из партии выгонят… шут с ней… Из института попрут… все тебе оставлю… забот знать не будешь… Родная, печаль моя последняя… Прости!..

Зина попыталась оттолкнуть его от себя, но он так крепко держал ее, что она, сделав два-три неуверенных толчка, вдруг размякла, уткнулась лицом ему в грудь и снова разрыдалась, как никогда не плакала на плече у отца. А он молчал и все гладил и гладил девушку по голове и все теснее и теснее прижимал ее к себе. Он, как и она, тоже знал, что лучший лекарь – время.

В то утро он угостил ее вкусным завтраком, хотя, ослабев от произошедшего, ела она мало и неохотно. Он предложил шампанского, и она не отказалась. А после выпитого бокала все случившееся уже не казалось ей таким мрачным и безнадежным.

«Подумаешь! Ничего страшного, когда-то это должно было произойти, – думала она, потягивая из второго бокала, вслед за первым наполненного Швецем. – Человек-то он порядочный, а что с другим было бы? Ну, подумаешь, женат! Многие так живут и уверены, что благоденствуют… Где, кстати, его жена? Он, помнится, говорил как-то, что она в загранкомандировке… Хорошо живут люди! – она на секунду задумалась и твердо решила: – И я так буду жить! Переломлюсь, а – буду! Не дай Бог, конечно, сделать ради этого что-нибудь некрасивое, постыдное, но тем, что само дается в руки, брезговать не стоит».

И она уже без тени смущения и обиды посмотрела на Константина Генриховича и попросила его налить еще бокал. После второго, заметила она, головная боль начала заметно стихать, на душе стало несуетно, умиротворенно.

Он наполнил третий бокал, предложив выпить за ее карьеру. Она согласилась.

– А какая будет тема у моей кандидатской диссертации? – спросила она, лукаво глядя на Швеца.

– Зиночка, какая угодно, – пережевывая сыр, ответил он. – Например, поэтика смерти в прозе… ну, кого бы назвать… да вот хоть того же Сологуба. С таким фундаментом, как твой диплом, любые горы не преграда. К тому же ты говорила, что он тебе очень нравится.

– Да, особенно «Заклинательница змей», – согласилась Зина.

– А потом, соединив диплом и кандидатскую, можно и книгу выпустить по поэтике Федора Кузьмича, добавив еще две-три главы, – рисовал Швец сладостные перспективы. – Серебряным веком, конкретно Сологубом, на западе мало кто занимается. Так что путь в мировую науку тебе обеспечен.

– Но я надеюсь, что вы мне поможете? На первых хотя бы порах?

– Ну почему на первых? – удивился профессор. – Могу и соавтором такого замечательного исследователя выступить. Вместе на международные конференции будем летать.

– Как вы сразу так далеко, однако…

– Это только кажется, что далеко, ничего не далеко, вот увидишь. А теперь я хочу еще раз выпить, на сей раз на брудершафт.

– Зачем? – не поняла Зина.

– А за тем, чтобы ты никогда больше не называла меня на «вы». Наедине, естественно.

Зина улыбнулась и взяла из рук Константина Генриховича протянутый им четвертый бокал. Голова не болела, удивительная легкость в теле и ясность в голове приятно удивили ее.

– «Ты право, пьяное чудовище. Я знаю: истина в вине!» – процитировала она, допив из бокала.

– Осторожнее, Зина, это только поэзия. В жизни бывает все гораздо серьезнее, – предостерег, впрочем, шутливо, Швец.

– С вами – море по колено… Ой, что это я… С тобой. – Она придвинулась поближе и прошептала ему на ухо: – А как тебя называть?

– А как тебе больше нравится?

– Например, Любимка. Не возражаешь?

– Ну, это только в очень нежных случаях, – лукаво прищурился Константин Генрихович.

– Значит, часто, – язычок у нее развязался, слова лились без всяких мыслей. – Поскольку таких вот, как ты говоришь, нежных случаев я обещаю тебе великое множество!

Она поднялась из-за журнального столика, чуть заметно споткнулась и подошла к нему. Глядя на него сверху, она заметила заметно проступившую лысину не его темени, едва прикрытую зачесанными наверх волосами.

«Ему сорок девять, мне двадцать два, – мелькнула мысль. – Ну и что? А может, я люблю его?» – и она опустила голову и легко поцеловала его в глаза, которые он успел поднять навстречу ее движению. Бросив на ходу: «У тебя ванная там?» и не дождавшись ответа, она вышла в прихожую, потом забралась в ванну и подставила разомлевшее от выпитого тело упругим горячим струям. А когда вернулась в комнату, от подбородка до ног укутанная в огромное бархатное полотенце, с удивлением и одобрением отметила, что Константин Генрихович успел перестелить постель и новая простыня манила ее свежим крахмальным блеском.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Чугунная перегородка в печной трубе для прекращения тяги воздуха.

2

Обрат – один из продуктов сепарирования молока (другой продукт – сливки).

3

Ботало - погремушка, колокольчик из железного, медного листа или дерева, подвешивающиеся на шею пасущейся коровы или лошади.

4

ЛТП - лечебно-трудовой профилакторий. В СССР и некоторых постсоветских странах — вид лечебно-исправительного учреждения, предназначенного для тех, кто по решению суда направлялся на принудительное лечение от наркомании и алкоголизма. Фактически ЛТП являлись местом лишения свободы, где основным методом лечения был принудительный труд больного.

5

Fin de siècle (фр. «конец века») — обозначение периода 1890—1910 годов в истории европейской культуры. В России более известно как Серебряный век.

6

Норма Камали (Норма Арраэс, родилась в 1945 году) — американский дизайнер одежды.