Ты меня выдумал

— Это безумие, госпожа Чжи, — произнёс он, стараясь не повышать голос. — Дирекция идёт на поводу у площадных настроений. Пустить его к выпускному классу? Чему этот человек научит мальчишек, которые завтра сядут в кресла Аппаратного Узла? Изящно шутить над указами Императрицы?

Куратор исторического сектора Мэй Чжи, стоявшая рядом, тронула губами остывающий чай в фарфоровой чашке. Она была моложе магистра, но в её прямой осанке и туго затянутом узле волос угадывалась выучка старых педагогических династий.

— Он необуздан, господин Цин, здесь я соглашусь, — ровно ответила она. — Его язык острее, чем скальпели медицинских ботов в Имперском Госпитале. Позавчера на приёме во Дворце он назвал доклад министра финансов «поэтичным, но совершенно нерентабельным вымыслом». Прямо в лицо.

Магистр недовольно прочистил горло, оглянувшись по сторонам.

— Это ещё что. Около месяца назад он публично высмеял саму династию. Цитирую дословно: «Наша семья напоминает мне старинные вазы эпохи Мин: красиво, безумно дорого и абсолютно бесполезно». Он плюёт даже на Императорский клан…

— И заметьте, — Мэй Чжи слегка приподняла бровь, — у него для этого нет ни единого формального основания, кроме собственной дерзости. Он не глава ведомства, не советник, не офицер Ока — этот человек не занимает никакой должности в Империи вообще. И тем не менее стоит ему скривить мину на приёме, весь Синклит на следующий день гадает, что он имел в виду.

— Вот это и пугает больше всего, — Ао Цин водрузил очки обратно на переносицу. — Будь он министром, его можно было бы сместить. Будь офицером — разжаловать. А он никто, и потому неприкасаем. Народ обожает его именно за то, что ему нечего терять, а мы обязаны бояться человека, у которого формально нет ни власти, ни ответственности за собственные слова.

— Нижний Хай молится на его рыжую шевелюру за то, что он раз в месяц спускается в их пивные без охраны, — подтвердила Мэй Чжи. — Студенты бредят его лекциями о «чистой диагностике структуры». Отмени мы сегодняшний урок — завтра под окнами соберётся стихийный митинг детей самых влиятельных чиновников Империи.

— Народ падок на харизму, — проворчал магистр. — Но за этой вальяжностью скрывается холодная бритва династии. Я помню его выпускные эссе — ни капли почтения к канонам. Только сухая математика человеческих поступков. Такому человеку опасно давать трибуну, даже если у него нет ни печати, ни мундира.

***

В аудитории 4 было не протолкнуться. В этот час здесь обычно царила монастырская тишина, но за дубовыми дверями четвёртого зала гудел настоящий человеческий улей.

— Говорят, он приехал на личной открытой платформе, а не на министерском шаттле, — шептал молодой человек в форменной серой тунике, поправляя воротник. — И шелка на нём такого оттенка, что…

— Да какая разница, какие шелка! — перебил его сосед, бледный остроносый юноша с лихорадочным блеском в глазах. — Да пусть хоть в рогоже ходит! Главное — он им всем прямо в лицо говорит то, о чём другие могут только шушукаться. Ему просто плевать на их мундиры и чины.

— А правда, что на прошлой неделе он на спор с портовыми рабочими прыгнул прямо в открытый резервуар с хладагентом на посадочной палубе? Я читал в «Вестнике Палуб» — там даже фотография его мокрых сапог была! — подался вперёд круглолицый парень с соседнего ряда.

— Тао, ну хватит, — кто-то рядом устало усмехнулся и легонько щёлкнул его по затылку.

Тао втянул голову, но уже через секунду снова вытянул шею, стараясь разглядеть закрытую дверь внизу амфитеатра.

Не все в зале разделяли этот восторг. Молодой человек с безупречной укладкой, сидевший чуть ближе к кафедре, брезгливо поморщился на гул за спиной.

