Галопом за счастьем

Он обернулся на скаку, увидел её — раскрасневшуюся, с выбившимися из причёски волосами, с горящими глазами — и расхохотался. Чисто, заразительно, от души.

— Маргарита! — крикнул он сквозь ветер. — Да вы просто амазонка!

— А вы мне не верили! — крикнула она в ответ, смеясь.

Они остановились у небольшого ручья, который журчал в тени старых ив. Спешились, дали лошадям напиться. Виктор подошёл к Марго, всё ещё тяжело дыша после скачки, и вдруг взял её за руку — просто, без всяких предисловий.

— Знаете, что я сейчас чувствую? — спросил он, глядя ей в глаза. Его серые глаза, такие похожие на глаза Алана и в то же время совсем другие — более тёплые, более живые, — светились каким-то юношеским восторгом.

— Что? — спросила она, чувствуя, как от его прикосновения по руке бегут мурашки.

— Себя. Настоящего. Я не чувствовал этого... наверное, лет двадцать. А может, и больше. Я привык быть боссом. Отцом. Вдовцом. Миллионером. Я отвык быть просто мужчиной, которому нравится женщина.

Он шагнул ближе. Теперь они стояли совсем рядом, и Марго чувствовала запах его парфюма — дорогого, но не навязчивого, — смешанный с запахом разгорячённой скачкой кожи и летнего ветра.

— Я много думал эти дни, — продолжал он, не отпуская её руки. — О том, что жизнь — она одна. И что я провёл слишком много времени, убеждая себя, что мне уже поздно, что мой поезд ушёл, что нужно просто доживать. А потом появились вы — и я понял, что никакой поезд никуда не ушёл. Что он всё ещё стоит на перроне. И что если я сейчас не запрыгну в последний вагон, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Виктор... — начала она, но он приложил палец к её губам.

— Подождите. Дайте мне договорить. Я знаю, что я старше вас. Знаю, что всё это — непросто, странно, возможно, даже неприлично с точки зрения общества. Но мне всё равно. Я не хочу ждать. Я не хочу думать о том, «что люди скажут». Я хочу быть с вами, Маргарита. И если вы дадите мне этот шанс — я клянусь, вы не пожалеете.

Она смотрела на него, и в груди что-то сжималось и разжималось, сжималось и разжималось — в такт ударам сердца, которые она слышала так отчётливо, словно они звучали на весь лес. Она думала об Алане — о том, как он смотрел сквозь неё, как выставил из «Империаля», как ни разу не позвонил после. Она думала о том, как годами пыталась заслужить его любовь, не понимая, что любовь не заслуживают — её просто дарят.

И вот сейчас перед ней стоял его отец — и дарил. Без условий, без оговорок, без холодной расчётливости.

Она не ответила словами. Вместо этого она подалась вперёд и поцеловала его.

Это был страстный поцелуй. Его губы были сухими и тёплыми, и он ответил мгновенно — обнял её за талию, притянул к себе, зарылся одной рукой в её волосы. Он целовал её так, словно боялся, что она исчезнет, растворится в утреннем свете, окажется сном.

Когда они наконец отстранились друг от друга, оба дышали неровно. Виктор прижался к Марго и тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Спасибо. За то, что вы есть. За то, что вы здесь. За то, что вы... вы.

— Это вам спасибо, — ответила она, и голос её дрогнул. — За то, что напомнили мне, каково это — чувствовать себя живой.

Они стояли у ручья, держась за руки, и лошади мирно паслись рядом, и солнце поднималось всё выше, заливая луг золотом. Где-то далеко, в городе, Алан, наверное, уже вернулся из шале и просматривал деловые бумаги, не подозревая, что его отец и его бывшая любовница только что поцеловались под старой ивой. Матвей, наверное, чистил Грозу и думал о том, почему Элла не отвечает на звонки. Элла, наверное, проснулась в собственной постели и смотрела в потолок, пытаясь разобраться в себе.

Но здесь, у ручья, в это августовское утро, все эти сложности казались далёкими и неважными. Были только двое: мужчина, который заново учился быть живым, и женщина, которая заново училась быть любимой.

___

Марго и Виктор возвращались в клуб не спеша, шагом, позволив лошадям самим выбирать дорогу. Она чувствовала себя странно: внутри боролись два ощущения. С одной стороны — эйфория, лёгкость, чувство, что жизнь наконец-то поворачивается к ней светлой стороной. С другой — лёгкая, едва уловимая тревога. О чём она не рассказала ему? О том, как сильно она ненавидела его сына все эти недели. О том, как устроила публичный скандал в «Империале». О том, как желала зла той самой Элле, которая, возможно, сейчас летит в пропасть по вине Алана — так же, как летела она сама когда-то.

