Галопом за счастьем

— Это... — она обернулась к Алану.

— Это я попросил написать, — сказал он тихо. — По памяти. Такой я увидел тебя в тот первый день, когда ты стояла у манежа и смотрела на Адониса. Ты была так прекрасна в тот момент, что я не мог это забыть. И я попросил художника перенести этот образ на холст.

У Эллы перехватило дыхание. Он запомнил её такой — в простом сарафане, с растрёпанной косой, без косметики. Не в том роскошном платье, которое сам же ей прислал. Не в бриллиантах. А такой, какой она была на самом деле.

— Алан... — она не знала, что сказать. Слёзы подступили к глазам.

— Я люблю тебя, Элла, — сказал он просто, без пафоса, без театральных пауз. Так, как говорят о чём-то само собой разумеющемся. — Я понял это не сразу. Сначала мне просто было интересно. Потом — любопытно. Потом я понял, что хочу быть с тобой. А теперь я знаю точно: ты — та женщина, которую я искал всю жизнь.

Он шагнул к ней, взял её лицо в ладони. Его серые глаза смотрели на неё с такой нежностью, с такой обнажённой, незащищённой любовью, что у неё защемило сердце.

— Я не идеален, — продолжал он. — Я холоден, расчётлив, иногда жесток. Со мной трудно. Но я обещаю тебе: я буду стараться. Ради тебя я готов стать лучше. Ради тебя я готов на всё.

И она растаяла. В очередной раз. Как мороженое в жаркий день, как снег на ладони. Все её сомнения, все её страхи, все мысли о Матвее — всё отступило куда-то на задний план. Сейчас, в этом зале, среди картин, под взглядом нарисованной девушки, которая была так похожа на неё саму, существовал только один мужчина. Тот, который заказал её портрет по памяти. Тот, который говорил «я люблю тебя» так, словно это было самой естественной вещью на свете.

Она подалась вперёд и поцеловала его.

На этот раз в поцелуе не было сомнений. Не было вопроса «а правильно ли я делаю?». Было только желание — острое, жгучее, то самое, которое она подавляла в себе все эти дни. Алан ответил мгновенно, и его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, теснее. Его губы были настойчивее, чем в прошлый раз, — в них чувствовался голод, который он больше не хотел скрывать.

— Здесь есть комната наверху, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Моя личная. Если ты хочешь...

— Хочу, — выдохнула она, и это «хочу» прозвучало как ответ на все вопросы, которые она задавала себе последнюю неделю.

Они поднимались по винтовой лестнице, и Алан держал её за руку, словно боялся, что она исчезнет, растворится в полумраке галереи. Комната наверху оказалась небольшой, но уютной — с камином, с широкой тахтой, застеленной мягким пледом, с книжными полками до потолка и панорамным окном, выходящим в сад. В камине уже горел огонь — Алан, оказывается, всё продумал заранее.

Он не стал включать свет. Только пламя камина отбрасывало на стены танцующие тени, и в этом золотистом, живом свете лицо Алана казалось высеченным из мрамора — прекрасным и недоступным. Но глаза... Глаза выдавали его. В них был огонь. Настоящий, жаркий, тот самый, который она мельком видела в шале и который теперь полыхал в полную силу.

Он подошёл к ней медленно, как хищник, который знает, что добыча уже никуда не денется, но не хочет спешить — хочет продлить момент. Его пальцы легли на её плечи, скользнули вверх по шее, запутались в волосах. Он целовал её медленно, со вкусом, с расстановкой — сначала в губы, потом в уголок рта, потом в скулу, в висок, в то место за ухом, где бился пульс и где кожа была особенно чувствительной. Элла закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается тягучая, сладкая истома. Каждое его прикосновение отзывалось в ней горячей волной, которая прокатывалась от макушки до кончиков пальцев.