— Они ждут циркового артиста, — негромко произнёс он, обращаясь к соседям. — Седьмой принц — разбалованный сибарит, который превратил свой статус в повод для балагана. Моему отцу три месяца пришлось отписываться перед Синклитом за один его капризный комментарий на приёме. А этому хоть бы что — вернулся в свои закрытые салоны потягивать вино.

— И тем не менее, Ли, ты занял место в первом ряду за два часа до начала, — заметила девушка рядом, не отрывая взгляда от запертой двери внизу амфитеатра. — Тебе тоже хочется послушать, как красиво он умеет издеваться над твоим отцом.

Дверь распахнулась без предупреждения, точно от порыва сквозняка.

Мин Чжао вошёл в аудиторию. Рыжие волосы падали на плечи, укрытые бирюзовым шёлком ханьфу — ткань ловила свет при каждом шаге, беззастенчиво нарушая все лицейские предписания о скромности.

Амфитеатр затаил дыхание. Кто-то на верхних рядах восторженно и коротко пискнул, но тут же осёкся.

Принц остановился у кафедры, обвёл взглядом замерших студентов и лениво повернулся к магистру Ао Цину, покрывшемуся мелкой испариной.

— Магистр Цин, госпожа Чжи, — он небрежно кивнул им, даже не подумав поклониться, как требовал этикет в присутствии членов Академического Совета. — Рад видеть, что гранит науки ещё не окончательно стёр ваши прекрасные зубы. Студенты, добрый день. Садитесь, если уже встали. А если не встали — где ваше уважение?

Он вспрыгнул на край преподавательского стола, свесив ногу в бирюзовом шёлке, и обвёл аудиторию прищуренным взглядом.

— Нам предписано поговорить о «Высших целях служения структуре Синьюй». Восхитительно блеклое название, не находите? Из тех, что вызывают мгновенную судорогу челюсти от зевоты. Давайте лучше поговорим о чём-то более осязаемом. Например, о смысле вашей жизни. Для чего вы родились на этот свет?

По рядам прокатился растерянный гул. Ли на первом ряду победно ухмыльнулся, будто именно этого и ждал.

— О, я вижу по вашим вытянутым лицам, что Лицей успел вбить в юные головы казённую доктрину, — принц надменно улыбнулся, откинувшись назад и опершись ладонями о лакированное дерево стола. — Вам, конечно, твердили, что каждый из вас — уникальный винтик священного механизма Шэньчжоу. Что высшая доблесть — до седьмого пота чертить схемы распределительных узлов, высчитывать рационы гидропоники или писать отчёты в Аппаратный Узел. Вам обещали, что в финале этой гонки вас ждёт бессмертие в строках Живой Летописи и почётный саван из имперской парчи. Красиво? Безусловно. Моя матушка Чжу Ли обожает такие метафоры.

Он выдержал паузу, и на секунду его лицо приняло выражение такой глубокой, почти ангельской серьёзности, что даже скептики подались вперёд.

— И это действительно великая иллюзия, которая держит наш корабль на плаву, — мягко, убаюкивающе продолжил он. — Нам нужно верить, что усилия имеют вес. Что проект «Синьюй» — не просто бегство испуганных млекопитающих со сгоревшей планеты, а божественный замысел. Мы создаём каноны, строим иерархию, калибруем системы… Это завораживает. Это даёт пьянящую сытость разуму. Вы смотрите на чертёж новой палубы и думаете: «я созидаю вечность».

Студенты на верхних рядах начали согласно кивать. Лиам замер, боясь пропустить хоть слово; стилус завис над пустым экраном. Магистр Цин слегка расслабился.

— Впрочем, у меня есть для вас наглядная иллюстрация, — принц выудил из широкого рукава небрежно сложенный вчетверо лист. — Один из наших юных придворных риторов на днях разродился одой — как раз о служении высшему делу, о благородстве нашего общего пути во благо человечества. Позвольте зачитать пару строф. Это… концептуально.

