Фургон забытых книг

— Может, первая доставка как-то связана с этим.

— Валентина Матвеевна? Дом у водонапорной башни?

— Возможно.

— А где этот посёлок Лесной?

— Километров сорок отсюда. Если навигатор не соврёт.

— Навигатор врёт с такой уверенностью, что ему надо в политику.

Анна впервые за всё время чуть улыбнулась. Не улыбка даже — так, трещинка на лице. Но уже что-то.

— У тёти в бардачке должна быть карта.

— Бумажная?

— Да.

— Конечно. Умершие любят усложнять живым логистику.

— Она не доверяла навигаторам. Говорила, что они знают дорогу, но не знают, зачем человек едет.

Вот это уже точно была Вера Сергеевна. Не фраза — сухарик с философией. Хрустишь, крошки летят, а потом понимаешь, что зачем-то запомнил. Анна снова прижала телефон к уху и отошла. Я остался с фотографией, ключами и чувством, что меня без спроса вписали в чужое завещание, где мелким шрифтом указано: «А теперь, Павел, попробуй не испугаться собственной жизни». Я вернулся в фургон. Кот сидел на пассажирском месте, как начальник экспедиции. Из кармана дверцы на коврик сползла бумажная карта. Кот сидел рядом и умывался, словно не имел к нашей логистике никакого отношения.

Карта была сложена в несколько раз. Старая, затёртая, с заломами, на которых бумага почти прорвалась. На обложке — область, дороги, синие нитки рек, зелёные пятна лесов. Вера Сергеевна, видимо, любила ручки: на полях были пометки, стрелки, кружочки, слова. Не аккуратные библиотечные записи, а живые: «тут плохой мост», «не брать пирожки», «собаки», «почта закрыта по средам», «хороший чай у Тамары», «Паша?». Я замер. На краю карты, возле посёлка Лесной, было написано: «Паша?» С вопросительным знаком. Как будто я был не человеком, а подозрением. Я провёл пальцем по надписи. Чернила синие, чуть расплывшиеся. Под Лесным стоял круг. Рядом — маленькая звёздочка и номер один. Первая доставка.

Валентина Матвеевна Сомова. Дом у водонапорной башни. Отдать лично в руки. Не сыну. Мне не нравилось слово «сыну». В нём уже была проблема. Если в карточке пишут «не сыну», значит, сын там есть. А если сын есть и ему нельзя отдавать книгу, значит, он из тех людей, которые считают, что всё в доме матери автоматически принадлежит им: квартира, ложки, память, сахарница, право решать, кому что можно знать.

Я сунул фотографию в нагрудный карман куртки. Потом достал обратно. Посмотрел ещё раз. Мальчик на снимке держал в руках что-то прямоугольное. Не сразу заметил. Книга? Нет, вроде коробка. Или тонкий альбом. Изображение мутное, выцветшее. Вера Сергеевна смотрела на него так, будто сейчас что-то скажет, но фотограф нажал кнопку раньше. Странно.

Память у меня, конечно, не музей. Скорее сарай после переезда. Что-то стоит, что-то потеряно, что-то накрыто клеёнкой, а в углу валяется велосипедное колесо, хотя велосипеда уже нет. Но я должен был помнить такую женщину. Книжный фургон тем более. В детстве любая необычная машина — событие. Молоковоз, пожарная, автолавка с хлебом, грузовик с арбузами. А тут голубой фургон с книгами. Такое ребёнок не забывает. Или забывает, если ему помогли. Эта мысль мне не понравилась. Я завёл двигатель. Фургон снова кашлянул, обиделся, подумал и согласился жить.

— Поехали, — сказал я коту.

Кот устроился удобнее.

— Только без командования. Я за рулём.

