Бывшая жена вампира

— Кровь шла сильно, — сказала я ровно, потому что молчать было опаснее. — Сколько часов вы ходили с этим?

— Семь, — ответил он тихо. — Я ждал утра.

— Чего именно вы ждали, лорд Морр?

— Чтобы вы открыли дверь.

Я не ответила. Взяла иглу, вдела шелк, нагрела кончик над свечой и только после этого посмотрела ему в лицо. В глазах сидело что-то, что я отказывалась называть его именем, потому что, если я назову, он решит, что имеет право. Лира в приемной для учениц встала на цыпочки, заглядывая в щель двери, и я услышала, как у нее дрогнул вдох. Она боялась за меня больше, чем за себя, и это было нечестно по отношению к ней, но я ничего не могла с этим сделать.

— Лира, — сказала я, не оборачиваясь. — Иди в аптеку, проверь, готовы ли склянки для перевязки. Марек, мне нужна вода и чистое полотно, две полосы.

Они ушли оба, и мы остались одни. Я взяла его руку, перевернула швом вверх и начала срезать узлы. Под первым узлом кожа была синяя, под вторым розовая, под третьей пошла кровь, и я почувствовала запах железа так близко, что у меня закружилась голова. Это была его кровь. Год назад от нее у меня темнело в глазах, теперь от нее темнело в голове.

— Дышите ровно, — сказала я, и он послушался, что было хуже всего. — Откуда шов, лорд Морр? Стекло, нож, клык?

— Стекло, — ответил он. — Я не помню, чье.

Я промолчала, потому что это было самое страшное, что он мог сказать. Зверь бил его рукой, а он резал себе вену, чтобы не помнить, кого тронул. Я сняла старые нитки, обожгла край раны, ввела иглу. Кожа под ней вздрогнула, и я увидела, как он сжал зубы, но не отвел руки. Уважение к чужой боли я у него не отнимала.

— Четыре шва, — сказала я. — Я зашью ровно, чтобы не тянуло. Заживать будет долго, потому что вы не человек и регенерация у вас другая. Платок для повязки свой или мой?

— Ваш, — сказал он.

Я замерла с иглой в руке. Это слово стоило дороже золота, и он знал, что я знаю. В приемную заглянул Марек, увидел, что я работаю, поставил воду на стол и вышел, не спросив ничего. Я зашила второй стежок, третий, и на четвертом мои пальцы предательски дрогнули. Я не дала руке дрожать при свидетелях, но под его кожей дрожь почувствовалась, и он это понял. Голод в его венах на мгновение отступил, сменившись чем-то, что я тоже отказалась называть. Я затянула узел, обрезала нитку и положила его руку на стол ладонью вниз.

— Не мочите, не напрягайте, повязку менять через день, — сказала я, не глядя на него. — С вас три медных за работу и один за молчание о том, кто шил в первый раз.

— Плата за молчание, — повторил он тихо, и в голосе прорезалась усталая усмешка. — Хорошая цена, мастер.

— Я не мастер для вас, лорд Морр, — ответила я, вытирая пальцы о чистую тряпку. — Я мастер для всех, кто платит. А вы сегодня платите. Завтра посмотрим.

Он слез со стола, и я увидела, как у него подкосились колени, когда он встал на пол. Марек за его спиной сделал шаг, чтобы подхватить, но я качнула головой, и Марек остановился. Северин не имел права падать в моей приемной. Он имел право только доплатить за то, что дверь ему открыли. Я подвинула к нему жестяную коробочку, в которую он молча положил четыре медных монеты, одна лишняя, и я не стала их возвращать. Пусть. Лишняя монета - это его страх, оцененный мной по его же весу. Когда дверь за ним закрылась, я села на его табурет, потому что у меня тоже подкосились колени, и впервые за утро позволила себе не считать. Лишнюю монету я завернула в чистую тряпку и положила в шкатулку, где лежал мой долг. Теперь долг был на одну монету меньше, и это было почти прощение, но не его.

Дверь закрылась, а у меня в ушах еще стоял запах его крови и четыре медных монеты, одна лишняя. Я сидела на его табурете, пока колени не перестали держать, и считала не его, а свои.

Мира Ольс заглянула из коридора с полотенцем на плече.

— Риана, у тебя пол под кровью, — сказала она тихо. — Я вымою.

— Не сейчас. Сначала книга.