Он развернул лист, откашлялся и, подражая пафосной манере лицейских декламаторов, начал читать:

«Прекрасен мир в рассветный этот час:

Как нежен шёлк, как ласкова прохлада.

И солнца луч, коснувшись томных глаз,

Ведет к вратам потерянного сада.

Мы верим: жизнь — прекрасный дар богов,

Где честь, любовь и вечная отрада…»

На первом ряду Ли согласно кивнул, а госпожа Чжи одобрительно прикрыла глаза — слог действительно был хорош, вполне в духе придворного классицизма. Где-то на верхних рядах Тао уже беззвучно повторял понравившуюся строчку про «томные глаза», толкая локтем соседку, чтобы та тоже оценила, — и не заметил, как в голосе принца прорезался металл.

Мин Чжао резко сменил интонацию, и его голос налился ядовитым сарказмом:

«Однако, эта чушь — для дураков!

Для тех, кто на убой идет, как стадо.

К чему лукавить? Жизнь — тяжелый труд,

Забудьте про победы и утраты.

Планеты чертят свой привычный круг,

И только мы бессмыслием распяты.

Оставьте радостное пенье, люди,

Беспечный пляс не повернет ваш путь.

Надежды нет, и перемен не будет -

Всем суждено в могильном хладе утонуть.»

Педагогический состав медленно раскрывал рты. Лицо магистра Цина из бледно-розового превратилось в землисто-серое: он уже мысленно подсчитывал масштаб скандала, который разразится, когда отчёт об этом уроке ляжет на стол Императрицы Чжу Ли.

— Погодите… так это плохо? — растерянно переспросил Тао в наступившей на секунду тишине, и несколько человек рядом с трудом сдержали смех.

Принц читал всё громче, с явным упоением от чужого ужаса:

«Шелка истлеют, красота прейдёт,

И наши трупы в землю лягут ровно.

Закончится тот бесконечный гнёт,

Что мы «судьбою» звали суесловно.

И вывод прост, предсмертный стон тяжёл -

Как чистый шёлк, испачканный блевотой:

Весь тот парад, что по планете шёл,

Вся ваша жизнь, в бессмысленной заботе -

Есть шутка бога, пошлая игра,

А человек — лишь груда тухлой плоти…»

Он опустил листок и лениво повернулся к побледневшему директору лицея, только что бесшумно вошедшему через боковую дверь и теперь державшемуся за косяк.

— Так вот, господа. Синклит требует, чтобы я назвал автора этого манифеста, дабы СИБ принял меры. С удовольствием выполняю эту обязанность. Автор — Мин Чжао.

Директор судорожно обернулся к коллегам; на его глазах выступили самые настоящие слёзы бессилия. Арестовать принца крови контрразведка не могла — а вот его собственная карьера только что превратилась в ту самую «груду тухлой плоти» из стиха.

Принц спрыгнул со стола, оправив шелка.

— Живите в удовольствие. Любите не по расписанию Академического Совета, а когда сердце разрывается. Пейте настоящее вино, а не тот синтетический эрзац, которым нас травят на официальных банкетах. Спорьте с преподавателями, если они неправы, — вас ведь этому не учат, а стоило бы. Целуйте не тех, кого вам сосватают ради выгодного альянса кланов, а тех, кто заставляет вас забыть собственное имя. Не становитесь деталями распределительного насоса раньше времени.

Он ослепительно улыбнулся, повернулся к застывшему у двери директору и широким жестом пригласил его к кафедре:

— А теперь для подведения официальных итогов нашего патриотического урока я с огромным удовольствием передаю слово многоуважаемому господину директору. Расскажите им, пожалуйста, про священные винтики структуры. У вас это всегда так забавно получается…

***

423 год Эры Исхода

— Тринадцать лет назад я скормил молодняку в Лицее стих про «Распятых Бессмыслием», — негромко произнёс Мин Чжао, глядя в потолок. — Директор тогда едва не расплакался.