Он закрыл глаза. Да, конечно. Большая ошибка диктаторов — они никогда не спорят вслух. Первые десять минут я ехал осторожно, как человек, который управляет не машиной, а чужой старостью. Руль люфтил. Передача включалась с характером. Тормоза брали не сразу, а после короткого внутреннего совещания. На каждом лежачем полицейском книги в полках шевелились и тихо стукались друг о друга. Получался звук маленькой библиотеки во время землетрясения. Город выпустил нас неохотно.

Сначала были дворы, остановки, аптеки, шаверма, шиномонтаж с нарисованной шиной, похожей на чёрный пончик. Потом потянулись склады, заборы, гаражи, пустыри, автосервисы с названиями «Форсаж» и «У Петровича», где никогда не было ни форсажа, ни уверенности, что Петрович существует. Потом дорога расправилась, как спина после сна, и пошла между полями. Слева стояли берёзы. Не красивые такие, как на открытках, где берёза — символ родины и девичьей печали, а обычные дорожные берёзы: тонкие, пыльные, с облезлой белизной, будто их красили давно и без премии. За ними темнел лес. Справа тянулось поле, уже выгоревшее местами, с жёлтыми проплешинами и чёрными птицами на проводах.

Небо было низкое. Не давило, но намекало. Я включил радио. Из динамика зашипело, потом кто-то бодро сообщил, что в регионе ожидается повышение тарифов и переменная облачность. Прекрасно. Даже погода у нас переменная, а тарифы постоянные в своём стремлении вверх. Кот открыл один глаз.

— Не нравится радио?

Он не ответил. Я выключил. В фургоне стало слышно, как сзади шуршат книги. Не громко. Так шуршат люди в зрительном зале, когда ждут начала спектакля и делают вид, что им не интересно. Через пятнадцать километров я всё-таки не выдержал.

— Ты её знал давно?

Кот молчал.

— Веру Сергеевну.

Молчал.

— Ладно. Вопрос снят. С котами вообще тяжело беседовать. Никакой обратной связи, кроме презрения.

Он потянулся и положил лапу на край карты. Прямо на кружок с посёлком Лесной. Я покосился.

— Совпадение?

Кот убрал лапу.

— Конечно.

А потом из задней части фургона упала книга. Я дёрнулся так, что чуть не выехал на встречку.

— Твою ж…

Кот даже не шелохнулся. Я прижался к обочине. Заглушил двигатель. Сидел несколько секунд, слушал, как кровь стучит в висках. Потом вылез и открыл боковую дверь. На полу лежала первая книга. Зелёная. Тонкая. Та самая, для Валентины Матвеевны. Она выпала из ящика, хотя ящик стоял на месте, остальные книги лежали ровно, а лента на первой почему-то была развязана.

— Очень смешно, — сказал я в пустоту фургона.

Пустота промолчала. Я поднял книгу. Обложка была тканевая, старая, без названия. Только на корешке золотыми буквами, почти стёртыми, значилось: «Дом, где ждут». Я открыл первую страницу. Да, знаю. Не надо было. Но на карточке было написано «отдать лично в руки», а не «не открывать». Юридически я был чист. Морально — как обычно.

На форзаце стояла надпись:

«Валя, если когда-нибудь ты решишь, что ждать — стыдно, перечитай главу про окно. В.С.»

Ниже другим почерком, неровным, злым: «Я ждала. Ты не пришла». Я закрыл книгу. Пальцы почему-то стали влажными. Не от слёз, боже упаси. Я не из тех мужчин, которые плачут над чужими форзацами на обочине областной трассы. Просто в фургоне было душно. И вообще. Кот спрыгнул с пассажирского сиденья и подошёл к двери. Посмотрел на книгу. Потом на меня.

— Что? — спросил я.

Он мяукнул. Впервые. Голос оказался низкий, прокуренный. Как будто внутри кота жил маленький старый диспетчер.

— Не начинай, — сказал я. — Я сам понял.

