Бывшая жена вампира

— Я знаю про расписку, — сказала я. — Третья подпись в долге — твоя.

Мира не отвела глаз. Раньше она отводила, это было правило дома Морр — не встречаться с хозяйкой взглядом дольше секунды. Сейчас смотрела прямо.

— Я думала, что спасаю тебя. Без моей подписи совет списал бы тебя как мертвую. Ты бы выпала из реестра дома, и ни один цех не принял бы тебя на службу. Я хотела, чтобы тебя оставили в списках, чтобы ты могла вернуться.

— Вы думали, что спасаете дом Морр, — сказала я. — Не меня. Меня вы не спросили.

Она закрыла глаза. Я увидела, как дернулась мышца у рта, и поняла, что сейчас она будет либо плакать, либо говорить правду. Мира Ольс никогда не умела делать оба сразу.

— Я заварила твой долг, — сказала она. — Я. Каэл только сказал, что не успевает. Я поставила подпись в долговой книге, потому что иначе через два дня тебя бы вычеркнули.

— По чьему устному приказу?

Она открыла глаза и посмотрела на меня так, будто я потребовала отрезать ей руку.

— По его. Каэла. Я бы не поставила третью подпись по своей воле.

— И вы это можете подтвердить не мне, а совету гильдии. Сегодня, до полудня.

Мира села на нижнюю ступень, как будто у нее подкосились колени. Миска с маслом стояла рядом, пахла топленым жиром и подгоревшей кашей. Я подумала: вот цена моей свободы — глиняная миска и чужое признание на листе.

— Под присягой, — повторила я.

— Под присягой, — сказала она. — Но у меня условие. Если я напишу это, ты не выгонишь Лиру.

Я не сразу нашлась. Лира была отдельной строкой, она не входила в расписку и не входила в долг.

— Лира не обсуждается, — сказала я. — Лира — моя ученица. А вы сейчас пишете только про себя.

Мира кивнула. Я вытащила из фартука чистый лист и протянула ей вместе с огрызком карандаша. Она писала медленно, крохотным почерком экономки, привыкшей вписывать расход соли в хозяйскую книгу. Я видела, как дрожит правая рука, и впервые за неделю пожалела, что вообще свела ее сюда.

Готовый лист я прочитала вслух. Формулировка была правильная, юридически крепкая: поручитель поставлен по устному приказу советника без ведома заемщика, воля поручителя была искажена, Каэл Дорвен использовал доверенность для собственной выгоды. Мира расписалась, я забрала лист, положила в нагрудный карман фартука между ключом от погреба и собственной печатью. Бумага лежала как маленький горячий кирпич. Я знала, что эта бумажка стоит мне Арона, если Каэл решит отомстить через ребенка, и стоит мне Северина, если он решит, что я окончательно вычеркнула его семью.

— Идите, — сказала я Мире. — Наверху чай, я за вами.

Она пошла к лестнице, остановилась на третьей ступени и не оборачиваясь сказала:

— Я подам масло. У Лиры губы обветрены, и Арон кашляет вторую ночь.

— Подайте, — ответила я.

Когда шаги стихли, я осталась в погребе одна. Достала из кармана блокнот, записала четыре пункта. Первое: признание Миры в кармане, до полудня подать через Марека Тиша как свидетеля мастера. Второе: Каэл через Нору торгует показаниями Инессы против меня за списание трехсот золотых из шестисот по обряду — рычаг, не отдавать. Третье: Инесса под повязкой, повязка подмокает, чужая записка в жестянке, писали чужим пером Норы, хвостик вниз вместо привычного вверх. Четвертое: не уезжать из дома, ждать здесь, подать встречное через Марека из дома.

Поднялась наверх, на крыльцо. Солнце уже стояло высоко, у забора никого не было. Я положила блокнот в задний карман юбки и пошла к Инессе менять повязку. У занавески пахло лавандой и старой кровью, и я подумала, что сегодня этот запах стоит мне дороже, чем масло Миры.