Чернилка не поднял головы, но кончик его перьевой ручки на секунду замер.

— Были времена, — Чжао усмехнулся и наконец перевёл взгляд на помощника. — Вот только СИБ шутку не оценил. В тот же вечер на меня завели папку. Министерские псы решили, что бирюзовый халат и нигилизм — идеальный фасад для будущего лидера подполья. Вцепились мёртвой хваткой.

Помощник наконец отвлёкся от бумаг, и его лицо стало серьёзным: он уже уловил напряжение в голосе принца.

— Как обычно, они искали скрытые мотивы там, где была обычная лень сибарита.

— Если бы только лень, — Мин Чжао крутанул планшет в пальцах и развернул проекцию. — Посмотри сюда. Дело номер 41. «Плесень в имперской парче».

Чернилка вгляделся в синие строчки, и его брови удивлённо взлетели вверх.

— «Статус: в работе», — прочитал он вслух и нахмурился. — Быть не может. СИБ перестал копать под вас сразу после назначения в Око. Это дело мертвее старой Земли.

— Формально — да. СИБ умыл руки, когда я узурпировал контрразведку. Но дело не закрыли — его законсервировали под высшим императорским грифом, чтобы не злить народ.

— И на чём вообще строилось подозрение? — Чернилка подтянул планшет к себе, листая записи. — Один скандальный стих в Лицее — не улика, а бунт подростка.

— Они вцепились далеко не в стих. — Мин Чжао откинулся в кресле и принялся загибать пальцы. — Первое: слог. Тот же цинизм, то же презрение к иерархии, что и у настоящего Мо Мэя — только грубее, злее, без его отточенной экономии слова. Аналитики СИБ решили, что это черновая рука, которая ещё не набила навык. Второе: образование. Я был седьмым принцем без единого шанса на трон, и Око тогда даже не значилось в числе моих возможных должностей. Я изучил Плесневый Канон сам, ребёнком, потому что был помешан на стихах Мо Мэя. Я знал наизусть канонические оды к десяти годам, разбирал метрику ради удовольствия, а не по чьему-то приказу. Для СИБ это было подозрительнее любой казённой подготовки — с чего вдруг никому не нужному принцу так одержимо изучать поэта-подпольщика, если не ради того, чтобы однажды занять его место? Третье: география. Мои внеплановые вылазки в Нижний Хай без охраны год за годом совпадали по датам с новыми стихами, всплывавшими на нижних палубах, — у меня не было алиби на добрую половину этих ночей. И четвёртое, самое унизительное: за год до этого стиха я лично запрашивал у СИБ архивы по делу Мо Мэя — якобы из академического любопытства. Для человека без официальной должности это выглядело подозрительно избирательным хобби.

Чернилка отложил перо.

— Даже если сложить всё это вместе — это косвенные улики, Ваше Высочество. Ни один суд не…

— СИБ не нужен суд, Чернилка. Им нужен подозреваемый, которого можно держать на крючке. Меня так и не арестовали — просто аккуратно записали в личное дело статью, которую можно достать в любой момент, если седьмой принц вдруг перестанет быть удобным. И вот теперь, когда я сам ищу Мо Мэя, Око услужливо подсовывает мне тот же самый след.

Он замолчал, глядя на золотой герб под собственным именем на экране.

— Инквизитор Мин Чжао официально держит на мушке подозреваемого Мин Чжао. Какая, к чёрту, упоительная ирония.

Чернилка молча смотрел на светящийся экран. Тандем, который они выстраивали годами, сейчас проверялся на излом — и помощник позволил себе задержать взгляд не на деле, а на самом принце: на измождённом лице, на тонких, чуть подрагивающих пальцах, сжимавших край планшета. Человек, читавший тринадцать лет назад со стола аудитории стих о бессмысленности всего сущего с ослепительной, нечеловеческой энергией, теперь с трудом удерживал внимание дольше нескольких минут кряду.