Но я не понял. Ничего я не понял. Я только почувствовал, что у этой доставки есть зубы. Дальше дорога стала хуже. Асфальт пошёл волнами, ямами и заплатками, как старое лицо после неудачной жизни. Фургон подпрыгивал. Книги стукались. Кот иногда открывал глаза, чтобы убедиться, что я всё ещё делаю всё неправильно. Посёлок Лесной встретил нас знаком, покосившимся набок, будто сам посёлок не был уверен, хочет ли он называться Лесным. Под знаком кто-то маркером дописал: «тут скучно». Ниже другой человек ответил: «зато тихо». Третий добавил совсем мелко: «кому как». Я сразу проникся.

В Лесном было две улицы, магазин, остановка с облупленной лавкой, заросший клуб и водонапорная башня, торчащая над домами, как ржавая мысль. Дома стояли разные: одни ещё держались, с занавесками, цветами, собаками и спутниковыми тарелками; другие уже сдавались — с проваленными заборами, слепыми окнами и травой по пояс. У каждого дома был свой способ стареть. Люди тоже так умеют. Я остановился у магазина «Ромашка». На вывеске ромашка была похожа на яичницу. Возле двери курила женщина в синей жилетке продавщицы. Курила с таким выражением, будто каждая затяжка — это маленькая месть покупателям.

— Здравствуйте, — сказал я.

Она посмотрела на фургон. Потом на меня. Потом на кота, который сидел у лобового стекла и изображал владельца бизнеса.

— Книжки продаёте?

— Развожу.

— Кому они тут нужны?

Хороший вопрос. Настолько хороший, что я сам чуть не развернулся.

— Валентину Матвеевну Сомову знаете? Дом у водонапорной башни.

Женщина перестала курить. Просто замерла с сигаретой у губ.

— А вы ей кто?

— Курьер.

— Книжный?

— Получается.

Она усмехнулась, но как-то без радости.

— Поздно вы.

У меня внутри что-то неприятно щёлкнуло.

— Умерла?

— Нет. Это хуже.

Она выбросила сигарету, придавила носком.

— Сын её забрал.

— Куда?

— В дом. В свой. Или в квартиру. Кто его знает. Но бабка пока там. Дом закрыт. Вещи вывозят.

— Мне нужно отдать ей книгу лично.

Продавщица посмотрела на меня так, будто я сказал, что мне нужно вручить луне квитанцию.

— Сыну отдадите.

— Нельзя сыну.

— Тогда не отдадите.

— Почему?

Она кивнула в сторону дороги.

— Потому что сын у неё такой, что ему и пустую бутылку доверять нельзя. Всё сдаст, продаст и ещё скажет, что так и было.

Я достал карточку.

— Здесь написано: дом у водонапорной башни. Не сыну.

Продавщица прочитала. Лицо у неё изменилось. Не сильно, но я уже начал замечать эти маленькие человеческие поломки: бровь опустилась, рот стал тоньше, взгляд убежал в сторону.

— Это Вера писала?

— Вы её знали?

— Кто ж её не знал. Она сюда лет двадцать ездила. Фургон этот помню. Дети за ним бегали, как за мороженщиком. Только мороженое тает, а книги потом дома валяются, пока мать не выкинет.

— Валентина Матвеевна где сейчас?

Женщина помолчала.

— Идите к башне. Там увидите. Только не лезьте, если Серёга дома.

— Серёга — сын?

— Ага.

— Опасный?

— Хуже. Родной.

Это было сказано так, что я сразу понял: в Лесном Серёгу любят примерно как плесень в банке с вареньем. Вроде своя, домашняя, но лучше бы её не было. Я купил бутылку воды и пачку печенья. Не потому, что хотел печенья, а потому что в маленьких магазинах нельзя просто спросить больную семейную историю и уйти. Надо что-то купить. Таков древний деревенский налог на информацию. Когда я вернулся к фургону, кот сидел уже не на панели, а на водительском сиденье.

— Слезай.

Он не слез.

— Я серьёзно.

Он посмотрел на меня. Я открыл дверь шире.

