Бывшая жена вампира

— Слышала вся улица, — ответила я, не отрывая ножа от стены. — К утру будет знать рынок.

Он не стал спрашивать, как мне живется без фамилии мужа, и за это я была ему должна. Марек был лекарь из человеческой семьи, не из гильдийной, и в приюте мы работали рядом уже два сезона. Он знал, что я не люблю, когда меня жалеют голосом. Руками — другое дело.

Я отскребла последний кусок воска, вытерла руки о тряпку и оглядела комнату. Пол был каменный, холодный, но чистый. Стены я вымою завтра травяной водой, чтобы не пахло затхлым. Стол для приема притащу снизу, из подвала, тот, на котором раньше разделывали рыбу. Он был дубовый, тяжелый и не боялся воды.

За стеной кто-то зажег лампу. Я узнала свет по движению тени — это была Мира Ольс, моя экономка, вернее та женщина, которую я наняла за две недели до изгнания, потому что устала вести хозяйство Морра одна. Она осталась, хотя ей перестали платить. Она перешила мой ридикюль, когда подкладка разошлась, и молчала о том, кто теперь покупает свечи в лавке напротив.

— Тавия, — позвала она из-за двери. — К тебе пришли.

Я выпрямилась. Нож остался у меня в правой руке, и я машинально переложила его в левую, потому что дверь могла открыть кто угодно.

Это был мальчишка лет двенадцати, в куртке подмастерья кузнеца, с рукавом, прилипшим к руке от крови. Кровь шла из пореза на предплечье, глубокого, и он прижимал тряпку, которая промокла насквозь.

— Учитель сказал — к вам можно, — выдохнул он. — Только быстро, он злится.

Я поставила нож на пол, посмотрела на Марека. Он уже доставал с нижней полки кипяченую воду и чистую марлю, потому что мы оба понимали, что первая ночь лечебницы начинается не так, как мы ее планировали.

— Садись сюда, — сказала я мальчишке, указав на опрокинутый ящик у окна. — Руку положи на колено ладонью вверх. Марек, горячую воду и иглу третьего номера.

Мальчишка сел, закусил губу. Я сняла тряпку, осмотрела рану. Порез был длинный, до кости, но чистый — клинком, не ржавым железом. Это было уже хорошо. Я промыла его водой, смоченной в отваре шалфея, который заварила еще утром на случай, если кто-то придет.

— Будет жечь, — сказала я. — Терпи.

Он терпел. Я шила тонкой иглой, стежок за стежком, и считала про себя, как учил меня старый мастер гильдии: раз — захват, два — поворот, три — узел. Когда закончила, наложила повязку из марли, смоченной в кровоостанавливающем отваре, и закрепила чистой тканью.

— Два дня не мочить, — сказала я. — Завтра придешь перевязать. С тебя — две медных, или принеси траву ковыль, ее рвут у мельницы.

Он полез в карман, вытащил мятую монету, и я впервые в жизни взяла плату за свою работу в собственном помещении. Монета была теплая от его ладони. Я положила ее в карман, туда, где уже лежала заштопанная подкладка и ключ от этой двери.

Марек помог мальчишке выйти, потому что у мальчишки слегка кружилась голова от потери крови, и в комнате стало тихо. Мира Ольс стояла у двери, сложив руки на переднике, и смотрела на меня так, будто я только что сделала что-то невозможное. Я не стала объяснять, что для меня это было обычное дело. Я была целительницей с лицензией гильдии. Шить раны я умела задолго до того, как стала женой лорда.

За окном прошла Нора, торговка с рынка. Она замедлила шаг, заглянула внутрь, увидела меня, мою повязку, мой стол, и пошла дальше. Я знала, что к утру вся улица будет знать, что бывшая жена Морра открыла лечебницу и приняла первого пациента. Это было лучше любого объявления.

Я задула лампу, вымыла руки в оставшейся воде и повесила фартук на крюк, вбитый в балку. Завтра я принесу сюда кремент с клевером, засушенный с лета, и сварю первую настойку для тех, у кого раны не заживают, как должно. Утром придут еще. Может, придут три девочки, которым негде учиться ремеслу. Может, придет кто-то от совета Морр — спросить, не передумала ли я насчет печати опеки.

Я закрыла дверь на ключ и спрятала его в карман. В кармане, кроме ключа, лежали две медных монеты — мои первые деньги за работу в собственном доме. Ключ был мой. Монеты были мои. Завтрашнее утро было моим.