Книга записей лежала на столе, раскрытая на странице, где я год назад писала его имя как мужа. Я перевернула страницу на чистую и вывела пером: «Лорд Морр, шов запястья, четыре стежка, плата внесена». Под датой поставила росчерк без подписи — цеховая запись мастера, не жены. Этого хватит, чтобы гильдия увидела: я работаю, я плачу взносы, мои руки чисты перед уставом.

Мира вернулась с тряпкой и ведром. Она стояла на пороге, не решаясь войти, пока я не кивнула. В чистую воду упала первая капля, и вода стала розовой, почти человеческой.

— Он приходил один, — сказала Мира, не спрашивая, а утверждая. — Без стражи.

— Без, — ответила я. — Поэтому я открыла.

— Соседка Нора уже стоит у забора. Спрашивает, зачем лорд Морр ходит к мастеру Тавии. Я не знаю, что ей сказать.

— Скажи правду: за перевязкой. Пусть подавится своей сенсацией.

Мира кивнула и вышла. Я слышала, как она говорит с Норой за забором — ровно, негромко, без подробностей. Соседка торговала чужими визитами дешевле, чем я зашивала раны, и это меня устраивало: пока Нора считает монеты, она не пишет доносов.

В аптеке пахло сухой полынью и железом от вчерашней настойки. Я достала жестяную коробку, в которой лежали чистые бинты, и сменила бинт в шкафу для припасов. Один — грязный, в бурых пятнах, отнесла в печь и сожгла вместе с корпией. Это была его кровь. Год назад я бы хранила ее как залог, теперь я платила ей за тепло в печи.

Марек заглянул с запиской в руке. Записка была от мастера-приемщика гильдии: «Тавия, пришлите отчет о пациенте лорде Морре и копию записи в книге. Формуляр 3-в.»

— Отвезу завтра, — сказала я. — С подмастерьями.

— Он будет спрашивать про печать опеки, — добавил Марек тише. — Гильдия уже получила от совета Морров запрос: просят «временную опеку над бывшей женой рода через кровь». Мастеру это не нравится. Он хочет, чтобы ты сама пришла и объяснила, на каком основании тебя могут требовать.

— На основании того, что без моей крови их зверь жрет деревни, — ответила я, складывая бинты в стопку. — Только это основание платное, и платят они мне, а не совету.

Марек усмехнулся и ушел. В приемой Лира уже разложила на столе три маленькие иглы и мотки шелка — готовилась к уроку шитья. Учениц было трое. Лира и две младшие, дочери кузнеца, которых я записала в подмастерья на прошлой неделе. Пока они числились за мной в цеховой книге, гильдия стояла за меня стеной.

Я подошла к столу, надела фартук и взяла в руки иглу.

— Сегодня, — сказала я трем парам внимательных глаз, — учимся шить так, чтобы пациент не отличил ваш шов от моего. Мне все равно, красиво или нет. Мне важно, чтобы нитка не тянула и узел не резал кожу. Будете учиться на свиной лопатке. Готовы?

Лира кивнула. Младшие переглянулись. Одна из них спросила:

К вечеру ученицы ушли, и в приемной остался только запах воска, свиного жира и мокрых ниток. Я домыла стол, вытерла иглы и пересчитала бинты — четыре мотка чистых, один грязный, сожженный в печи. На каминной полке дрожал медный ключ без бирки, тот самый, от аптечного шкафа. Я сняла его, повертела в пальцах и повесила на гвоздь у двери, где раньше висел ключ от нашей спальни в доме Морр.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Томаш Ревин без плаща, в одной рубашке, с чужой курткой, перекинутой через локоть. Он не вошел — остановился у порога, как тогда, год назад, когда принес новость о новой невесте.

— Риана, — сказал он, и голос у него был чужой, слишком ровный. — Совет прислал письмо. Не пергамент. Письмо. Для тебя, лично.

— Клади на стол, — ответила я, не оборачиваясь. — Уходи через три минуты, иначе Мира вызовет стражу квартала.

Он вошел, положил письмо на край стола, где не было крови, и отступил. Я услышала, как он сглотнул.

— Здесь просьба. Не приказ, — добавил он тише. — Совет просит, чтобы ты приняла мастера-казначея завтра в гильдии. Публично. Каэл Дорвен хочет говорить о «временной опеке». При свидетелях.

Я подняла голову. Томаш стоял, опустив глаза, и я впервые увидела, как сильно он похудел за этот год. Куртка на локте была не его — мужская, с серебряным кантом, из тех, что шьют для советников. Он нес чужое пальто, чтобы не выдать, от кого идет.