— О чём вы задумались? — спросил Виктор, заметив её молчание.

— О том, что жизнь иногда делает странные повороты, — уклончиво ответила она. — И что никогда не знаешь, где найдёшь то, что искал.

— Это точно, — он кивнул. — Я, например, искал покоя, а нашёл вас. И никакого покоя теперь, конечно, не будет, — он усмехнулся. — Но я, кажется, не против.

Она рассмеялась и легонько ударила его по руке.

— Вы невозможны.

— Знаю, — он поймал её ладонь и поднёс к губам. — Поэтому я вам и нравлюсь.

Когда они подъехали к воротам клуба, Марго вдруг заметила знакомый чёрный автомобиль, припаркованный у административного здания. Сердце пропустило удар. Алан. Он вернулся.

Виктор тоже заметил машину сына.

___

Прошла неделя с тех пор, как Элла вернулась из шале. Неделя, в течение которой она старательно избегала и звонков, и встреч, и даже собственных мыслей. Она ходила на работу, лечила хомячков, кошек и собак, улыбалась клиентам заученной улыбкой, а по вечерам падала на кровать и лежала, глядя в потолок, не в силах ни читать, ни смотреть телевизор, ни даже думать.

Алан звонил каждый вечер. Его голос был тёплым, ласковым, в нём появились новые, интимные нотки — те, что бывают только между людьми, которые стали близки по-настоящему. Он спрашивал, как прошёл её день, рассказывал о своём, строил планы на будущее: «Я хочу показать тебе Венецию осенью», «Давай съездим в горы ещё раз», «Я думаю о тебе постоянно, Элла, это даже мешает работать». Она слушала, улыбалась, отвечала что-то неопределённое — и клала трубку с чувством, которое не могла себе объяснить.

Это должно было быть счастьем. Должно было. Тот самый Алан, о котором мечтали десятки женщин, — успешный, красивый, щедрый, — был у её ног. После той ночи в шале он стал только внимательнее. Цветы по-прежнему присылал каждое утро, теперь к букетам прилагались уже не короткие записки, а длинные, на полстраницы, написанные от руки. Она читала их — и чувствовала, как внутри что-то переворачивается от нежности.

Но вместе с нежностью приходило и другое чувство. Тревога. Сомнение. Вопрос, который она боялась себе задать: а что дальше? Она переспала с ним. Она позволила себе поверить ему. Но означает ли это, что она его любит? Или это была просто магия момента — камин, снег за окном, его слова, от которых таяло сердце?

А Матвей...

Матвей перестал писать на четвёртый день после её возвращения. Просто перестал — и всё. Его имя больше не высвечивалось на экране телефона, не приносило с собой тёплых, смешливых сообщений о Грозе, о пирожках, о ромашках. Элла заметила это не сразу — а когда заметила, внутри что-то неприятно сжалось. Она привыкла к его присутствию в своей жизни, даже если сама себе в этом не признавалась. Привыкла к тому, что он есть где-то рядом — надёжный, живой, настоящий. И его молчание вдруг оказалось громче любых слов.

Она сама не понимала, чего хочет. Мысли путались, наслаивались одна на другую, превращаясь в сплошной, изматывающий гул. С одной стороны — Алан, который обещал ей целый мир. С другой — Матвей, который не обещал ничего, кроме себя. С одной — шале, платья, рестораны, бриллианты. С другой — озеро, ромашки, булочки с корицей и смех.

Она не могла выбрать. И от этого бездействия, от этой неспособности принять решение становилось только хуже.

___

А Матвей тем временем не бездействовал. Он ждал — ровно до того момента, пока ждать не надоело.

Неделя — это много или мало? Для мужчины, который привык действовать, а не вздыхать, — более чем достаточно. Он дал ей время. Он не давил. Он понимал, что ей нужно разобраться в себе. Но неделя молчания — это уже не разбирательство. Это издевательство.

Он не знал, что произошло в шале. Знал только, что Элла ездила туда с Аланом, — эта новость облетела клуб за пару дней. И когда он это услышал, внутри у него что-то оборвалось. Но он заставил себя не делать поспешных выводов. Он дал ей шанс объясниться. Он ждал, что она сама придёт и скажет: «Матвей, я выбрала его» или «Матвей, я ошиблась». Что угодно — лишь бы честно, лишь бы в лицо.