Наутро ключ в кармане стал тяжелее, будто за ночь налился свинцом. Я проснулась раньше Миры, потому что каменный пол новой лечебницы был холоднее, чем я думала, и тело само вытолкнуло меня в бодрость. Я пришла сюда вчера ночью, после храма, после того, как меня вычеркнули из родовой книги и вписали обратно в цеховой реестр.

Я подошла к окну. Низкое, почти вровень с мостовой, за которым уже слышались шаги первых подмастерьев. Я открыла ставни. Соленый ветер с залива ударил по лицу, и я вспомнила, что забыла вчера снять с шеи тонкий шнурок с обручальным знаком — серебряная капля на витом шнуре, которую он надел мне год назад в этом же храме. Я потянула за узел. Шнурок не поддавался.

На пороге стоял Томаш Ревин в дорожном плаще, с чужой грязью на голенищах и с пергаментным тубусом под мышкой. Управляющий дома Морр выглядел так, будто не спал двое суток и ехал верхом без остановки. Под глазами лежали тени, на скулах — красные пятна от ветра. Он посмотрел мимо меня вглубь приемной и его лицо стало таким, каким бывает лицо человека, которому приказали сделать то, чего он делать не хочет.

— Мастер Тавия, — выговорил он официально, и я услышала, как ему это слово режет горло. — Совет Морр поручил мне передать вам лично. Из рук в руки.

Он вытащил из тубуса пергамент. Печать дома — черный ворон на красном сургуче — блестела, словно ее навели только что. Я не двинулась с места.

— Положи на стол, — сказала я. — У меня занято.

— Печать требует принятия в руки и капли крови получателя, — ответил он тихо, и я впервые увидела в его глазах что-то похожее на просьбу. — Так записано в родовом уставе. Иначе документ недействителен, и совет будет вынужден прислать стражу.

— Которая не войдет без постановления мастера гильдии, — отрезала я. — Ты это знаешь, Томаш. Ты сам учил меня родовому уставу, когда я была женой твоего господина.

Томаш вздрогнул. Я медленно повернула голову. За моей спиной стоял Северин — один, без стражи, в том же темном плаще, в котором вчера подписывал договор с Теневыми лордами. Я не слышала, как он вошел. Пульс в моих запястьях сбился ровно на секунду, и я впервые поняла, что значит «не разорвано». Настоятель Серого Порога сказал, что запись о разрыве требует согласия обеих сторон и общей крови. Согласия второй стороны у меня не было, кровь тоже. Я машинально отметила: глаза красные, скулы обострились, как у человека, который не спал. Или у вампира, который слишком долго сдерживал зверя.

Он сделал шаг внутрь, остановился у моего рабочего стола, не у двери, как входил в мои покои в замке. Год назад он вошел бы, не спрашивая. Сейчас он смотрел на мои руки.

— Я слышал, — сказал он тихо, — что ты не взяла повозку.

— Я не взяла повозку, — повторила я ровно. — Потому что у меня есть ноги и гильдейская лицензия.

Он не шевельнулся. Я видела, как под его кожей ходит напряжение, будто что-то рвется изнутри. Я знала, как выглядит его зверь. Я видела его однажды, в первую брачную ночь, когда его кровь вскипела от голода, и он едва не сорвал с меня платье, а потом долго стоял у окна, пока пульс в его висках не замедлился под мой голос. Тогда меня это пугало. Сейчас пугало меньше, но больше злило.

— Мне нужна твоя кровь, — выдохнул он, и в голосе прорезалась хрипотца. — Совет требует наследника. Печать опеки на столе у Томаша Ревина. Я пришел не как лорд. Я прошу.

— Просишь, — я повесила фартук на крюк в потолочной балке, и металлическая пряжка глухо стукнула о дерево. — А год назад ты приказал.

Его пальцы сжались на спинке стула для пациентов. Костяшки побелели. Он хотел шагнуть ко мне, я видела, как качнулся его вес, но он остался на месте. Эта новая осторожность была почти страшнее прежней власти.

— Совет платит гильдии за каждый день, пока зверь на свободе, — продолжила я, и мой голос звучал жестче, чем я хотела. — Но они не могут меня заковать. По цеховому праву мастер неприкосновенен без суда гильдии. У меня три ученицы, чистая репутация, вчера я приняла первого пациента. Я не собственность на столе у твоего казначея.