— Ты больше не управляющий дома Морр, — сказала я вслух.

Он вздрогнул, но не поднял глаз.

— Нет, — ответил он. — Каэл Дорвен уволил меня вчера. За то, что я не убедил тебя принять печать.

— Сядь, — сказала я. — Не на табурет Северина. На лавку у стены.

Он сел. Руки у него тряслись. Я налила ему воды из кувшина и поставила чашку на край стола, подальше от письма. Вода в чашке была холодная, со вкусом железа — кувшин стоял у печи и набрал запаха дыма.

— Пей, — сказала я. — Потом расскажешь, что тебе обещали за то, чтобы ты принес это письмо.

Томаш выпил воду одним глотком и поставил чашку. Потом он заговорил — не как управляющий, а как человек, которому нечего терять, кроме места в очереди на подаяние.

— Обещали место клерка в гильдии. Платить тридцать медных в месяц. Этого хватит, чтобы снять угол и не идти в работный дом. Я не хотел нести это письмо, Риана. Но если не я, прислали бы стражника с печатью, и тогда гильдия обязана была бы открыть дверь.

— Стражника с печатью гильдия не пустит, — ответила я ровно. — У мастера приемщика есть право не впускать родовую стражу без постановления.

— У мастера приемщика, — повторил Томаш, — вчера сожгли склад с лекарствами. Поджог. Гильдия ищет виновных.

В комнате стало тихо. Тихо так, что я услышала, как в печи оседает зола после сожженного бинта. Я посмотрела на письмо. Оно лежало на столе ровно, без печати, без ленты, просто лист дорогой бумаги, сложенный втрое. Я знала эту бумагу — на ней писал только Каэл Дорвен, потому что она была из запасов казначейства дома Морр.

— Ты принес письмо и рассказал мне про поджог, — сказала я. — Зачем?

Томаш впервые поднял глаза. В них было то, что я видела год назад в зеркале у храма, когда настоятель вычеркнул мое имя из родовой книги.

— Потому что без тебя они сожгут и лечебницу, — ответил он. — Совету нужна не опека. Им нужен повод, чтобы гильдия сама от тебя отказалась. Поджог склада — это первый шаг. Второй будет слух, что ты лечишь без лицензии, или что у тебя нет трех учениц, или что ты связана с родом через кровь. Они подожгут, потом обвинят тебя в поджоге, и тогда мастер-приемщик будет обязан снять защиту.

Я подошла к столу и развернула письмо. Почерк был ровный, без наклона. Каэл Дорвен писал так, как считал — столбиками.

«Мастеру целителю Риане Тавии. Совет дома Морр просит принять мастера-казначея Каэла Дорвена завтра в зале гильдии для публичного разъяснения по вопросу временной опеки. Ваш отказ будет рассматриваться как отказ от цехового покровительства. Копия — в архив гильдии».

Я положила письмо обратно на стол. Томаш смотрел на мои руки, и я видела, что он ждет — то ли крика, то ли слез, то ли того, что я скажу «все кончено». Вместо этого я сняла фартук, повесила его на гвоздь рядом с ключом от аптеки и сказала:

— Ты голоден. В кухне есть хлеб и остатки каши с требухой. Поешь. Потом пойдешь к мастеру-приемщику и расскажешь ему про поджог и про письмо. Слово в слово. Если он спросит, почему ты пришел ко мне, скажешь правду: потому что без моей крови совету некого жечь, кроме своих.

Томаш встал, и я увидела, как у него дрогнули плечи. Он был высоким, сухим, и в этой чужой куртке с серебряным кантом выглядел почти как шут.

— Риана, — сказал он у порога. — Я не принес бы письмо. Они нашли меня.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому ты здесь, а не в канаве.

Он ушел на кухню, а я села за стол и достала чистый лист. Завтра Каэл Дорвен войдет в зал гильдии и потребует, чтобы я приняла опеку. У меня в шкатулке лежали четыре медных монеты, одна лишняя, и письмо, в котором совет просил, угрожая мне же моей свободой. Я обмакнула перо и написала в цеховой книге рядом с утренней записью: «Пациент — лорд Морр, шов, оплата. Свидетели — Марек Тиш, мастер. Плата внесена, лишняя монета сдачи не требовалась». Под датой поставила росчерк мастера. Пусть Каэл Дорвен увидит, что я работаю, что мои руки стоят дороже его бумаги, и что каждый его шаг ко мне — это его шаг к моему столу, за который он будет платить.