— Чек, мне сорок три года. У меня болит спина, кредитка почти пустая, и я только что узнал, что покойная женщина была знакома со мной в детстве. Не заставляй меня ещё и спорить за водительское место.

Кот медленно поднялся. Очень медленно. Так медленно, что я успел постареть. Потом перешёл на пассажирское.

— Спасибо.

Он сел с таким видом, будто сделал мне одолжение, за которое я теперь обязан ему почку. Дом у водонапорной башни нашёлся быстро. Башня была старая, ржавая, на четырёх ногах, с круглым баком наверху. Возле неё стоял деревянный дом с голубыми наличниками. Наличники облезли, но всё ещё старались быть красивыми. Как женщины, которые красят губы перед походом в поликлинику.

У ворот стояла белая «Газель». Двое мужиков выносили из дома коробки. Один курил прямо с коробкой в руках. Второй ругался на шкаф, который не хотел пролезать в дверь. Во дворе лаяла собака. На крыльце стоял мужчина лет пятидесяти, широкий, краснолицый, в спортивных штанах и майке. На шее золотая цепь. Из тех цепей, которые ничего не украшают, а только сообщают: человек верит в металл больше, чем в совесть. Серёга. Можно было не спрашивать. Я припарковался у забора. Кот вдруг стал напряжённым. Не смешно напряжённым, как кот перед пылесосом, а тихо. Уши вперёд. Глаза узкие.

— Сиди здесь, — сказал я.

Взял зелёную книгу и вышел. Серёга сразу меня заметил.

— Чего надо?

Есть люди, которые даже «здравствуйте» произносят как «пошёл вон». Серёга был из тех, кто решил не тратить время на лишние слоги.

— Валентину Матвеевну ищу.

— Нет её.

— В смысле?

— В прямом. Нет.

Я посмотрел на дом. В окне за шторой мельнуло лицо. Старое, маленькое, белое. И тут же исчезло.

— Мне нужно отдать ей книгу.

Серёга спустился с крыльца.

— Мне отдавай.

— Не могу.

— Почему?

Я показал карточку. Он прочитал. Улыбнулся. Улыбка у него была плохая. Не злая даже. Хозяйская. Так улыбаются люди, которые привыкли, что слабые предметы — старики, дети, женщины, кошельки, чужие письма — можно брать руками без спроса.

— А, это Вера чудит, — сказал он. — Сдохла уже, а всё чудит.

Я почувствовал, как в груди поднимается злость. Не благородная. Обычная. Грязная. С примесью страха.

— Книга для Валентины Матвеевны.

— Мать плохо себя чувствует.

— Я на минуту.

— Не надо ей никаких книг.

— Она сама скажет.

Серёга подошёл ближе. От него пахло потом, сигаретами и чем-то сладким, как дешёвый одеколон из ларька.

— Ты кто такой вообще?

— Курьер.

— Вот и курьерь отсюда.

Один из грузчиков засмеялся. Второй сделал вид, что не слышит. Собака за забором залаяла сильнее. И тут из фургона донёсся грохот. Не просто звук. Настоящий такой грохот, будто внутри рухнула полка, чемодан, жизнь и небольшой шкаф. Все обернулись. Боковая дверь фургона распахнулась. На дорогу вылетела пачка книг. За ней — старый атлас. Потом металлическая миска. Потом рыжий кот. Чек приземлился тяжело, но достойно. Поднял хвост трубой и пошёл прямо к воротам.

— Эй! — сказал я.

Он не остановился. Серёга посмотрел на кота.

— Это ещё что за хрень?

Кот подошёл к калитке, просунул морду между прутьями и вдруг заорал. Не мяукнул. Заорал так, будто его резали, хоронили и одновременно просили подписать согласие на обработку персональных данных. Собака внутри двора замолчала. Грузчики замолчали. Даже Серёга моргнул. В окне снова появилась Валентина Матвеевна.