Он поднял взгляд. В глубине его зрачков шевельнулось что-то темное, жадное, звериное. Я не отвела глаз. Пусть видит, что его зверь больше не имеет надо мной власти. Я стояла в своем доме, на своем пороге, в своем свете, и он был тем, кто просил. Пульс в его шее бил рвано, и я чувствовала этот ритм в собственных запястьях, тупая тянущая связь, которую ни один ритуал пока не разорвал.

— Риана, — имя сорвалось с его губ как удар.

— Мастер Тавия, — поправила я. — И я не подпущу тебя ближе, чем на расстояние вытянутой руки, пока ты не ответишь публично за то, что сделал.

Я указала ему на лавку у двери — ту самую, на которой вчера задремал Марек.

— Сядь, — велела я. — И жди. У меня смена через час, и я не собираюсь из-за тебя пропускать прием.

Он сел. Молча, не споря, опустив плечи. Зверь внутри него глухо зарычал, и я почувствовала этот рык холодом в собственных костях. Но я не вздрогнула. Я подошла к своему столу, достала из ящика чистый лист и начала записывать в книгу приемов первого пациента — мальчишку-подмастерья с перевязкой. Его имя, рану, плату. Две медных монеты. Мои первые деньги в собственном доме.

— Ковыль у мельницы, — пробормотала я, делая пометку.

Когда я подняла голову, Северин смотрел на мои руки — на пальцы, держащие перо, на серебряный обручальный знак, который я так и не сняла с шеи, на заштопанный обшлаг рукава, который Мира Ольс починила вчера перед сменой. Его взгляд стал тяжелым, виноватым, голодным. Впервые за год я видела в нем все это разом. И впервые за год мне не стало его жаль. Только собственное запястье ныло от его близости, и я знала: эта связь не разорвется, пока я сама этого не захочу. А я пока не хотела.

Я шагнула к столу, сама взяла у Томаша пергамент. Холодный сургуч обжег пальцы, я почувствовала, как под кожей что-то отозвалось — далекий, тянущий ритм его пульса, который я знала, как собственный. Я перевернула печать вверх текстом, прочла первую строку: «...предлагаем временную опеку над кровью и телом бывшей супруги лорда Северина Морра...» Дальше читать не стала. Сложила пергамент пополам. Потом еще раз пополам. Потом положила его под пресс для записей, на чугунную плиту.

— Завтра в полдень я приду в гильдию, — сказала я Томашу. — С письменным ответом. Сегодня я занята.

Томаш открыл рот и закрыл. Посмотрел на Северина. Северин не ответил ему взглядом — смотрел на мои пальцы, все еще лежащие на пергаменте.

— Она занята, — повторил Северин, и я не поняла, к кому это относится больше — к Томашу или ко мне.

— Положи на стол, — повторил Северин за моей спиной, и я услышала в его голосе не лорда, а человека, которому тоже тошно. — Я подпишу принятие от имени рода. Этого хватит для сургуча.

— Нет, — сказала я. — Не довольно.

Томаш Ревин кивнул — неловко, по-человечески — и вышел. Я заперла за ним засов на два оборота. Когда обернулась, Северин стоял у моего рабочего стола, на том самом месте, где утром будет лежать бинт и серебряная игла для сшивания ран. Он смотрел на меня, и его зрачки были расширены так, что радужка казалась тонкой красной каймой.

— Ты не подписала, — сказал он.

Я подошла к окну и закрыла ставни на нижний засов. Свет из приемной остался внутри, а вместе с ним остался Северин — и его молчание, от которого у меня горели уши. В соседней комнате уже проснулась Мира Ольс, я слышала, как она возится у печки, роняет заслонку и тихо ругает себя шепотом. Пора было открывать смену.

Я вернулась к столу, разложила инструменты — серебряную иглу, нить, чистую марлю, флакон с кровоостанавливающей настойкой из коры и полыни. Настойка была моя, сваренная позавчера, пахла железом и горьким медом. Я капнула каплю на запястье, проверяя крепость, и холод в костях от его близости отступил на полшага — ровно настолько, чтобы я могла думать о деле.

— Мальчишка придет через полчаса, — сказала я вслух, не оборачиваясь. — Подмастерье кузнеца, тринадцать лет, рваная рана на предплечье. Будешь сидеть тихо и не пугать ребенка.

— Тавия.

— Я сказала — тихо.

За стеной скрипнула кровать. Мира вышла в кухню, и через минуту оттуда потянуло запахом подгоревшей каши и топленого молока. Я слышала, как она ставит тарелки на поднос — две, не три. Она еще не знала, что у нас гость, а я не собиралась ей говорить заранее. Пусть увидит сама и решит, стоит ли пугаться.