Он раздевал её не спеша. Не так, как в шале — с трепетом и почти благоговением, — а по-другому. Более уверенно. Более по-хозяйски. Он уже знал её тело, знал, где ей нравится, а где — особенно, и его пальцы находили эти места с безошибочной точностью. Блузка соскользнула с плеч, упала на пол. Юбка последовала за ней. Элла осталась в одном кружевном белье, и Алан отступил на шаг, чтобы полюбоваться ею.

— Ты самая красивая женщина из всех, кого я встречал, — сказал он хрипло. — И самая желанная.

Она хотела ответить что-то — но не успела. Он подхватил её на руки и опустил на тахту, на мягкий плед, который пах лавандой. Его губы прошлись по её шее, по ключицам, спустились ниже — к груди, к животу, к бёдрам, к йони. Он целовал каждый сантиметр её кожи, и там, где только что были его губы, оставался горячий, пульсирующий след. Элла выгибалась навстречу, вцеплялась пальцами в его плечи, в волосы, стонала — тихо, но всё более и более требовательно.

Она тоже хотела чувствовать его. Стащила с него свитер, провела ладонями по его груди, по спине. У Алана было красивое тело — поджарое, точёное, как у хищника, без единой лишней складки. Мышцы перекатывались под гладкой кожей, и на ощупь он был горячим — почти обжигающим. Она чувствовала, как часто бьётся его сердце, и от этого её собственное начинало колотиться ещё быстрее.

Когда он наконец вошёл в неё, Элла на мгновение потеряла связь с реальностью. Всё исчезло: галерея, картины, камин, город за окном. Осталось только это — чувство наполненности, абсолютной, совершенной близости, когда два тела движутся в одном ритме, когда каждое движение отзывается внутри волной наслаждения, которая нарастает, накатывает, затапливает. Алан двигался в ней глубоко и размеренно, и с каждым толчком Элла чувствовала, как внутри что-то скручивается в тугую, горячую пружину.

Он наклонился к её уху и прошептал:

— Я люблю тебя. Слышишь? Люблю. Ты — моя.

И от этих слов — или от его голоса, низкого и хриплого, — пружина внутри неё наконец разжалась. Элла вскрикнула, выгнулась дугой, и наслаждение накрыло её с головой — горячее, всепоглощающее, такое сильное, что на мгновение перед глазами вспыхнули искры. Алан, почувствовав, как она сжимается вокруг него, застонал и позволил себе отпустить контроль — и она ощутила его финал как самую интимную, самую доверительную часть этого акта. Как доказательство того, что он тоже уязвим. Тоже открыт. Тоже её.

Потом они долго лежали в тишине, нарушаемой только потрескиванием дров в камине. Элла устроилась в изгибе его плеча, положив голову ему на грудь, и слушала, как постепенно успокаивается его сердце. Его пальцы лениво перебирали её волосы, и в этом простом движении было столько нежности, что ей хотелось плакать.

— О чём ты думаешь? — спросил он, целуя её в макушку.

— О том, что ты меня балуешь, — она улыбнулась. — Галерея, картины, камин... Это всё слишком красиво, чтобы быть правдой.

— Это правда, — он чуть приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо. — Я хочу, чтобы ты привыкала к красивой жизни. Потому что я хочу, чтобы ты была со мной. Не на одну ночь, не на месяц — навсегда.

— Навсегда — это долго, — прошептала она.

— Навсегда — это в самый раз, — ответил он серьёзно. — Кстати, о навсегда. В следующую субботу мой отец устраивает семейный ужин в «Гранд-отеле». Он хочет познакомить нас с кем-то. С кем — пока не говорит, это сюрприз. Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Элла замерла. Семейный ужин. Знакомство с отцом. Это уже не просто свидания и букеты — это серьёзный шаг. Шаг, который говорил о том, что Алан действительно видит её частью своей жизни.

— Я... — она запнулась. — Я не знаю. Это так неожиданно.