Но она молчала.

И в пятницу вечером, после долгого дня в конюшне, Матвей принял решение. Хватит. Он не мальчик, чтобы бегать за женщиной, которая не знает, чего хочет. Элла не первая, и Элла не последняя. Если она не может сказать «да» или «нет» — он скажет сам. Он хотел ясности. Хотел расставить все точки над i и двигаться дальше, с ней или без неё.

Он приехал к её дому без предупреждения. Просто набрал код домофона — тот самый, который она дала ему когда-то, в другой, более простой жизни, — и поднялся на пятый этаж. Постучал. Громко, уверенно, три раза.

Элла открыла не сразу. Сначала — тишина, потом осторожные шаги, потом пауза: она, видимо, смотрела в глазок. А потом дверь распахнулась, и она замерла на пороге — в домашних шортах и старой футболке с каким-то смешным принтом, с растрёпанными волосами, без косметики, с огромными, испуганными глазами.

— Матвей... — выдохнула она, и в этом выдохе было всё: удивление, растерянность, чувство вины и что-то ещё — какая-то затаённая радость, которую она сама, кажется, не ожидала испытать.

— Привет, хомячий доктор, — сказал он, но в его голосе не было привычной улыбки. Он был серьёзен, как никогда. — Можно войти? Или ты меня теперь даже на порог не пускаешь?

— Заходи, — она посторонилась, пропуская его в квартиру, и вдруг остро осознала, как давно его здесь не было. Как давно она не слышала его голос вживую, не чувствовала запах сена и чего-то древесного, что всегда шлейфом тянулся за ним.

Матвей прошёл на кухню — не потому, что хотел чаю, а потому, что не привык сидеть в гостиной как гость. Он по-хозяйски опёрся на столешницу, скрестил руки на груди и посмотрел на Эллу долгим, пристальным взглядом.

— Я слушаю, — сказал он ровно.

— Что слушаешь? — она растерялась.

— Твою версию. Я ждал неделю, Элла. Неделю — ни звонка, ни сообщения. Ты исчезла. И я хочу знать: ты исчезла, потому что тебе нужно было время, или потому что ты сделала выбор и просто не знала, как мне об этом сказать?

— Матвей, я... — она запнулась, чувствуя, как краска заливает щёки. — Я не знаю.

— Не знаешь чего? — его голос стал жёстче. — Не знаешь, как сказать, или не знаешь, кого выбрать?

— И того, и другого, — честно ответила она, опуская глаза. — Всё очень сложно.

— Сложно? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Хорошо, давай разложим по полочкам. Я простой парень, Элла. Я работаю конюхом, живу в съёмной квартире и пеку пирожки по выходным. У меня нет миллионов. Нет шале в горах. Нет личного водителя. Но у меня есть чувства — настоящие, живые, которые я не разбрасываю направо и налево.

Она молчала, и он продолжил:

— Я не знаю, что произошло между тобой и Аланом в выходных. И, честно говоря, знать не хочу. Это твоё личное дело. Но я хочу знать другое: я тебе нужен или нет? Только не говори «я не знаю». Скажи что-то определённое. Я устал гадать.

Элла подняла глаза и встретилась с его взглядом. В зелёных глазах Матвея, которые она привыкла видеть смеющимися, сейчас была сталь. И боль. Тщательно скрываемая, загнанная глубоко внутрь, но боль. И от этого ей стало невыносимо стыдно.

— Ты мне нужен, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Но и он тоже. Понимаешь? Я сама не понимаю, что со мной. Я запуталась, Матвей.

— Запуталась, — повторил он, глядя куда-то поверх её плеча. — Хорошо. Я помогу тебе распутаться.

Он оттолкнулся от столешницы и шагнул к ней. Близко. Так близко, что она снова почувствовала этот запах — сено, дерево, тепло. Его ладонь легла на её щёку, заставив поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза.

— Элла, я скажу тебе то, что не говорил раньше, потому что думал, что у нас ещё полно времени. Я люблю тебя. Я понял это не вчера и не позавчера. Я понял это в тот самый первый день, когда ты влетела в мои руки у манежа и покраснела так, что даже уши стали малиновыми. Ты не просто красивая женщина, которая мне нравится. Ты — та женщина, с которой я хочу просыпаться по утрам. С которой хочу строить дом. Растить детей, если ты захочешь детей. Стареть вместе, если ты захочешь стареть.