Инесса проснулась, не открывая глаз. Я размотала бинт, под ним ткань промокла бурым, шов держался крепко. Я промокнула его чистой марлей, и она впервые за два дня посмотрела на меня прямо.

— Каэл через Нору предлагал мне триста золотых, — сказала она. — За показания против тебя. Я отказалась. Я бы не смогла посмотреть на ребенка после такого.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому вы здесь, а не у настоятеля.

Я завязала новый бинт, накрепко, чтобы держал до вечера, и пошла в кухню ставить чайник. В кассе было ровно двенадцать серебряных, в блокноте — четыре пункта, в кармане фартука — признание Миры и ключ от погреба. Это было больше, чем у меня было вчера. Этого хватало, чтобы начать.

Ночью я записала три пункта в рабочую тетрадь: проверить северную галерею, поговорить с Теоном, не верить первому хорошему поступку Северин Морр больше, чем он заслуживает.

Последний пункт я подчеркнула дважды.

Потом добавила четвертый: купить нормальный чай. Если уж спасать проклятый драконий род, то хотя бы не на этой горькой бурде.

Глава 5. Печать на ладони

Глава началась с мелочи, из-за которой обычно рушатся не дома, а остатки доверия. мокрый снег висел за окнами, как старая марля. на подносе остывал чай, слишком крепкий и горький. Я пришла не дать бывшему снова сделать ее виноватой, а на столе уже лежал кольцо фиктивного брака, будто кто-то нарочно оставил мне напоминание: бывшие браки не умирают, если их выгодно воскресить.

— Вы опять решили, кем я буду, до моего прихода? — спросила я.

— Я хотел убрать свидетелей, — сказал он наконец.

— Поздно. Они уже видели достаточно: вашу любовницу, мой позор и этот договор.

Магда появилсяа без стука, что в этом доме считалось или дерзостью, или отчаянием. В руках у нее была связка бумаг, ключей и чужих страхов. Бумаги пахли архивной пылью. Ключи оставляли на ладони зеленоватые следы. Страхи были обычные: если правда выйдет наружу, кому-то придется признать, что годами было удобнее молчать.

— Здесь не хватает одного имени, — сказала я.

Магда посмотрела на Северин Морр, потом на меня.

— Его запрещено произносить при вас.

— Очень удобно для живых трусов, — сказала я. — Они тоже редко спорят лично.

Дом ответил не сразу. Сначала погасла свеча у двери. Потом в камине вспыхнул зеленый язык огня, тонкий, сердитый, похожий на травинку, которую забыли вырвать между плитами. кольцо фиктивного брака потеплел у меня под пальцами. Не требовательно. Скорее так, как греется ладонь ребенка, который долго держал в себе чужую тайну.

Дата.

Час.

Место, где я будто бы застала измену.

И еще одно слово, которое никто не произносил при мне вслух: подстроено.

— Риана Тавия, — сказал Северин Морр.

Я подняла руку.

— Не сейчас.

Он замолчал.

— Я не прошу простить, — произнес он тихо.

— Хорошо.

— Я прошу сказать, что нужно для обряда.

Он побледнел.

— Публичный?

— Проклятие было публичным, милорд. Почему лекарство должно быть стыдливым?

Поворот случился не громко. Никто не упал на колени, не распахнулись небеса, дракон не проревел над башнями. Просто Северин Морр снял с пальца родовой перстень, положил рядом с кольцо фиктивного брака и сказал при свидетелях:

— Без нее ни один приказ по этому делу не имеет силы.

Я не улыбнулась. Рано.

Но кольцо фиктивного брака перестал жечь ладонь.

Чайник на плите остыл ровно настолько, чтобы его стенка отдавала медью в ладонь. Я перелила остаток в глиняную миску и поставила в сенях, на нижнюю полку, туда, где раньше стояли щетки для обуви. Если кто-то полезет в кухню ночью, он споткнется о миску и поймет, что в доме не спят.