Теперь я увидел её хорошо. Маленькая старуха в серой кофте. Волосы жидкие, белые, собраны в пучок. Лицо испуганное. Но не слабое. Нет. У испуганных людей иногда бывает лицо тех, кто уже слишком долго терпел и теперь боится не чужой силы, а своей последней. Она прижала ладонь к стеклу. Увидела кота. И вдруг заплакала. Я не сразу понял. Она просто стояла за окном, а лицо у неё сморщилось, как бумага, которую слишком долго держали в кулаке. Серёга выругался и шагнул к калитке.

— Пошёл отсюда, зверь!

Кот не пошёл. Он сел. Прямо перед воротами. И стал смотреть на дом. Я держал зелёную книгу в руке и чувствовал, что вся моя прежняя жизнь — заказы, рейтинг, пельмени, диван, привычка никуда не влезать — стоит где-то позади и машет мне: «Паша, не надо. Паша, уезжай. Паша, это не твоё». А впереди был дом у водонапорной башни, плачущая старуха за стеклом, сын с золотой цепью и кот, который, кажется, только что объявил войну. Серёга повернулся ко мне.

— Забирай свою скотину и вали.

Я посмотрел на книгу. Потом на окно. Потом на кота.

— Не могу, — сказал я.

— Чего?

— У меня доставка.

И сам удивился, насколько спокойно это прозвучало.

Глава 3. Дом, где ждут

В детстве я думал, что смелость — это когда человек лезет в драку первым. Потом вырос и понял: нет. Это дурь, гормоны, плохое воспитание и уверенность, что нос заживёт сам. Смелость начинается позже. Когда ты стоишь у чужой калитки, держишь в руке старую книгу, а на тебя идёт мужик с золотой цепью и лицом человека, который уже мысленно примеряет твою челюсть к собственному кулаку. Серёга остановился в двух шагах.

Два шага — это вроде бы мало. Но когда перед тобой широкий мужик с руками, как два пакета цемента, два шага превращаются в целую географию. Между нами была трава, пыль, собачий лай, рыжий кот и моё внезапное желание оказаться где-нибудь в другом месте. Например, в стоматологическом кресле. Или на собрании жильцов. Или даже в лифте, где умерла селёдка. Где угодно, лишь бы не здесь.

— Какая ещё доставка? — спросил Серёга.

— Обычная. Книжная.

— Я тебе сказал, мать болеет.

— Я тоже много чего себе говорю по утрам. Например, что с понедельника начну зарядку.

Серёга не оценил. Очень зря. Шутка была слабая, но не настолько, чтобы за неё бить. Кот сидел у калитки и смотрел на дом. Спокойно. Будто всё это было не его дело, а наше, человеческое, жалкое. В окне за занавеской всё ещё стояла Валентина Матвеевна. Ладонь на стекле. Маленькая, сухая ладонь. Такая ладонь бывает у людей, которые всю жизнь мыли чашки, стирали тряпки, держались за поручни автобусов, гладили детей по головам, а потом однажды обнаружили, что собственные руки стали похожи на корни.

— Давай книгу, — сказал Серёга. — Я передам.

— Нельзя.

— Кто запретил?

— Покойница.

Он хмыкнул.

— Покойница мне не указ.

Вот это была хорошая фраза. В ней весь Серёга помещался. Живые ему, видимо, тоже не особо были указ, а покойные вообще потеряли право голоса. Удобно жить, когда весь мир у тебя без права подписи. Я сунул карточку обратно в книгу.

— Мне нужно лично.

— Я сейчас лично тебе врежу.

Грузчик у «Газели» перестал курить. Второй, который тащил коробку, поставил её на землю. Собака в будке снова залаяла, но уже как-то неуверенно, будто тоже чувствовала, что дело перестало быть просто дворовой перепалкой. Я мог уйти. Вот честно — мог. Более того, это был бы самый разумный поступок за последние сутки. Я мог сказать: «Понял, извините, всего доброго». Мог сесть в фургон, завести этот голубой шкаф на колёсах, бросить книгу обратно в ящик и сказать коту: «Ну что, рыжий, попытались, не вышло». И кот бы, наверное, посмотрел на меня так, как смотрят на людей, которые сдают билет за минуту до отправления.