Элла замерла, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы — неожиданные, горячие — подступили к глазам.

— Я не миллионер, — продолжал он. — Я не смогу подарить тебе бриллианты и шале. Но я смогу подарить тебе себя. Всего, без остатка. И если тебе этого мало — так и скажи. Я пойму. Я уйду и не буду тебя беспокоить. Но если тебе этого достаточно... тогда решайся.

Тишина в кухне стояла такая, что было слышно, как капает вода из крана — кап, кап, кап. Элла смотрела на него сквозь пелену слёз и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Вот он — настоящий. Живой. Тёплый. С руками, которые пахнут сеном, и сердцем, которое он только что выложил перед ней, как выкладывают на стол самую ценную вещь. А что она? Что она может ему дать? Неопределённость? Метания? Тайну о том, что она переспала с ...

— Я была с ним, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — В шале. Мы... Это случилось. Я не могу от тебя это скрывать. Будет нечестно.

Она ожидала чего угодно. Гнева. Холода. Презрения. Но Матвей вдруг выдохнул — долго, тяжело, словно сбрасывая с плеч невидимый груз, — и опустил голову.

— Я знал, — сказал он глухо.

— Знал? — она опешила.

— Догадывался, — он поднял глаза, и в них было всё: боль, разочарование, но и что-то ещё — какая-то странная, горькая нежность. — Ты не умеешь врать, Элла. У тебя всё на лице написано. Когда ты вернулась и не отвечала на звонки, я понял. Я надеялся, что ошибаюсь. Но... не ошибся.

— И ты всё равно?.. — она не договорила.

— И я всё равно здесь, — он взял её за плечи, крепко, но бережно. — Потому что я люблю тебя. Не за то, что ты идеальная. А за то, что ты — это ты. И я готов ждать, пока ты разберёшься в себе. Но не вечно, Элла. Я не могу ждать вечно. У меня тоже есть гордость. Просто... прими решение. Когда будешь готова. А пока ты думаешь — я буду работать, чистить Грозу и печь пирожки. И постараюсь не лезть в твою жизнь без приглашения.

Он отпустил её плечи и направился к двери. Уже взялся за ручку, когда она окликнула его:

— Матвей!

Он обернулся.

— Спасибо тебе, — сказала она, глотая слёзы. — За то, что ты есть.

— И тебе спасибо, — он грустно улыбнулся. — За то, что ты честная. Хоть в этом.

Дверь закрылась. Элла опустилась на пол прямо в прихожей, обхватила колени руками и разрыдалась — впервые за всю эту историю. Она плакала не от горя. Она плакала от стыда, от растерянности, от чудовищной несправедливости, которую сама же и создала. Два прекрасных мужчины. Оба — достойные, каждый по-своему. Оба хотят быть с ней. А она не может выбрать — и мучает их обоих, и мучается сама.

Телефон на тумбочке зажужжал. Сообщение. От Алана.

«Элла, добрый вечер. Сегодня был долгий день, но мысли о тебе помогли его пережить. Я хочу видеть тебя завтра. У меня есть сюрприз. Надеюсь, тебе понравится. Спокойной ночи, моя дорогая»

Она прочитала сообщение и отложила телефон. «Моя дорогая». Он стал так её называть после шале. Раньше говорил «Элла», «Вы», а теперь — «моя дорогая». И от этого «моя» внутри всё сжималось, потому что она не знала, хочет ли быть чьей-то. Хочет ли, чтобы её называли «моя» — Алан, Матвей, кто угодно. Может быть, она вообще не создана для отношений? Может быть, ей нужно побыть одной — подальше и от шале, и от конюшен, и от мужчин, которые хотят, чтобы она выбрала?

Глава 5

А в это же время в ресторане «Ла Фениче» — том самом, где Марго и Виктор Романович ужинали пару недель назад, — происходил совсем другой разговор.

Марго и Виктор сидели за тем же столиком у окна. После конной прогулки, после поцелуя у ручья они стали видеться почти каждый день. И с каждым днём Марго всё больше убеждалась, что не ошиблась. Виктор был внимателен, умён, заботлив — и при этом не душил её своей заботой. Он давал ей пространство, но всегда был рядом, когда она хотела его видеть. С ним она чувствовала себя не просто желанной — она чувствовала себя ценной.