Стук в дверь — жалобный, осторожный.

— Открыто, — крикнула я.

Мальчишка протиснулся в щель, прижимая к груди перемазанную тряпку. Кровь текла по пальцам, капала на порог, и он смотрел на меня с тем выражением, с каким смотрят на мастера, который может выжечь рану каленым железом, а может просто зашить. Я кивнула ему на табурет у стола, сама натянула чистый фартук.

— Сядь. Руку на стол. Не дергайся.

Я разрезала тряпку ножницами, обнажила рану — длинную, рваную, но не глубокую. Осколок от подковы или кривой крюк. Хорошо. Я промыла край настойкой, мальчишка зашипел сквозь зубы, и в этот момент краем глаза я увидела, что Северин поднялся с лавки.

Он не подошел. Просто выпрямился, как тогда, у двери, когда Томаш принес пергамент. Смотрел на мои руки — на то, как я держу иглу, как ввожу ее в край раны, как вытягиваю нить ровным коротким стежком. На его лице не было боли, но было узнавание, от которого у меня свело пальцы. Он видел эти руки раньше. Другими глазами.

— Зашей, — прошептал мальчишка, бледнея.

— Шью, — ответила я. — Молчи.

Северин сделал шаг к столу. Один. Я подняла голову.

— Сядь, — повторила я. — Я не для тебя зашиваю.

Он сел. Я вернулась к ране. Мальчишка перевел дух, и через минуту его дыхание выровнялось, а я почувствовала, как холод в запястьях снова отступает — он послушался, и от этого послушания мне стало почему-то тяжелее, чем от его приказов.

Когда я наложила последний стежок и замотала марлю, мальчишка полез в карман за медяками. Две монеты, как утром в записи. Он положил их на стол и ушел, прижимая перевязанную руку к груди. Я проводила его до двери и вернулась, чтобы стереть кровь с табурета.

На столе, рядом с моими инструментами, лежал сложенный пополам пергамент с черным вороном. Северин переложил его — я не просила — и положил под пресс, ровно поверх чугунной плиты. Я замерла.

— Зачем, — спросила я.

— Чтобы ты не смотрела на него, пока работаешь, — ответил он тихо. — Ты сбилась на третьем стежке.

Я не стала спорить. Он был прав, и от этого стало только хуже.

— Ешь мед, — сказала я, кивнув на стол. — И уходи до полудня. Завтра я напишу отказ. Сегодня — смена.

Он не двинулся. Только смотрел, как я мою иглу в миске с водой, и в этом взгляде было что-то, чего я не хотела называть.

— Я не подписала, — подтвердила я.

Я положила ладонь на сложенный пергамент, и сургуч под моими пальцами стал теплым, будто в нем шевельнулась чужая воля. Завтра я напишу отказ. Завтра я отнесу его мастеру гильдии. Сегодня у меня смена, три ученицы и мальчишка с перевязкой, которому нужно зашить рану, и я не позволю ни одной печати в этом доме решать, кому здесь быть.

— Чай, — сказала я, не глядя на него. — Остыл. Но есть хлеб и мед. Ешь и уходи к полудню. У меня смена.

Глава 3. Чужие духи

Запах лаванды и железной окалины стоял в приемной так плотно, что я почти перестала его замечать. Почти. Дверь я оставила на вторую щеколду, потому что после истории с чужими духами на моем кружеве боялась уже не козней, а собственной тени. Мира Ольс поставила на стол глиняную миску с холодной кашей и кружку травяного отвара, посмотрела, как я считаю медяки в оловянной шкатулке, и не стала задавать вопрос, на который я бы все равно не ответила.

— Марек Тиш ждет у заднего крыльца, — сказала она тихо. — Принес записи по ночному дежурству.

Я кивнула и подвинула к ней книгу расходов, раскрытую на странице, где строки уходили в красное. За месяц в северном предместье Вельтена моя лечебница съела больше, чем я заработала, и это было нормально. Неправильно было бы, если бы цеховая мастерская целительницы начала приносить золото раньше, чем успела вылечить хотя бы одного ребенка. Я обвела пальцем колонку долга, и Мира вздохнула, словно я озвучила вслух то, о чем она молчала третью неделю.

— Ученицы придут к полудню, — сказала она, не поднимая глаз. — Лира просила передать, что закончила перевязку и хочет говорить с тобой о записи в цеховую книгу.

— Пусть подождет, — ответила я, закрывая шкатулку. — Сначала разберемся с долгом, потом с амбициями.