В комнате пахло его шерстяным плащом и лавандой, которой Северин раньше забивал запах крови. Теперь лаванда осталась, а он ушел. Пустой стул у двери держал его отпечаток: я провела пальцем по сиденью и нашла тепло. Не магия, просто человек сидел.

Я подошла к столу. Кольцо фиктивного брака лежало там, где он его оставил, тонкое, с потертой гравировкой внутри. Раньше я бы не взяла его в руки. Теперь взяла и поднесла к свече. Внутри, под слоем грязи, проступала вторая надпись, мелкая, почти детским почерком. Я прищурилась, прочитала: «Северин, не отдавай. Это залог молчания, возврат по крови ребенка». Ни даты, ни подписи. Почерк женский, незнакомый.

Я поняла две вещи сразу. Кольцо сделали для него, а не для меня. И кто-то считал, что молчание покупается чужой кровью, а не словами. Второе слово «возврат» резало глаз. Значит, его уже возвращали.

Я положила кольцо в жестянку из-под марли, туда, где хранила серебряную иглу из первой брачной ночи. Пусть лежит рядом с уликой. Если завтра совет спросит, почему я не отдала его сразу, у меня будет ответ: я ждала, пока кто-нибудь признается, что это вообще.

Внизу хлопнула дверь черного хода. Не парадная, а та, что выходит во двор. Я знала этот стук: Мира Ольс приходила раньше времени, без стука, через кухню. Но сегодня она должна была быть у себя, в комнате над конюшней, и прийти только к утреннему чаю. Значит, это не Мира.

Я задула свечу и вышла в коридор. Лунного света хватало, чтобы разглядеть силуэт у нижней ступеньки. Невысокий, в мужском плаще до пят, капюшон надвинут. Плащ серый, под ним что-то блеснуло, когда незнакомец поднял руку к засову черного хода. Засов у меня был новый, с личиной в форме кошачьей головы. Я поставила его вчера сама, за пять серебряных, потому что старый засов открывался ножом.

— Кто там? — спросила я негромко, с лестницы.

Незнакомец замер. Не обернулся, не ответил. Только сделал шаг назад, к двери, и я услышала, как щелкнул замок его плаща. Уходил. Быстро, но без бега. Человек, который знает, что за ним могут смотреть из окна.

Я досчитала до десяти и спустилась. Засов был цел, я проверила личину пальцем. На пороге черного хода лежала монета. Не золотая, серебряная, с гербом дома Морр. Свежая, будто только из кошелька. Я подняла ее двумя пальцами и повертела в лунном свете. На обороте, под короной, шла мелкая гравировка. Я поднесла к глазам и разобрала: «С.М. в пользу Р.Т.». Инициалы. Его и мои. И слово «в пользу», как будто я уже согласилась принять.

Это меняло расчет. Если Северин присылает монету через третьи руки, значит, он знает, что в доме меня нет, и хочет, чтобы я нашла монету утром, а не он. Значит, в доме есть третий человек, который носит его серебро. Тот, кто знает про черный ход.

Я положила монету в жестянку поверх кольца, задвинула крышку и заперла на ключ. Ключ повесила на пояс, под фартук. Жестянка осталась на столе, среди тетрадей. Если кто-то полезет искать, увидит форму, но не откроет.

Вернулась к лестнице. На третьей ступеньке, где раньше лежала забытая тряпка, теперь сидел кот. Рыжий, тощий, с порванным ухом. Не мой. В нашем дворе котов не водилось с тех пор, как Мира Ольс выгнала последнего за то, что он пил молоко у дверей погреба. Я присела, протянула руку. Кот не убежал, ткнулся в пальцы. На шее у него болталась тесемка, а на тесемке крошечный медальон. Я сняла его, поднесла к окну. Внутри, на клочке бумаги, тот же почерк, что на кольце. Только буквы мельче. «Северин, не отдавай. Это залог молчания, возврат по крови ребенка». То же самое слово в слово.