Они говорили о пустяках — о погоде, о лошадях, о новом фильме, который оба хотели посмотреть, — когда подали десерт. Виктор вдруг замолчал на полуслове и посмотрел на Марго каким-то новым, незнакомым ей взглядом. В его серых глазах было волнение — тщательно скрываемое, но всё же заметное.

— Маргарита, — произнёс он, и его голос прозвучал глубже обычного. — Я хочу на тебе жениться.

— Что? — Марго замерла с ложечкой тирамису в руке. Ей показалось, что она ослышалась. — Что ты сказал?

— Я хочу на тебе жениться, — повторил он, не отводя глаз. — Я знаю, что мы знакомы не так давно. Знаю, что это может показаться безумством. Я старше тебя, у меня за плечами целая жизнь, полная ошибок, потерь и сожалений. Но именно поэтому я не хочу ждать. Я слишком хорошо знаю, как быстро всё может закончиться. Как можно не успеть сказать то, что должен был сказать. Сделать то, что должен был сделать.

Марго молчала, не в силах вымолвить ни слова. В висках стучало.

— Я обещаю тебе спокойную жизнь со мной, — продолжал он. — Хоть со мной непросто. У меня сложный характер, сложная семья, сложное прошлое. Но я обещаю тебе одно: я никогда не заставлю тебя чувствовать себя ненужной. Никогда не заставлю тебя жалеть о том, что ты выбрала меня. Я слишком ценю то, что между нами, чтобы это потерять.

Он полез в карман пиджака и достал маленькую бархатную коробочку. Открыл. Внутри, на тёмном бархате, лежало кольцо — не кричаще-роскошное, а изящное, с крупным сапфиром в окружении мелких бриллиантов, явно старинной работы.

— Это кольцо моей бабушки, — сказал Виктор тихо. — Она была удивительной женщиной. Сильной, мудрой, любящей. Когда-то она сказала мне: «Виктор, никогда не бойся любить. Бойся не успеть». Я вспомнил эти слова, когда встретил тебя.

Марго смотрела на кольцо, на сапфир, который переливался в мягком свете ресторанных ламп, и чувствовала, как к горлу подступает комок. Она — Марго, которую Алан вышвырнул из своей жизни, как ненужную вещь, — сейчас сидела напротив мужчины, который хотел на ней жениться. Не переспать и забыть. Не использовать и выбросить. А жениться. По-настоящему. Навсегда.

И вдруг она поняла то, что не могла понять все эти годы, пока бегала за Аланом, пока пыталась заслужить его любовь, пока унижалась и устраивала скандалы. Любовь нельзя заслужить. Любовь — это когда тебя выбирают. Просто выбирают — без условий, без оговорок, без «ты должна похудеть», «ты должна быть удобной», «ты должна знать своё место». Выбирают — и всё.

Виктор выбрал её.

— Да, — сказала она, и голос её дрогнул. — Да, я согласна.

Виктор выдохнул — шумно, с облегчением, словно сбросил с плеч невидимую тяжесть, — и надел кольцо ей на палец. Оно село идеально, будто всегда ждало именно её. А потом он взял её лицо в ладони и поцеловал — нежно, трепетно, как целуют самую большую драгоценность, которая только может быть в жизни.

— Ты даже не представляешь, как я счастлив, — прошептал он, отстранившись.

— Представляю, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Потому что я счастлива не меньше.

Они ещё долго сидели в ресторане, не замечая ни времени, ни официантов, ни других посетителей.

Вышли из ресторана, держась за руки. Тёплый летний ветер трепал волосы Марго, где-то вдалеке играла уличная музыка, и она вдруг подумала, что жизнь и правда может измениться в любой момент. Нужно только позволить ей это сделать. Нужно только перестать бояться.

___

На следующий день после разговора с Матвеем Элла проснулась с тяжёлой головой и красными от слёз глазами. Она долго лежала в постели, глядя в потолок и прокручивая в голове вчерашний разговор. Его слова звучали в ушах снова и снова: «Я люблю тебя... Ты — та женщина, с которой я хочу просыпаться по утрам... Если тебе этого мало — так и скажи». И её собственное признание — вырвавшееся, неожиданное для неё самой: «Я была с ним».

Он не ушёл. Не хлопнул дверью. Не обвинил. Он просто сказал: «Я знал» — и остался. Даже зная правду, даже после её молчания, даже после того, как она, по сути, предала его доверие, — он всё равно её любил. От этого было и легче, и тяжелее одновременно.