— Я не давлю, — он снова поцеловал её в макушку. — Просто подумай. Ты уже знакома с моим миром — с клубом, с лошадьми, с ресторанами. Осталось познакомиться с моей семьёй. Точнее, с тем, что от неё осталось. С отцом...

— Хорошо, — сказала она, сама себе удивляясь. — Я пойду.

— Вот и славно, — он улыбнулся, и в его серых глазах заплясали тёплые искорки. — А теперь — спать. Завтра у меня важные переговоры, а у тебя — твои хомячки. Но перед сном...

Он снова склонился к ней, и его губы нашли её губы в мягком, долгом, обещающем поцелуе.

___

Элла вернулась домой далеко за полночь. Сняла одежду, смыла косметику, легла в постель и долго лежала, глядя в потолок. Внутри у неё была полная неразбериха.

Только что у неё был волшебный вечер с мужчиной, который говорил ей о любви, который заказал её портрет, который хотел познакомить её со своей семьёй. И она чувствовала... что? Счастье? Да, счастье. Нежность. Благодарность. И — да, она готова была признаться себе в этом — что-то очень похожее на любовь.

Но когда она закрывала глаза, перед ней вставало другое лицо. Зелёные глаза. Улыбка, от которой разбегались морщинки у глаз. Голос, говоривший: «Ты — та женщина, с которой я хочу просыпаться по утрам».

Матвей. Алан. Два имени. Двое мужчин. Два мира, в каждом из которых она могла бы быть счастлива. Но как выбрать? Как понять, кто из них — тот самый?

Она зарылась лицом в подушку и застонала от бессилия. Она запуталась так, как не запутывалась никогда в жизни. И субботний ужин, на котором она окажется за одним столом с семьёй Алана, станет для неё либо прояснением, либо окончательным крахом.

Она ещё не знала, что этот ужин перевернёт всё с ног на голову. Что за столом будут сидеть не только отец Алана и он сам, но и Марго — с кольцом на пальце. И что правда, которая откроется в тот вечер, навсегда изменит жизнь каждого из них.

Но это будет потом.

А пока она заснула — с мыслями о двух мужчинах, которые оба её любили и которых оба она не хотела терять.

___

После того вечера в галерее, после той ночи, наполненной шёпотом, стонами и откровениями, Элла сделала то, чего сама от себя не ожидала: она перестала мучить себя выбором. По крайней мере, попыталась. Она сказала себе: хватит метаться. Хватит изводить душу бесконечными «а что, если» и «а может быть». Алан — взрослый, красивый, успешный мужчина, который любит её, который хочет быть с ней, который познакомил её со своим миром и готов познакомить со своей семьёй. Он заказал её портрет. Он говорил о ней «та самая». Чего ещё желать? Матвей... Матвей — это прекрасная, светлая мечта, которая могла бы сбыться в другой жизни. Но в этой жизни она выбрала Алана. Или, по крайней мере, пыталась его выбрать.

Она убеждала себя в этом каждое утро, глядя в зеркало. Убеждала, когда отвечала на его сообщения — тёплые, ласковые, с неизменным «моя дорогая». Убеждала, когда ехала к нему на ужин или принимала его у себя. С ним было хорошо — спокойно, надёжно, красиво. Он был внимателен до мелочей: помнил, какой кофе она любит, какие цветы ей нравятся, какую музыку она слушает перед сном. Он не давил, не торопил, но каждый его жест говорил: «Ты моя, и я тебя никому не отдам».

И всё же... Иногда, проезжая мимо конюшен «Грации», она ловила себя на том, что замедляет шаг. Что ищет глазами знакомую фигуру в простой футболке и выцветших джинсах. Что сердце пропускает удар, когда она видит его — пусть даже издалека, пусть даже на секунду. Матвей не писал ей больше. Не звонил. Не искал встреч. Он обещал не лезть в её жизнь без приглашения — и держал слово, как держат его настоящие мужчины. Но от этого было только больнее. Потому что она знала: он всё ещё любит. Он всё ещё ждёт. И от этого ожидания в воздухе висело что-то невысказанное, неразрешённое, мучительное.