Мира кивнула, собрала миску и ушла, а я осталась сидеть над страницей, где каждая цифра была чужой подписью, и любая ошибка стоила мне нового унижения. Дверь скрипнула не от ветра. Я подняла голову и увидела Марека Тиша собственной персоной: худой, в заштопанном фартуке, с узлом бинтов через плечо и лицом человека, который три ночи подряд шил чужие раны, не закрывая глаз. Он положил на стол свои записи, и я машинально пересчитала слои перевязок, совпадающие с моими. Совпадали.

— Нора приходила с утра, — сказал он, сев напротив без приглашения. — Спрашивала, откуда у лечебницы на окраине такие дорогие инструменты. Я сказал, что ты работаешь на совесть, а не на слух.

— Спасибо, — ответила я и впервые за утро улыбнулась. — Хотя бы ты.

Нора была из тех соседок, которые продают чужую беду дороже, чем собственную похлебку, и за последние сутки она дважды обошла мою дверь, нюхая воздух, как гончая. Я отложила записи Марека в сторону и раскрыла цеховой реестр, который мне вручили в гильдии три дня назад. Три подмастерья. Чистая репутация. Лицензия мастера. На этой бумаге моя лечебница стояла ровно столько, сколько я успела заработать честными руками, и совет Морров не имел к ней ни юридического, ни магического доступа. Эта мысль грела сильнее, чем я была готова признать.

Марек кашлянул, и я снова подняла голову. Он смотрел не на меня — на дверь.

— Лорд Морр у крыльца, — сказал он ровно, без интонации. — Один. Стражи не вижу.

Я почувствовала, как пульс в запястьях сбивается, и впервые за месяц не смогла списать это на усталость. Где-то между лопатками прошел холод, знакомый и чужой, как чужое пальто, надетое по ошибке. Я медленно закрыла реестр и положила на него ладонь. На столе рядом лежали записи ночного дежурства, глиняная кружка с остывшим отваром и перо, которым я только что подвела итог долга. Все мое утро лежало на этом столе. И он сейчас стоял за дверью, как год назад стоял в нашей спальне, дожидаясь, пока я подпишу то, что он уже решил.

— Пусть войдет, — сказала я. — И останется у порога, пока я не разрешу сесть.

Марек кивнул, и я услышала, как он встает и идет к двери. Замок щелкнул негромко. Я взяла перо, обмакнула в чернила и аккуратно подвела в реестре последнюю цифру, которую не успела закончить. Когда дверь открылась, я уже смотрела не на дверь, а в книгу. Пусть видит, что у меня есть утро, которое не ждало его двенадцать месяцев.

Шаги в приемной были его, я узнала бы их из тысячи, даже не поднимая глаз. Запах чужого одеколона он сменил на простую шерсть и холод, и от этого почему-то стало обиднее, чем от духов на чужом кружеве.

— Мастер-целитель, — сказал Северин Морр негромко, и я услышала, как он останавливается там, где я сказала. У порога.

— Лорд Морр, — ответила я, не поднимая головы. — Вы стоите там, где я вам указала. Это хорошо. Присядете, когда я закончу строку.

Я не подняла головы, и перо в моей руке продолжало выводить цифры, словно в приемной не стоял мужчина, из-за которого год назад меня вычеркнули из родовой книги. Строки уходили вправо ровно, без наклона, потому что я давно научилась не давать руке дрожать при свидетелях. На столе рядом с реестром лежали записи ночного дежурства, кружка с остывшим отваром и медная шкатулка, в которой оставалось ровно столько медяков, чтобы оплатить четверть долга за крупу и корпию. Марек Тиш сидел напротив, не поднимая глаз от своих записей, и его молчание было единственным, что держало меня в колее.

— Я закончила, — сказала я наконец и закрыла реестр. Только тогда подняла взгляд.

Северин Морр стоял у порога, как я велела. Без плаща, в темной шерсти, с волосами, стянутыми назад простой лентой, и без кольца дома на пальцах. Это было странно. Год назад он не снимал перстень даже в спальне, а теперь держал руки опущенными, будто прятал то, чего у него больше не было. Запах чужого одеколона сменился холодной шерстью и дымом, и от этого перемены стало обиднее, чем от чужих духов на кружеве. Своего он не оставил даже на ткани.

— Садитесь, лорд Морр, — сказала я ровно и указала пером на табурет у стены, а не на стул для пациентов. — Марек, оставь записи, я посмотрю после. И принеси воды, кружка остыла.