Чернилка поднялся, вернулся к конторке в углу и взял перо.

— Если система права, Ваше Высочество… — сказал он оттуда, не поднимая глаз. — То кто из вас двоих сейчас со мной разговаривает?

Двери кабинета с грохотом распахнулись. В сухой воздух ворвался сквозняк, а следом за ним — принц Тянь Шу.

Старший брат нёс своё возмущение как боевое знамя. Тяжёлые сапоги грохотали по чёрным плитам, полы расшитого золотом плаща сметали пыль со стеллажей. Желваки на его скулах ходили ходуном, а голос сорвался на хрип уже с первого слова.

— Ты издеваешься надо мной, Чжао? — вместо приветствия выплюнул он, останавливаясь посреди кабинета и сжимая кулаки. — Твои ищейки опять перетрясли офисы «Тяньшу Чжифу»! Моих людей допрашивали у ворот сектора, как портовых воров! Ты забываешься, младший. Или девчонка на троне дала тебе право лаять на старшего брата?

Мин Чжао даже не повернул головы. Он стукнул пальцем по фарфору пиалы, и в его глазах, подёрнутых сонной поволокой после очередного кофеинового кризиса, мелькнула издёвка — та самая, что всегда доводила вспыльчивого Тянь Шу до исступления.

— Что ты кричишь, брат? В Оке принято говорить шёпотом. От криков у меня портится цвет лица, а у моих писцов — почерк. Правда, Мо-Мо?

Помощник в углу так и не оторвался от документа — лишь едва заметно, одними уголками губ, обозначил дежурное согласие.

— Да, Ваше Высочество, — произнёс он голосом, лишённым всякой интонации, как шелест сухой бумаги.

Тянь Шу дёрнул плечом. Его взгляд скользнул по клерку сверху вниз — от чернильных пятен на пальцах до потёртого воротника форменного комбинезона — и тут же соскользнул дальше, будто там никого не стояло.

— Мне плевать на твоих крыс, Чжао! — Тянь Шу шагнул вперёд, нависая над креслом младшего брата. В его басе звенела обида человека, у которого только что на глазах у всех отобрали единственный оставшийся козырь. — Жоу Ган сошла с ума. Она окружила себя бабами, пешками в погонах и тобой — шутом, который вместо управления Канцелярией забавляется чтением чужих писем. Вы все — ошибка на теле этого государства!

Мин Чжао тихо вздохнул. На лице проступила смертная скука, но пальцы, сжимавшие пиалу, забарабанили по фарфору чаще.

— Ты пришёл излить мне душу, Тянь Шу? Мои двери всегда открыты для твоих жалоб. Но если продолжишь оскорблять Императрицу, мне придётся завести на тебя отдельную папку. Ты ведь знаешь, что это значит?

Тянь Шу задохнулся от ярости, обернулся, ища глазами, на ком сорвать злость, и наткнулся на молчаливую фигуру у конторки. Сухой шорох переворачиваемого листа в удушающей тишине прозвучал как пощёчина.

— Слышишь, Мо-Мо, или как тебя там, — он махнул рукой в сторону клерка, даже не удостоив его прямым взглядом. — Сгинь ненадолго. Нам с братом нужно перетереть без лишних ушей.

Помощник не пошевелился.

Мин Чжао рывком опустил ногу с подлокотника. Пиала ударилась о железный стол так, что чай плеснул через край. Вся напускная томность слетела с его лица за одно мгновение.

— Его зовут Пэй Куй Син, придурок.

Тянь Шу вздрогнул и рефлекторно отступил на полшага.

— Как?..