Получается, кот пришел не из соседнего двора. Его принесли сюда нарочно, чтобы я нашла и медальон, и монету в одну ночь. Кто-то очень хотел, чтобы я увидела связь между кольцом и котом. Или кто-то очень хотел, чтобы я эту связь увидела, а потом узнала, что никакой связи нет.

Я отпустила кота. Он вышел через черный ход, не оглядываясь. Тесемку я положила рядом с монетой. Теперь у меня в жестянке лежали три предмета с одинаковой гравировкой. Если завтра совет спросит, зачем я не отдала кольцо сразу, я покажу тесемку и монету. Пусть объяснят, почему за одну ночь ко мне в дом принесли три вещи с одинаковой надписью.

На кухне я зажгла вторую свечу, налила себе остатки горького чая и села за стол. Передо мной лежала тетрадь. Я открыла чистую страницу и записала: «Кольцо. Монета. Тесемка. Почерк один. Время одно. Люди разные. Засов цел, личина не тронута. Кто-то имеет ключ от двора. Мира? Томаш Ревин? Или тот, кого я еще не знаю по имени? Проверить, у кого есть ключ от черного хода, кроме меня. Проверить, кто мог принести кота. Проверить, был ли у кота ошейник раньше. Спросить Нору, не продавала ли она рыжего с порванным ухом. Если да - узнать, кому. Если нет - искать, кто в предместье держит рыжих котов».

Написала и подчеркнула два последних пункта. Потом добавила пятый: «Не пить чай из миски в сенях. Если кто-то споткнулся ночью - он мог вылить в нее что угодно». Поставила точку. Подумала и приписала: «Купить нормальный чай. Это уже не шутка». Сложила тетрадь, убрала в ящик, ключ на пояс.

В комнате стало тихо. Только за стеной у Лиры скрипнула кровать, и я услышала, как девочка встала, подошла к двери и прислушалась. Потом вернулась. Шаги легкие, детские. Я улыбнулась. Впервые за день. Не улыбка радости, а улыбка усталости от собственной осторожности.

Легла, не раздеваясь, прямо в фартуке. Ключ от жестянки на поясе холодил бедро. За стеной снова скрипнула кровать у Лиры. Потом у Арона. Потом где-то внизу, в кухне, тихо звякнула миска в сенях. Кто-то поднял ее и унес. Я не пошла проверять. Если Мира - она знает, что я не сплю. Если не Мира - пусть думает, что я сплю.

Тишина в доме стояла такая, что я слышала, как во дворе капает с крыши. Отсчитала до двадцати и встала.

Сначала прошлась по первому этажу с фонарем. Не потому что боялась темноты, а потому что в темноте прячут то, что днем не решаются оставить. Проверила засов на черном ходе. Дерево у петли было сырым, доска чуть сдвинута. Кто-то тянул за ручку, но не до конца. Я примерила доску обратно, нашла карандашом отметину от петли на косяке. Эта отметина стояла с осени, я сама ее ставила, когда меняла петлю. Сейчас она была на полпальца выше. Значит, дверь приподнимали снизу. Ломом или монтировкой. Не ключом.

Записала в рабочей тетради: «Черный ход. Доска сдвинута. Не ключ. Лом. След от подковки на крыльце черного хода - свежий, совпадает со следом в погребе». Подчеркнула дважды.

В сенях под лавкой нашла мокрый мужской след. Не разутый, в сапоге. Рисунок подошвы грубый, крестьянский, но каблук с подковкой. Такие подковки куют три кузнеца в предместье, у каждого свой почерк. Я знала только одного: слесаря, который точил ножи для мясника и подковывал лошадей извозчикам. Его подковка широкая, с двумя шляпками по бокам. Эта была узкая, одна шляпка по центру. Значит, не он. Остались двое. Один из них при деле у дома Морр, второй нанимается у кого угодно.