Марек встал, кивнул и вышел, не задав ни одного вопроса, за что я была ему должна отдельной строкой в реестре благодарностей. Мы остались вдвоем. Северин сделал три шага, сел на табурет, и я увидела, как он кладет ладони на колени, чтобы я не заметила дрожи в пальцах. Я заметила.

— Ученицы придут к полудню, — сказала я, чтобы он не решил, будто пауза для него. — У вас, я полагаю, дело, которое не любит свидетелей. Говорите коротко. У меня через час перевязка.

Он не ответил сразу. Смотрел на реестр под моей ладонью, на медную шкатулку, на кружку, и я видела, как он считает то же, что считала я утром. Это бесило. Он не имел права сидеть в моей приемной и видеть мой долг, потому что год назад именно он сделал так, чтобы этот долг появился.

— Я пришел не как лорд Морр, — сказал он наконец, и голос у него был ниже, чем я помнила. Усталый. — Я пришел как человек, которому нужен мастер.

Я положила перо рядом с чернильницей и сложила руки на столе, чтобы он видел спокойные пальцы.

— У мастера есть цена, — ответила я. — У человека, которому нужен мастер, есть деньги и причина. Начните с причины.

В его глазах мелькнуло что-то, что я отказалась читать как жалость. Северин Морр не умел жалеть, он умел покупать, и я ждала, какую монету он положит на стол сейчас. Дверь скрипнула, вошла Лира с узлом свежих бинтов, остановилась на пороге, увидела его и побледнела так, что даже губы стали белыми. Она знала, кто он. Я не стала ее выгонять.

— Лира, поставь бинты на полку и подожди в приемной для учениц, — сказала я спокойно. — Лорд Морр скоро уйдет.

Она кивнула и прошла мимо него, не поднимая глаз, и я отметила, как Северин отвел взгляд, словно боялся напугать ее сильнее. Хорошо. Пусть боится. Северин положил на край стола небольшой сверток из серой ткани, и от него пахнуло сухой кровью и железом. Я не потянулась к нему сразу.

— Что это, — спросила я.

— Повязка с моей руки, — ответил он. — После прошлой ночи. Мне нужен мастер, который посмотрит шов и скажет правду. Не лорду Морру. Мастеру.

Я молчала, и он впервые за год сказал слово, которое я ждала от него сильнее, чем прощение. Мастер. Не жена, не пара, не лекарство. Я развернула ткань, увидела бинт с ржавым пятном и поняла, что он не врет. Шов на его запястье был грубый, домашний, и кто-то шил его трясущимися руками. Не повар, не стражник. Он сам.

— Марек, — позвала я, не повышая голоса. — Вернись. У нас пациент.

Марек вошел, увидел сверток, посмотрел на меня вопросительно, и я коротко кивнула на операционный стол. Северин не двинулся с места, и я впервые поняла, что он не знает, куда встать. Год назад он входил в любую комнату как хозяин, а сейчас сидел на табурете в чужой приемной и ждал, пока я разрешу ему положить руку на мой стол. Пусть ждет. Я подвинула к себе реестр, открыла чистую страницу и записала пером дату и имя. Пациент. Лорд Морр. Не муж, не бывший. Пациент, который платит за шов и за мое молчание о том, чьи руки его зашивали.

— Покажите запястье, — сказала я, вставая из-за стола. — Только запястье, лорд Морр. Больше мне сегодня не нужно.

Я подвинула к себе жестяной поднос, разложила на нем иглы, пинцет, моток тонкого шелка и чистую корпию. Все по порядку, ничего лишнего, потому что его кровь на моих инструментах - это не подарок, это залог, за который он потом выставит счет. Северин поднялся с табурета, пересек приемную и сел на операционный стол, положив больное запястье на чистую ткань, которую я подсунула ему без слов. Ладонь у него была холодная, и под кожей я увидела, как бьется вена, слишком быстро для человека, который пришел просто за перевязкой.

— Размотайте сами, — сказала я. — Я смотрю, но не трогаю, пока вы не покажете мне шов целиком.

Он стянул бинт зубами одной рукой, и я впервые за год увидела, как он морщится. Шов шел наискось, криво, нитки затянуты узлами, которые режут кожу. Кто бы это ни шил, делал это в темноте и не своими руками. Я перехватила его запястье, перевернула ладонью вверх и почувствовала, как под моими пальцами что-то сжалось у меня в собственных венах. Голод. Не мой. Его, но я его слышала так ясно, будто он положил руку мне на горло.