Элла гнала эти мысли прочь. Она сделала выбор. У неё есть Алан. И субботний семейный ужин — это шаг вперёд, в будущее, в котором нет места сомнениям. Алан прислал новое платье — тёмно-фиолетовое, строгое, но элегантное, — и приготовилась быть идеальной спутницей. Она ещё не знала, что этот ужин перевернёт всё с ног на голову. Что за столом будут сидеть не только отец Алана и он сам, но и Марго — с сапфировым кольцом на пальце.

Но это будет через несколько дней. А пока...

Глава 6

А пока в особняке Марго, в том самом доме, где она выросла и куда не приглашала никого уже много лет, происходил совсем другой разговор — не менее важный, не менее судьбоносный.

Марго готовилась к этой встрече тщательнее, чем к самому важному турниру по выездке. Она продумала всё до мелочей: меню (лёгкий ужин, ничего вычурного, чтобы не создавать впечатления, будто она хвастается), наряд (элегантное платье-футляр, которое она купила специально для этого вечера), причёску (строгий пучок, чтобы выглядеть солидно), даже вино выбрала сама — то самое, которое Виктор заказывал в «Ла Фениче» в их первый совместный ужин. Он тогда сказал, что это вино напоминает ему Тоскану, а Тоскана была его любимым местом на земле.

Виктор приехал за полчаса до назначенного времени. Вышел из своего чёрного автомобиля с букетом белых роз — для матери Марго, как он уточнил, — и с бутылкой коллекционного коньяка для её отца. Сама Марго получила поцелуй в висок и тихое: «Ты прекрасна, Маргарита. Всё пройдёт хорошо».

— Ты не знаешь моего отца, — нервно усмехнулась она. — Он может быть... сложным.

— Я знаю сотни сложных людей, — спокойно ответил Виктор. — И поверь, твой отец — не самый страшный из них. К тому же, — он чуть улыбнулся, — я тоже умею быть сложным.

Родители Марго жили в том же доме, где она выросла, — добротном, но скромном особняке на окраине города. Отец, Аркадий Семёнович, был из тех мужчин старой закалки, которые привыкли всего добиваться своим трудом: он начинал простым инженером на заводе, потом дорос до начальника цеха, потом до директора небольшого предприятия. Вышел на пенсию с чувством собственного достоинства и с убеждением, что мир вокруг катится в тартарары. Мать, Светлана Петровна, была женщиной мягкой, домашней, всю жизнь проработавшей учительницей музыки. Она обожала дочь, тихо вздыхала над её неудавшимися романами и мечтала только об одном — чтобы Марго наконец-то была счастлива.

Когда Марго и Виктор вошли в гостиную, где уже был накрыт стол на четверых, Аркадий Семёнович поднялся им навстречу. Это был кряжистый мужчина лет шестидесяти пяти, с седым ёжиком волос, с крупными, натруженными руками и с таким выражением лица, будто он заранее знал, что ничего хорошего от этого вечера не ждёт.

— Добрый вечер, Аркадий Семёнович, — Виктор шагнул вперёд и протянул руку для пожатия. — Рад наконец-то познакомиться лично. Маргарита много о вас рассказывала.

— Неужели? — хмыкнул отец Марго, пожимая руку с явной неохотой. — А вот о вас она рассказывала до обидного мало. Так, урывками. Видимо, стеснялась.

— Папа! — Марго вспыхнула.

— А что такого? — Аркадий Семёнович развёл руками. — Я, как отец, имею право знать, с кем встречается моя дочь. Особенно если этот «кто-то» почти мой ровесник.

Виктор и бровью не повёл.