Я завернула след в чистую тряпицу, положила в жестянку к марле и серебряной игле. Теперь у меня там лежали четыре вещи: марля, игла, мокрый след и поддельная записка. Полный набор улик на одну ночь.

На кухне заглянула в кладовку. Миска из сеней стояла на своем месте, вымытая, вытертая. Значит, Мира все-таки приходила и забрала. Я подняла миску, понюхала. Пахла чабрецом и ржаным хлебом. Никаких посторонних запахов. Хорошо. Если бы в нее что-то подлили, Мира бы ее не мыла, а выбросила или спрятала подальше.

Вернулась в рабочую комнату, зажгла вторую свечу. Свечной огарок на столе был на три пальца короче, чем я его оставила. Кто-то сидел тут и писал. Я покрутила огарок пальцами. Воск мягкий, значит, жгли не больше часа назад. Бумаг на столе я не оставляла лишних, кроме тетради и трех записок. Тетрадь лежала на месте, под запиской Миры. Я перебрала записки. Записка Норы про серые плащи была на месте. Записка Миры про долг тоже. Копия расписки от Томаша лежала третьей. Я положила их стопкой, когда входила вечером. Сейчас верхней лежала записка Норы, под ней Мира, под ней копия расписки. Я уходила вечером, верхней лежала копия расписки. Значит, кто-то переложил бумаги.

Я села. Вот тебе и ответ на вопрос, откуда у подбросившего записку чужие чернила и чужой хвостик в наклоне. Он сидел за моим столом. Он читал мои записки. Он знал, что я уехала утром, и вернулся днем под видом соседки с маслом. Масло принесла Мира. Значит, Мира его впустила. Или он пришел с Мирой.

Я открыла тетрадь. Мои записи были на месте, но между четвертым и пятым пунктом кто-то вписал одну строчку тонким наклонным почерком, не моим. «Арон кашляет. Узнать у мастера Тиша про анисовую настойку». Я уставилась на строчку. Почерк я не узнавала. Не Нора - у нее хвостик вверх, я уже отмечала. Не Мира - у Миры круглые буквы, как у пожилой женщины, которая писала в приходской школе. Не Томаш - его почерк я видела на копии родовой книги, он ровный, без наклона. Этот почерк был наклонный, тонкий, с длинной петлей у буквы «д».

Я перечитала строчку трижды. Кто-то знал, что Арон кашляет. Кто-то думал, что заботится. Кто-то сидел за моим столом и притворялся, что помогает. Я взяла перо, перечеркнула строчку жирной чертой, написала сверху: «Кто вписал - тот знает про кашель. Запомнить почерк. Длинная петля у «д». Наклон вправо».

Сердце стучало в висках. Я заставила себя встать, пройтись по комнате, сосчитать окна. Три окна, все на задвижках. Дверь одна, заперта. Я подошла к двери, прислушалась. За дверью было тихо. Не так тихо, как в пустом доме, а так, как бывает, когда кто-то стоит и не дышит.

Я отступила от двери, вернулась к столу. Взяла жестянку с марлей, вытряхнула все на стол. Серебряная игла, мокрый след в тряпице, поддельная записка. Разложила по порядку: слева игла, посередине след, справа записка. Получилась улика на трех ногах. Чтобы она перестала стоять, достаточно одну ногу убрать. Я убрала записку в карман, след завернула обратно в тряпицу и положила в жестянку, иглу оставила на столе. Если кто-то придет за уликой ночью, он увидит на столе только иглу и пустую жестянку. След он не найдет, он у меня в кармане. Записку он тоже не найдет. Значит, чтобы уничтожить след, ему придется вернуться и искать тряпицу. А я буду знать, что он вернулся.

Это был мой дом. Я не имела права оставлять его чужому человеку на ночь.