И именно этот взгляд я почему-то не хотел видеть. Не Серёгин кулак меня пугал. Кулак — штука простая. Болит, синеет, проходит. Меня пугало другое: что я уеду, а женщина за окном останется стоять с ладонью на стекле. И будет знать, что книга была рядом. Совсем рядом. У калитки. В трёх метрах. Но снова не дошла. Не знаю, почему это меня задело.

Наверное, у каждого человека внутри есть такая точка, куда попадает не всякая боль, а только своя, точно подобранная. У меня, как оказалось, это были недоставленные вещи. Письма, книги, слова. Всё, что почти дошло и не дошло. Почти — вообще мерзкое слово. Почти успел. Почти сказал. Почти любил. Почти был нормальным человеком.

— Слушайте, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Я отдам ей книгу и уеду. Мне от вас ничего не надо.

— А мне от тебя надо, чтобы ты свалил.

— Понимаю.

— Да что ты всё понимаешь? — Серёга шагнул ближе. — Ты кто такой, чтобы сюда лезть? Курьер? Вот и курьерь по своим заказам. Моя мать. Мой дом. Мои дела.

— Дом её, — сказал я.

Тишина получилась неприятная. Даже кот повернул голову. Серёга улыбнулся. Уже без улыбки. Бывает такое лицо: губы растянулись, а человек внутри достал топор.

— Чего сказал?

— Я говорю, дом Валентины Матвеевны.

— Ты документы видел?

— Нет.

— Вот и закрой рот.

И тут, как назло, из дома раздался стук. Тук. Все повернулись. Тук-тук. Это было изнутри. Не громко, но отчётливо. Будто кто-то бил ложкой по стеклу или костяшками по раме. Валентина Матвеевна стояла у окна и стучала. Потом губы её зашевелились. Слов не было слышно. Только рот. Маленький, проваленный. Он открывался и закрывался, как у рыбы, которую забыли в ведре. Серёга бросился к крыльцу.

— Мать, отойди от окна!

Она не отошла. Наоборот. Прижалась ближе. И я вдруг понял, что она смотрит не на меня. И не на книгу. Она смотрит на кота. Рыжий поганец сидел у калитки и, кажется, прекрасно понимал, какой эффект производит. Валентина Матвеевна снова постучала. Потом подняла палец и показала на кота. Серёга обернулся.

— Зверюга ей голову морочит, — сказал он.

— Кот? — не выдержал я.

— А что? У старых совсем крыша едет. Она и так две недели ноет, что ей Вера снится. Теперь кота увидела — вообще начнётся.

— Может, начнётся что-то нужное.

— Ты психолог, что ли?

— Нет, курьер.

— Вот и стой молча.

Он поднялся на крыльцо, открыл дверь и исчез в доме. Внутри тут же началось шипение голосов. Старческий высокий, тонкий, как нитка. И Серёгин — плотный, тяжёлый, давящий. Слов не разобрать, но интонации понятны. Люди вообще часто думают, что смысл в словах. Нет. Смысл в том, как человек говорит «я тебе добра желаю». Можно сказать так, что сразу хочется вызвать полицию. Я стоял у калитки и не знал, что делать. Кот знал. Он встал, протиснулся между прутьями — я даже не понял как, у него же пузо было как у депутата на банкете, — и оказался во дворе.

— Эй! — сказал я.

Кот пошёл к крыльцу. Собака в будке сделала «ррр», но как-то формально. Для порядка. Видимо, у кота была репутация или выражение морды, с которым спорить не принято.

— Заберите кота, — сказал один из грузчиков.

— Попробуйте сами, — сказал я.

Грузчик посмотрел на Чека и решил не пробовать. Умный человек. Видно, жизнь его уже чему-то научила. Кот дошёл до крыльца. Сел у двери. И снова заорал. На этот раз короче. Грубее. Как будто матом, только на кошачьем. В доме что-то упало. Потом дверь распахнулась. На пороге стояла Валентина Матвеевна.