— Понимаю ваше беспокойство, — сказал он ровно. — И, поверьте, я бы чувствовал то же самое на вашем месте. Но возраст — это всего лишь цифра. Гораздо важнее то, как мужчина относится к женщине и что он готов ей дать.

— И что же вы готовы дать моей дочери? — Аркадий Семёнович скрестил руки на груди.

— Аркаша, ну хватит! — вмешалась Светлана Петровна, появляясь из кухни с блюдом закусок. — Человек только с порога, а ты уже допрос устроил. Дайте хоть за стол сесть.

За столом поначалу царило напряжение. Аркадий Семёнович сверлил Виктора взглядом, Светлана Петровна щебетала о погоде и о том, как чудесно выглядит её дочь в последнее время, а Марго сидела как на иголках. Но Виктор, казалось, был абсолютно спокоен. Он поддержал разговор о погоде, расспросил Светлану Петровну о её музыкальной карьере (оказалось, он немного разбирался в классической музыке и даже мог отличить Баха от Генделя), похвалил закуски, оценил коньяк, который, к слову, привёз сам.

Постепенно лёд начал таять. Светлана Петровна уже улыбалась Виктору и даже пару раз коснулась его руки, когда он особенно удачно пошутил. Марго смотрела на это с облегчением. Оставался только отец. И когда подали горячее, он наконец-то задал вопрос, который, видимо, вертелся у него на языке весь вечер:

— И насколько вы старше моей дочери?

— Папа! — Марго отложила вилку.

— Ничего, Маргарита, — Виктор положил ладонь на её руку, успокаивая. — Аркадий Семёнович имеет право знать. Мне шестьдесят. Вашей дочери — тридцать три. Разница — двадцать семь лет. Я понимаю, что это звучит пугающе. Но я хочу, чтобы вы знали: я люблю вашу дочь. И я просил её руки не потому, что мне нужна молодая жена для статуса, а потому, что я встретил женщину, с которой хочу прожить остаток жизни. С которой хочу просыпаться по утрам. С которой хочу делить и радости, и трудности.

Аркадий Семёнович молчал. Переваривал. Потом отодвинул тарелку и посмотрел на дочь.

— Марго, ты это серьёзно? — спросил он тихо. — Ты выходишь замуж за человека, который годится тебе в отцы?

— Да, папа, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Я выхожу замуж за человека, который видит во мне женщину. Не функцию. Не трофей. Не временное увлечение. Он видит меня — так, как меня никто никогда не видел. И я люблю его.

Аркадий Семёнович крякнул и потянулся за коньяком. Налил себе полную рюмку, выпил залпом.

— Против, — сказал он, стукнув рюмкой по столу. — Я против этой свадьбы. Марго, ты моя единственная дочь. Я хочу, чтобы ты была счастлива. А этот... этот брак — он не принесёт тебе счастья. Он старше тебя! О чём вы будете говорить через десять лет? Через пятнадцать? Когда он будет дряхлым стариком, а ты — женщиной в самом расцвете?

— Аркаша! — ахнула Светлана Петровна.

— А что «Аркаша»? Я правду говорю! — он повернулся к жене. — Ты посмотри на неё! Она красивая, молодая, талантливая. За ней любой мужик пойдёт! Зачем ей этот... старик?

— Аркадий Семёнович, — начал Виктор спокойно, но Марго перебила его.

— Папа, — сказала она, и в её голосе зазвенела сталь. Та самая сталь, которую она годами прятала под маской холодной стервы, а теперь наконец-то выпустила наружу. — Ты можешь быть против. Это твоё право. Но я всё равно выйду за него.

— Марго! — отец вскочил из-за стола.

— Подожди! — она тоже встала. — Ты всю жизнь учил меня быть сильной. Ты говорил: «Дочка, никогда не позволяй никому вытирать об тебя ноги». И что же ты делаешь сейчас? Ты пытаешься мне указывать, с кем мне жить. Ты даже не попытался его узнать. Ты просто увидел возраст — и вынес приговор. Но знаешь что? Этот «старик» — единственный мужчина за всю мою жизнь, который отнёсся ко мне с уважением. Не как к красивой кукле. Не как к удобной любовнице. А как к женщине, у которой есть душа, чувства и право на счастье.