— Мастер Тавия, а тот лорд, который приходил… он ведь не вернется?

— Вернется, — ответила я, прокалывая воск щетинкой. — Он болен. У меня работа — лечить больных, а не выбирать, кто из них мне нравится. Остальное — не ваша забота.

Я протянула младшей кусок лопатки и нитку. Игла вошла мягко, шов пошел ровно, и где-то в шкатулке тихо звякнула лишняя монета — не прощение, но первый взнос в долг, который я больше никому не собиралась прощать просто так.

Глава 4. Печать на ладони

Глава началась с мелочи, из-за которой обычно рушатся не дома, а остатки доверия. в коридорах пахло воском, сушеными травами и камнем после грозы. в корзине у окна сохли бинты, пахнущие лавандой и дымом. Я пришла заставить бывшего объясниться при свидетелях, а на столе уже лежал браслет развода, будто кто-то нарочно оставил мне напоминание: бывшие браки не умирают, если их выгодно воскресить.

Северин Морр стоял у дальнего окна. Раньше он занимал пространство так, будто каждая комната была продолжением его приказа. Теперь он держался на расстоянии. Не из благородства, нет. Он все еще учился понимать, что расстояние тоже может быть выбором женщины, а не паузой перед новым требованием.

— Вы опять решили, кем я буду, до моего прихода? — спросила я.

Он не сразу ответил. Слишком длинная пауза для лорда, который привык рубить фразы, как сургуч.

— Я хотел убрать свидетелей, — сказал он наконец.

— Поздно. Они уже видели достаточно: вашу любовницу, мой позор и этот договор.

У него дернулась скула. Маленькая победа, недостойная взрослого человека. Я все равно взяла ее себе. В этом доме мне слишком долго оставляли только обязанности; теперь я собирала даже мелкую справедливость, особенно если она пахла ревностью.

Лина появилсяа без стука, что в этом доме считалось или дерзостью, или отчаянием. В руках у нее была связка бумаг, ключей и чужих страхов. Бумаги пахли архивной пылью. Ключи оставляли на ладони зеленоватые следы. Страхи были обычные: если правда выйдет наружу, кому-то придется признать, что годами было удобнее молчать.

Я разложила все на столе. Сначала договор. Потом письма. Потом список людей, которые видели Северин Морр с соперницей в ночь моего отъезда. Практическая работа всегда спасала меня от истерики. Когда пальцы заняты чернилами, травами или подписями, сердцу труднее делать вид, что оно главное в комнате.

— Здесь не хватает одного имени, — сказала я.

Лина посмотрела на Северин Морр, потом на меня.

— Его запрещено произносить при вас.

— Очень удобно для живых трусов, — сказала я. — Они тоже редко спорят лично.

Дом ответил не сразу. Сначала погасла свеча у двери. Потом в камине вспыхнул зеленый язык огня, тонкий, сердитый, похожий на травинку, которую забыли вырвать между плитами. браслет развода потеплел у меня под пальцами. Не требовательно. Скорее так, как греется ладонь ребенка, который долго держал в себе чужую тайну.

На стене проступили буквы. Не все сразу. Магия клятв всегда была драматична, особенно когда люди пытались выдать трусость за честь.

Дата.

Час.

Место, где я будто бы застала измену.

И еще одно слово, которое никто не произносил при мне вслух: подстроено.

Я почувствовала, как злость становится холодной. Горячая злость толкает на крик. Холодная заставляет считать. Кто стоял у двери. Кто принес письмо. Кто улыбался слишком спокойно, когда я уходила. И почему Северин Морр молчал, если правда была на его стороне.

— Риана Тавия, — сказал Северин Морр.

Я подняла руку.

— Не сейчас.

Он замолчал.

Вот так просто. И от этой простоты почему-то стало больнее, чем от прежних приказов. Если бы он умел молчать тогда, когда я просила, сколько всего не пришлось бы чинить теперь? Сколько слов не стали бы шрамами? Сколько ночей я не провела бы, глядя в потолок чужой лечебницы и убеждая себя, что свобода не обязана быть счастливой с первого дня?

— Я не прошу простить, — произнес он тихо.

— Хорошо.

— Я прошу сказать, что нужно для обряда.

Я посмотрела на него внимательнее. Сердце могло дрогнуть от голоса, памяти и того, как мужчина впервые выглядел не властным, а уставшим, но сейчас мне нужна была не нежность. Мне нужна была работа, которую можно проверить.