Она была меньше, чем за стеклом. Всегда так со стариками: через окно они ещё кажутся частью дома, а рядом с тобой вдруг понимаешь, как мало в них осталось тела. На ней была серая кофта, тёмная юбка и тапочки. Одни из тех тапочек, которые покупают на рынке «чтобы удобно», а потом человек проходит в них последние годы своей жизни. Волосы выбились из пучка. Лицо белое. Но глаза… глаза были живые. Очень. Слишком живые для человека, которого сын уже мысленно упаковал вместе с сервизом.

— Маркиз, — сказала она.

Кот подошёл к ней и потёрся боком о её ногу. Я посмотрел на кота.

— Чек, значит?

Кот даже не обернулся. Вот тебе и Чек. Валентина Матвеевна медленно наклонилась. Рука дрожала. Она коснулась рыжей спины, и кот вдруг стал не начальником склада, не вредным старым хрычом, а просто котом. Большим, тёплым, знакомым. Он выгнул спину и заурчал так громко, что я услышал даже у калитки. Серёга появился за её спиной.

— Мать, ты куда вылезла?

— Маркиз пришёл, — сказала она.

— Какой Маркиз? Это чужой кот.

— Это Маркиз.

— Мать, Маркиз сдох двадцать лет назад.

Она подняла на него глаза.

— Люди тоже иногда дохнут раньше смерти, Серёжа. И ничего. Ходят.

Грузчик тихо присвистнул. Я подумал: вот она. Вот это да. Маленькая старуха в тапочках только что вынесла сыну приговор без адвоката и свидетелей. И даже не повысила голос. Серёга покраснел.

— Зайди в дом.

— Нет.

— Мать.

— Нет, — повторила она и посмотрела на меня. — Вы от Веры?

Я поднял книгу.

— Да. Она просила передать лично.

Валентина Матвеевна на секунду закрыла глаза. Не как человек, которому стало плохо. А как человек, который очень долго держал дверь изнутри, а теперь услышал снаружи правильный стук.

— Знала ведь, — сказала она. — Паршивка. Знала.

Серёга шагнул к ней.

— Ничего ты брать не будешь.

Я не успел среагировать. Валентина Матвеевна успела. Она повернулась к сыну и сказала:

— Серёжа, если ты сейчас не отойдёшь, я скажу этим людям, где лежат твои документы на дом.

Серёга застыл. Вот теперь стало интересно всем. Даже собака высунула морду из будки. Грузчики переглянулись. У одного на лице было написано: «Я просто шкаф таскал, а попал в сериал».

— Какие документы? — спросил Серёга тихо.

— Те самые.

— Мать, не начинай.

— Я только начинаю.

Старость вообще коварная штука. Все думают, что старый человек слабый, потому что у него дрожат руки и таблетки в коробочке по дням недели. А старый человек иногда просто долго молчал. Очень долго. И за это время успел запомнить, где у кого спрятаны все гвозди. Я открыл калитку. Она была не заперта. Просто прикрыта. Бывает, главное препятствие в жизни — это то, что ты сам считаешь закрытым. Я вошёл во двор. Серёга смотрел на меня так, будто уже выбирал место, куда меня закопать. Но не двигался. Документы на дом, видимо, держали его крепче любой полиции. Я поднялся на крыльцо и протянул книгу Валентине Матвеевне.

— Это вам.

Она не взяла сразу. Сначала посмотрела на обложку. На зелёную ткань. На стёртый корешок. На мои пальцы. Потом медленно, очень аккуратно, будто принимала младенца или гранату, взяла книгу обеими руками.

— «Дом, где ждут», — прочитала она.

Голос у неё дрогнул.

— Вы знаете эту книгу?

Она усмехнулась.

— Я её ненавижу.

Вот такого я не ожидал.