В гостиной повисла тишина. Светлана Петровна прижала руку к губам, глядя на дочь с изумлением и гордостью. Аркадий Семёнович стоял, ошарашенный, и в его глазах боролись гнев и растерянность. Виктор молча смотрел на Марго, и в его взгляде было столько любви и уважения, что слова были не нужны.

— Я люблю тебя, папа, — продолжила Марго уже мягче. — Ты — самый важный мужчина в моей жизни. Ты научил меня не сдаваться. Так не заставляй меня выбирать между тобой и моим счастьем. Пожалуйста.

Аркадий Семёнович медленно опустился обратно на стул. Долго молчал, глядя в свою тарелку. А потом вдруг поднял глаза на Виктора и спросил:

— Вы действительно её любите?

— Больше жизни, — ответил Виктор без тени колебаний.

— И вы сделаете её счастливой?

— Я сделаю для этого всё, что в моих силах.

Отец Марго снова замолчал. Перевёл взгляд на дочь, на её горящие глаза, на сжатые кулаки, на гордо поднятый подбородок. И вдруг вздохнул — тяжело, по-стариковски, но уже без злости.

— Ладно, — сказал он тихо. — Я не благословляю. Пока не благословляю. Но и препятствовать не буду. Живите, как знаете. Только, — он поднял палец, — если ты, — он ткнул пальцем в Виктора, — хоть пальцем её тронешь, хоть словом обидишь — я тебя из-под земли достану. Понял?

— Понял, — серьёзно ответил Виктор. — И обещаю: этого никогда не случится.

— Вот и договорились, — подвела итог Светлана Петровна, которая, кажется, только и ждала момента, чтобы разрядить обстановку. — А теперь — десерт! Я испекла свой фирменный медовик!

Вечер закончился гораздо теплее, чем начался. Аркадий Семёнович, хоть и оставался хмурым, но уже не сверлил Виктора взглядом, а временами даже отвечал на его вопросы. Светлана Петровна, провожая гостей, отвела дочь в сторонку и тихо сказала:

— Я видела тебя разной, Марго. Видела, как ты мучилась с тем... как его... с Аланом. Видела, как ты плакала. А сейчас ты светишься. И пусть твой отец ворчит — я за тебя спокойна. Он, — она кивнула в сторону Виктора, — хороший человек. Я это чувствую. Ты будешь с ним счастлива.

— Спасибо, мам, — Марго обняла её, и на глазах у обеих выступили слёзы.

В машине, когда они возвращались в отель, Виктор взял Марго за руку и сказал:

— Я горжусь тобой. То, что ты сегодня сказала отцу... Это было непросто. Но ты справилась. И я хочу, чтобы ты знала: я никогда не заставлю тебя жалеть о своём выборе.

— Я знаю, — она улыбнулась, сжимая его ладонь. — И я ни о чём не жалею. Только... — она замялась. — Субботний ужин. Ты всё ещё хочешь, чтобы я там была?

— Конечно, — он удивлённо посмотрел на неё. — А что тебя смущает?

— Там будет Алан. Это будет... непросто.

— Это будет разговор, который давно назрел, — сказал Виктор твёрдо. — Я слишком долго избегал его. Пора посмотреть правде в глаза. Всем нам.

___

А тем временем Элла, сама того не зная, готовилась к тому же ужину. Она стояла перед зеркалом в своей спальне, примеряя новое платье — тёмно-фиолетового цвета, с открытыми плечами и строгим силуэтом, — и пыталась представить себе отца Алана. Каким он окажется? Таким же холодным и властным, как сын? Или, может быть, совсем другим? И кто ещё будет за столом? Алан упомянул, что будут «ещё кто-то», но не уточнил, кто именно.