Я спустилась в кухню, поставила чайник. Не из миски в сенях - нормальный, из жестяного чайника, который стоял на полке. Положила две щепотки сушеной мяты, чтобы перебить запах чабреца. Чайник засвистел. Я сняла его, налила себе в чашку. Чай был горячий, мятный, с легкой горчинкой от жести. Я выпила две чашки подряд. Живот согрелся, в голове прояснело. Голова у меня была одна, и тратить ее на страх я не собиралась.

Вернулась в рабочую комнату с чашкой в руке. На пороге остановилась. На стуле у стены, где я оставила свернутый коврик для Лиры, лежал мужской плащ. Серый, дорожный, с чужой пылью на плечах. Я его раньше не видела. Значит, его положили, пока я была на кухне. Я подошла, не касаясь, посмотрела на бирку. На бирке от руки было написано «К.».

К. Каэл. Или кто-то еще на «К». В доме Морр на «К» был только советник-казначей.

Я не стала трогать плащ. Подошла к столу, открыла тетрадь, дописала: «Серый плащ на стуле. Бирка «К.». Каэл. Или подстава под Каэла. Не трогать. Утром показать Мареку Тишу как свидетелю. Если это подстава - тот, кто подставил, придет за плащом и попадется». Подчеркнула дважды.

За стеной у Лиры снова скрипнула кровать. Я подошла к двери, приоткрыла. Лира сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на меня.

- Мастер Тавия, - сказала она тихо, - у нас в сенях опять ходили.

- Я знаю, - ответила я. - Ложись.

- А Арон?

- Арон спит. Я проверяла. У него ровный пульс.

Она помолчала, потом спросила:

- А вы?

- А я посижу. Мне надо посидеть.

Она кивнула и легла. Я прикрыла дверь, но не до конца, оставила щель на палец. Если девочка проснется ночью, пусть видит свет из-под двери.

Вернулась к столу. Поставила чашку, подвинула свечу ближе. Чтобы плащ было видно в углу. Чтобы входящий в комнату сразу натыкался взглядом на чужую вещь. Я знала, что он придет. Воры возвращаются за уликой, потому что без нее их работа сделана наполовину. Он придет за плащом, за следом, за запиской. А я буду сидеть за своим столом и ждать.

Холод в запястьях усилился. Не сильно, на полградуса, но я почувствовала. Где-то у забора стоял Северин, не у крыльца, не у двери, а именно у забора, как тогда, когда я стукнула в стекло. Он не уходил. Его зверь не давал ему уйти. Но и войти он не мог - дверь была заперта, калитка на засове, и у него не было ни одного моего ключа.

Я посмотрела на плащ в углу. Серый, чужой, с пылью. И подумала: вот она, цена этой ночи. Не золото, не бумаги, не печати. Цена - сидеть за своим столом с чужой уликой в кармане и ждать, кто войдет первым. Я или тот, кто оставил плащ.

Свеча оплыла на палец. Я подрезала фитиль ножом, пламя выпрямилось. Чай в чашке остыл. Я выпила и его.

Последний пункт в тетради я дописала крупно: «Не спать до четырех. Если войдут - кричать Лире: «Запри дверь изнутри». Если войдут тихо - бить серебряной иглой в шею, игла стерильная, это не убийство, это оборона». И подчеркнула трижды.

Утром надо встать в шесть, обойти двор, проверить, не оставил ли кот следов. И посчитать, сколько ключей от черного хода я раздала за этот год. Кажется, четыре. Северину. Мире. Томашу Ревину. И себе. Больше никому. Но вчера засов открыли снаружи, без ключа. Либо у меня в кармане чужой ключ, либо тот, кто вошел, мастер по замкам. Мастеров по замкам в предместье двое. Одного из них я знаю по имени, второго - нет.