— Мне нужны ключи, доступ к архиву, право говорить с детьми без надзора и ваш публичный отказ от прежнего брачного решения.

Он побледнел.

— Публичный?

— Проклятие было публичным, милорд. Почему лекарство должно быть стыдливым?

Поворот случился не громко. Никто не упал на колени, не распахнулись небеса, дракон не проревел над башнями. Просто Северин Морр снял с пальца родовой перстень, положил рядом с браслет развода и сказал при свидетелях:

— Без нее ни один приказ по этому делу не имеет силы.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как внизу кто-то уронил ложку. Очень человеческий звук. Очень нужный. После всех проклятий, печатей и старых смертей именно он напомнил: жизнь состоит не только из больших признаний. В ней еще есть ложки, холодный чай, неоплаченные счета и дети, которые подслушивают у дверей.

Я не улыбнулась. Рано.

Но браслет развода перестал жечь ладонь.

Я не стала ждать утра. Если Северин Морр решил зайти в мой дом как гость, пусть сначала докажет, что он не опасен для тех, кто за стеной.

Я прошла по коридору, миновала дверь в детскую, постучала условным стуком. Лира открыла сразу, как будто стояла за полотном с той стороны. За ней на кровати сидел Арон, мальчик лет семи, с перевязанной ладонью и серьезными глазами, которые в этом доме никогда не обещали простых вопросов.

— Мастер Тавия, — Лира впервые назвала меня по титулу при ребенке, и я поняла: она уже знает, кто стоит в приемной. — Он к нам?

— К нам, — сказала я. — Поэтому я хочу, чтобы ты слышала каждое слово. Если я скажу стоп, уведешь Арона к Инесса Вельт и запрешь дверь на засов.

Лира кивнула. У нее в руках была жестянка с марлей, которую я только утром оставила на крыльце. Откуда она взяла, я спрашивать не стала. В этом доме каждый инструмент имеет привычку оказываться в нужных руках в худший момент.

Я вернулась в приемную. Северин Морр сидел на лавке, как я и просила. Браслет развода лежал на столе между нами, темный металл с гравировкой, которую я отказывалась читать вслух. В лампе копошился огонь, и тени на его лице делали его старше. Не человек, нет. Что-то, что носит лицо человека, пока ему это выгодно.

— Условие первое, — сказала я, не садясь. Стоя я могла уйти в любую секунду. Сидя — нет. — Ключи от дома, от погреба, от казны и от архива. Все копии. Завтра до полудня. На имя мастера гильдии.

Он не двинулся.

— Ключи от казны и архива я отдам, — голос ровный, но ниже, чем обычно. — Ключ от погреба и от дома у Мира Ольс. Ее подпись стоит под распиской.

Я почувствовала, как в запястьях поднимается холод. Не от крови, не от зверя, а от понимания, что он сейчас говорит правду и знает это.

— Значит, условие первое откладывается, — сказала я. — Условие второе. Право доступа к архиву. Под мою печать, в моем присутствии, не дольше двух часов в седмицу. Без права выносить документы.

— А если мне нужна конкретная страница?

— Перепишу. Заверю. Отдам тебе копию, оригинал вернется в архив. Так работает гильдия. Так будешь работать ты.

Он чуть наклонил голову. Не кивок, нет. Что-то вроде признания, что правила, которые я ставлю, не обсуждаются. Это меня напугало больше, чем если бы он торговался.

За стеной скрипнула половица. Арон не спал.

— Условие третье, — сказала я тише. — Право говорить с детьми без надзора. Под мою ответственность. В присутствии Лиры или Инессы, в этой комнате, днем, не дольше получаса. Если я скажу стоп, ты встаешь и уходишь. Если ребенок скажет стоп, ты встаешь и уходишь.

Я ждала возражения. Ждала торга, вздоха, холодной фразы про то, что он лорд и отец, и ему не нужны условия, чтобы видеть собственного сына.

Он не возразил.

— Условие четвертое, — сказала я. — Публичный отказ от прежнего брачного решения. Письменный, при свидетелях гильдии, заверенный мастером Тишем. Не мне, не в этой комнате. Совету дома Морр, совету гильдии и храму Серого Порога, если угодно. Чтобы каждый, кто через год захочет воскресить наш брак, наткнулся на твою подпись.

Я остановилась. Сердце стучало так громко, что я почти ждала, что он услышит.