— Ты оглох, старший брат? — Мин Чжао поднялся с кресла и в тяжёлом зелёном шёлке казался теперь выше и опаснее громоздкого Тянь Шу. Он шагнул вперёд, и ткань халата зашуршала, как чешуя потревоженного дракона. — Напряги свои аристократические мозги, если они у тебя ещё не окончательно заплыли жиром. Клан Пэй. Судебные династии со времён Первого Прорыва. Род, чьи предки закладывали фундамент этого дворца, пока наш дед ещё сочинял строки Кодекса. В нашей меритократичной Империи этот человек не побрезговал начать с чёрной бумажной работы в моём ведомстве, чтобы доказать верность Вольфрамовому Трону делом.

Тянь Шу стремительно бледнел, переводя взгляд с брата на молчаливого клерка и обратно. Имя «Пэй Куй Син» тяжёлым эхом отозвалось у него в голове. Клан Пэй — старая кровь, колоссальные скрытые связи в Ветви Истины. И этот мальчик на побегушках, которого он только что попытался выставить за дверь как собаку, — наследник этого клана?

— Я… я не знал, — выдавил Тянь Шу, и его зычный бас прозвучал жалко.

— В этом твоя беда. Ты никогда ничего не знаешь! — Мин Чжао подошёл к нему почти вплотную, глядя сверху вниз, и губы его снова тронула циничная улыбка. — Это я могу называть его Чернилкой, потому что он мой человек. Моя правая рука. Мой Мо-Мо, если мне так угодно. Для тебя он — господин Пэй. И если ты ещё раз откроешь рот в его присутствии в подобном тоне, я лично прослежу, чтобы твои слуги провели в подвалах Ока не два часа, а две недели.

Тянь Шу открыл было рот, чтобы вернуть хоть каплю достоинства, но понял, что проиграл вчистую. Развернулся и почти бегом бросился вон, с такой силой захлопнув дверь, что по коридору разнёсся металлический звон.

Когда эхо его шагов стихло, Мин Чжао выдохнул и устало помассировал переносицу. Напряжение мгновенно покинуло плечи, и он снова стал похож на изломанного паранойей, смертельно уставшего человека.

Он повернулся к углу.

Чернилка спокойно, с вековой грацией аристократа старой школы, опустил перо в непроливайку, промокнул исписанный лист, поднялся и поклонился принцу — низко, с идеальным соблюдением угла, как требовал древний этикет.

Принц снова сел, запустил пальцы в рыжие волосы и сжал их, будто пытался силой удержать разлетающиеся мысли. Пиала на столе сиротливо поблёскивала в синеве экрана.

— Моя память, — Чжао с трудом сглотнул, и звук в мёртвой тишине Ока прозвучал пугающе откровенно. — Сыплется, Чернилка. Как проржавевшие переборки на Четвёртой Палубе. Я не помню, как писал тот стих в Лицее. Помню, как читал его, помню лица этих испуганных дураков. Но сам момент, когда тушь ложилась на бумагу — провал. Чёрная дыра.

Помощник сделал два медленных шага вперёд; его испачканные пальцы судорожно сжались.

— Это стимуляторы, Ваше Высочество. Кофеин-merus уничтожает фазу глубокого сна. Военные медики предупреждали: при длительном приёме синапсы начинают коротить, мозг вытесняет куски хронологии, чтобы спасти рассудок от перегрузки. Вы не спите сутками. Зависимость и паранойя выпьют вас досуха, если вы не остановитесь…

— Дело не в кофеине.

На Чернилку смотрели глаза человека, заглянувшего на самое дно бездны и обнаружившего, что бездна пристально смотрит на него в ответ. В них не было привычной надменности или ленивого цинизма сибарита — только чистый ужас перед самим собой. Принц, всю жизнь виртуозно делавший хорошую мину при самой скверной игре, сейчас стоял перед своим единственным другом абсолютно безоружным.

— Я уже не уверен, что я — не подпольный поэт Чернильная Плесень.

Чернилка не ответил. Он очень медленно отложил в сторону разложенные папки — единственным движением показав, что услышанное меняет всё.