Холод в запястьях к ночи усилился. Где-то в двух шагах, за стеной или за забором, стоял тот, чей зверь чует меня через камень и медь. Я не стала искать окно. Лежала и слушала, как он дышит. Рвано, с присвистом. Как человек, который держится, чтобы не упасть.

Последний пункт я подчеркнула дважды.

Глава 6. Долг в книге

Глава началась с мелочи, из-за которой обычно рушатся не дома, а остатки доверия. дождь царапал стекла тонкими ногтями. у двери стояло ведро с чистой водой, которую никто не решался внести. Я пришла понять, кто пустил слух об измене, а на столе уже лежал договор с бывшим, будто кто-то нарочно оставил мне напоминание: бывшие браки не умирают, если их выгодно воскресить.

— Вы опять решили, кем я буду, до моего прихода? — спросила я.

— Я хотел убрать свидетелей, — сказал он наконец.

— Поздно. Они уже видели достаточно: вашу любовницу, мой позор и этот договор.

Теон появился без стука, что в этом доме считалось или дерзостью, или отчаянием. В руках у него была связка бумаг, ключей и чужих страхов. Бумаги пахли архивной пылью. Ключи оставляли на ладони зеленоватые следы. Страхи были обычные: если правда выйдет наружу, кому-то придется признать, что годами было удобнее молчать.

— Здесь не хватает одного имени, — сказала я.

Теон посмотрел на Северин Морр, потом на меня.

— Его запрещено произносить при вас.

— Очень удобно для живых трусов, — сказала я. — Они тоже редко спорят лично.

Дом ответил не сразу. Сначала погасла свеча у двери. Потом в камине вспыхнул зеленый язык огня, тонкий, сердитый, похожий на травинку, которую забыли вырвать между плитами. договор с бывшим потеплел у меня под пальцами. Не требовательно. Скорее так, как греется ладонь ребенка, который долго держал в себе чужую тайну.

Дата.

Час.

Место, где я будто бы застала измену.

И еще одно слово, которое никто не произносил при мне вслух: подстроено.

— Риана Тавия, — сказал Северин Морр.

Я подняла руку.

— Не сейчас.

Он замолчал.

— Я не прошу простить, — произнес он тихо.

— Хорошо.

— Я прошу сказать, что нужно для обряда.

Он побледнел.

— Публичный?

— Проклятие было публичным, милорд. Почему лекарство должно быть стыдливым?

Поворот случился не громко. Никто не упал на колени, не распахнулись небеса, дракон не проревел над башнями. Просто Северин Морр снял с пальца родовой перстень, положил рядом с договор с бывшим и сказал при свидетелях:

— Без нее ни один приказ по этому делу не имеет силы.

Я не улыбнулась. Рано.

Но договор с бывшим перестал жечь ладонь.

Ложку я нашла сама. Белая, оловянная, с щербиной на черенке, валялась под столом у дальней стены, где обычно сидела Магда. Тихо подняла, протерла краем фартука и убрала на полку. Маленькое действие, за которым можно спрятать лицо.

Северин Морр остался у окна. Он не повернулся, но его плечо под серым сукном опустилось на пол пальца. Вампирская мелочь, которую я не должна была замечать. Заметила.

— Томаш, — сказала я управляющему, который так и стоял у двери с папкой. — Копия договора о приданом у вас с собой?

Он не вздрогнул. Хорошая выучка.

— У меня, мастер Тавия. Но совет дома не давал мне полномочий ее вскрывать.

— Совет дома не давал вам полномочий и снимать копию страниц родовой книги на рассвете, пока советник спал, — ответила я. — И тем не менее копия у вас в папке, а на вашей скуле свежий синяк от дверного косяка. Несите обе бумаги сюда.

Он посмотрел на Северина. Тот не кивнул, не качнул головой, только чуть опустил подбородок. Жест настолько привычный для дома, что Томаш выполнил его раньше, чем понял, что отдает чужой приказ чужому человеку в чужом доме. Хороший знак. Дом слушается, кто стоит спокойно.