Она ещё не знала, что через несколько дней окажется за одним столом с Марго — женщиной, которая устроила скандал в «Империале». С Виктором Романовичем — отцом, который скрывает от неё и от всего мира свою самую главную тайну.

Но это всё будет потом. А пока Элла покрутилась перед зеркалом, поправила выбившуюся прядь и улыбнулась своему отражению. Платье сидело идеально. Субботний ужин должен был стать её триумфом — вечером, когда она наконец-то почувствует себя частью мира Алана.

Она ещё не знала, что этот вечер станет не триумфом, а катастрофой. И что выбор, который она, казалось бы, уже сделала, окажется под вопросом.

___

Август в этом году выдался на редкость щедрым. Солнце, которое, казалось, только вчера нещадно палило, теперь грело мягко, по-осеннему ласково, а ветер с реки приносил запахи скошенной травы и спелых яблок. Вечера становились длиннее, тени — глубже, и в воздухе появилась та особенная, чуть грустная прозрачность, какая бывает только в конце лета, когда всё вокруг словно замирает перед тем, как уступить место осени.

В клубе «Грация» жизнь шла своим чередом. Лошади, не знавшие календарей и не ведавшие человеческих драм, так же размеренно жевали сено в денниках, так же охотно подставляли морды под ласковую руку и так же требовали внимания. Для них время текло иначе: размеренно, просто, без лишних сожалений. И Матвей, сам того не замечая, учился у них этому спокойному, мудрому ритму.

Он много работал в последние дни. Работа помогала не думать, а думать ему сейчас было вредно. Думать означало вспоминать Эллу. Её глаза, её смех, её растерянное лицо, когда он сказал ей: «Я люблю тебя». И её молчание в ответ. Молчание, которое было красноречивее любых слов.

Он не жалел, что сказал. Жалел только, что не сказал раньше. Может быть, тогда всё сложилось бы иначе. А может, и нет — кто знает? В конце концов, Элла сделала свой выбор. Она была с Аланом. И Матвей, как бы ни было больно, принимал это. По крайней мере, пытался.

В тот четверг, когда солнце клонилось к закату, окрашивая манеж в золотисто-розовые тона, Матвей, как обычно, задержался в конюшне. Гроза, его гнедая кобыла, в последние дни была беспокойна — то ли чуяла приближение осени, то ли просто требовала больше внимания, — и он лишний раз проходился по её деннику с вилами, подсыпал свежих опилок, проверял воду. Работа, простая и понятная, успокаивала. Здесь, среди запахов сена, кожи и лошадиного пота, всё было на своих местах. Здесь не было серых глаз и холодных улыбок. Здесь не было Алана. И здесь не было выбора, который нужно делать.

Он уже собирался закончить и идти домой, в свою холостяцкую квартиру, где его ждали только тишина и недоеденный ужин, когда услышал осторожные шаги у входа в конюшню. Кто-то вошёл, нерешительно оглядываясь по сторонам, и тихо кашлянул, привлекая внимание.

Матвей обернулся. У дверей стояла молодая женщина — та самая, которую он видел здесь несколько недель назад, в тот самый вечер, когда Элла не ответила на его звонок. Та самая, с перепуганной таксой на руках, которая, казалось, прощалась с жизнью. Теперь она выглядела совсем иначе. Ни следа паники на лице — только мягкая, тёплая улыбка и лёгкий румянец на щеках. Одета она была просто: летнее платье в мелкий горошек, которое делало её похожей на девушку из старых фильмов, и босоножки на низком каблуке. Русые волосы, собранные в низкий хвост, выбивались мягкими прядями у висков. А на руках — точнее, на поводке у её ног — сидела та самая такса. Живая, здоровая, с любопытно задранным носом и хвостом, который ходил ходуном от радости.