Она заставила себя встать, умыться, выпить кофе. Посмотрела на букет орхидей на подоконнике — уже третий за эту неделю, Алан не изменял своей традиции. В этот раз к цветам прилагалась записка: «Сегодня в 19:00. Жду тебя по адресу внизу. Это сюрприз. Ни о чём не спрашивай — просто приезжай. А.»

Адрес внизу был незнакомым — какой-то переулок в старом городе, который она смутно помнила по карте. Что он задумал? Ресторан? Театр? Ещё одно шале? После той ночи в горах она уже ничему не удивлялась — Алан умел делать сюрпризы.

Она поймала себя на том, что ждёт вечера. С тем самым трепетом, с каким ждут чего-то особенного. И от этого трепета становилось немного стыдно — как будто она предавала Матвея одной только мыслью о том, что хочет видеть Алана. Но она ничего не могла с собой поделать. Тот, другой мужчина — холодный аристократ с серыми глазами, — тоже занял своё место в её сердце. И выгнать его оттуда было бы ложью.

Ровно в семь вечера такси, вызванное Аланом, остановилось у старинного особняка в тихом переулке. Элла вышла из машины и замерла. Особняк был прекрасен: старинная кладка, увитая плющом, стрельчатые окна с витражами, кованые фонари у входа. Вывеска над дверью гласила: «Галерея Раевского».

Галерея? Он пригласил её в галерею?

Тяжёлая дубовая дверь отворилась, и на пороге появился Алан. Сегодня он был одет не в строгий костюм, как обычно, а в светлые брюки и тонкий кашемировый свитер — неформально, но всё с тем же безупречным вкусом. Его серые глаза при виде Эллы потеплели, и он улыбнулся — открыто, радостно, почти по-мальчишески.

— Ты пришла, — сказал он, беря её за руку. — Я боялся, что ты откажешься.

— Почему я должна была отказаться? — спросила она, улыбаясь в ответ.

— Потому что я тебя знаю, — он чуть наклонил голову. — Ты всё ещё сомневаешься. Я чувствую это. Но сегодня я хочу, чтобы ты просто отдохнула. Просто получила удовольствие. Без вопросов, без обязательств, без будущего. Только здесь и сейчас.

Он провёл её внутрь. Галерея оказалась частной — принадлежащей самому Алану, как он пояснил мимоходом. Небольшие залы с приглушённым светом, стены, затянутые тёмным шёлком, и картины. Десятки картин. Элла шла от одной к другой, заворожённая. Здесь были полотна старых мастеров — небольшие, камерные, явно из частных коллекций, — и современные художники, чьих имён она не знала, но чьи работы заставляли останавливаться и вглядываться.

— Это моё убежище, — сказал Алан, идя рядом с ней. — Я купил этот особняк пять лет назад, отреставрировал и сделал галерею. Здесь я бываю, когда хочется тишины. Когда устаю от бизнеса, от людей, от самого себя.

— Здесь потрясающе, — выдохнула Элла, останавливаясь перед большим полотном — горный пейзаж, написанный густыми, сочными мазками. — Я и не знала, что ты коллекционируешь искусство.

— Я много чего коллекционирую, — усмехнулся он. — Но искусство — это особенная страсть. Оно не стареет. Не предаёт. Не требует ничего взамен. Оно просто есть — и дарит красоту тем, кто готов её увидеть.

Они прошли в последний зал, и Элла ахнула. Весь зал был посвящён одной теме — лошадям. Картины, гравюры, акварели, даже старинные фотографии в резных рамках. Лошади на скаку, лошади в тумане, лошади в яблоках, грациозные арабские скакуны и мощные тяжеловозы. И в центре зала — большой портрет Адониса, написанный маслом. Чёрный жеребец стоял на фоне грозового неба, и его глаза — умные, живые, — казалось, смотрели прямо в душу.

— Это... это невероятно, — прошептала Элла. — Ты заказал портрет Адониса?

— Заказал, — кивнул Алан. — У одного очень талантливого художника. Но я привёл тебя сюда не ради Адониса.

Он подвёл её к небольшой картине в дальнем углу зала. На ней была изображена девушка. Не парадный портрет, а камерная зарисовка: девушка сидела на траве, обхватив колени руками, и смотрела куда-то вдаль. В её позе было что-то трогательное и беззащитное. Русые волосы, выбившиеся из косы, лёгкий сарафан, босые ноги.

Элла замерла. Девушка на картине была похожа на неё. Не точная копия, но... что-то неуловимое в повороте головы, в линии плеч, в этом взгляде — мечтательном и немного грустном.