Он встал. Медленно, как будто каждое движение давалось ему ценой, которую он не мог назвать. Подошел к столу. Снял родовой перстень, положил рядом с браслетом развода. Металл о металл, тихий звук, почти нежный.

— Без нее ни один приказ по этому делу не имеет силы, — сказал он.

Внизу кто-то уронил ложку. Очень человеческий звук. Очень нужный. После всех проклятий, печатей и старых смертей именно он напомнил: жизнь состоит не только из больших признаний. В ней еще есть ложки, холодный чай, неоплаченные счета и дети, которые подслушивают у дверей.

Я не улыбнулась. Рано.

Но браслет развода перестал жечь ладонь.

Северин Морр надел плащ, не оборачиваясь, прошел к двери. На пороге остановился.

— Мастер Тавия.

— Что.

— Я не прошу простить. Я прошу сказать, что нужно для обряда.

Я смотрела на его спину. На красную полосу от снятого ожерелья. На то, как его плечи держат вес, который я даже представить не могла.

— Мне нужно, чтобы ты ушел, — сказала я. — И чтобы завтра принес ключи, к которым у тебя есть доступ.

Он кивнул. Вышел.

Я заперла дверь на засов. Три раза повернула ключ, хотя знала, что замок простой и любой вампир его вышибет одним ударом. Но звук закрытой двери был важнее, чем сама защита. Он означал, что внутри я решаю, кто войдет.

Я прошла на кухню, поставила чайник. Жестяной, со вмятиной от прошлой зимы. Пока вода грелась, пересчитала кассу. Двенадцать серебряных, три медных. До взноса в гильдию не хватало ровно столько, чтобы я не могла позволить себе ни одного лишнего дня болезни.

Из-за стены Арон спросил Лиру шепотом, но я все равно услышала:

— А птица вернется?

— Это уже другая сказка, — ответила Лира. — Сначала доешь кашу.

Я села за стол, положила перед собой чистый лист. Написала четыре пункта, каждый с новой строки, чтобы между ними оставалось место для следующих.

Проверить северную галерею — там, по словам Теона, советник хранит документы, которые не положены в общий архив.

Поговорить с Теоном — он управляющий, он знает, кто в ночь отъезда стоял у крыльца.

Не верить первому хорошему поступку Северин Морр больше, чем он заслуживает. Последний пункт я подчеркнула дважды.

Четвертый: купить нормальный чай. Если уж спасать проклятый драконий род, то хотя бы не на этой горькой бурде.

Чайник зашумел. Я залила травы кипятком, добавила мед, которого у меня теперь было на три дня вместо недели. Отнесла чашку Лире, вторую оставила на столе остывать — на случай, если кто-то из детей проснется.

В спальне я долго лежала, глядя в потолок. Холод в запястьях то уходил, то возвращался, тонкой ниткой, почти невесомой. Я знала, что это значит: он где-то в двух шагах от калитки, его зверь чувствует, что я лежу одна, и не решается подойти ближе.

Пусть не решается. Утром у меня будет четыре пункта в тетради, двенадцать серебряных в кассе и условия, которые он сам принял. Это больше, чем у меня было год назад, когда он вычеркнул мое имя из родовой книги одним движением пера.

Больше, чем у меня было вчера.

Достаточно, чтобы начать.

Спуск в погреб был короче, чем я помнила. Двенадцать ступеней, известковый запах сырого камня, тонкий звон флаконов на нижней полке. Я считала их с вечера, теперь пересчитывала утром. Двенадцать пустых, один почти полный — мой собственный, для остановки собственной крови, когда прижмет. Стенка погреба ледяная даже через тонкий фартук. Я повесила фонарь на крюк, сняла со стены тетрадь долгов и раскрыла на странице с цифрами.

Каэл Дорвен снова объявил на рынке мой долг. Четыреста двадцать золотых, процент дома Морр, залог на лечебницу и трех учениц. Стоило сесть и подумать, но не получилось: дверь наверху скрипнула, и по лестнице застучали торопливые шаги. Не Северин — тот сейчас на полшага сзади, не доходит до крыльца, — а Мира Ольс с миской топленого масла.

— Не войду, — сказала она с крышки последней ступени. — Поставлю и уйду.

— Войди, — ответила я. — Мы будем говорить здесь. Здесь нас не слышно.

Она вошла, поставила миску на каменный выступ у двери и осталась стоять, скрестив руки. Седая прядь выбилась из-под платка, и я впервые заметила, как сильно она похудела за эту неделю. Фартук висел на ней, как на вешалке в чужом шкафу.