Галопом за счастьем

— Алан, я...

— Я понимаю ваши сомнения, — перебил он. — И я не тороплю. Если вы не готовы — я приму это. Но я хочу, чтобы вы знали: я никогда не встречал женщину, ради которой был бы готов ждать. Ради вас — готов. И хочу просто провести время с вами. Без продолжения.

И это стало решающим доводом. Не цветы, не платья, не бриллианты. А эти слова: «ради вас — готов. Просто время. Без продолжения».

— Хорошо, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я поеду.

___

Шале оказалось именно таким, каким она его представляла: огромный деревянный дом на склоне горы, с панорамными окнами, за которыми простиралась долина, укрытая пушистым одеялом снега. Внутри пахло деревом и хвоей, в огромном камине потрескивали дрова, на полу лежали мягкие ковры, в которые хотелось зарыться босыми ногами. Никакой прислуги — только они вдвоём.

Алан в этом месте был другим. Не холодным аристократом, не расчётливым бизнесменом, а просто мужчиной, который наслаждается покоем. Он сам приготовил ужин — простое, но изысканное блюдо из форели и овощей, — и они сидели у камина, пили белое вино и говорили, говорили, говорили.

Он рассказывал о своём детстве: об отце, который всегда был слишком занят, о матери, которая умерла, когда ему было пятнадцать, об одиночестве, которое он привык считать нормой. Элла слушала, и лёд в её сердце понемногу таял. Она видела перед собой не холодного хищника, каким его выставляла Марго, а человека — сложного, раненого, но настоящего.

— Я никогда никому этого не рассказывал, — признался Алан, глядя в огонь. — С вами... с вами почему-то хочется.

___

Ночью, когда вино было допито, а дрова в камине прогорели до мерцающих рубиновых углей, Алан подошёл к ней. В комнате было тепло, почти жарко, и Элла сидела на мягком ворсистом ковре, подобрав под себя ноги, глядя на угасающий огонь. Она слышала его шаги — мягкие, уверенные, — и сердце забилось чаще.

Он опустился рядом с ней, взял её руку в свою. Его ладонь была тёплой и сухой, а прикосновение — удивительно бережным для мужчины, который привык повелевать. Элла подняла глаза и встретилась с его взглядом. В серых глазах Алана, обычно холодных, как зимнее небо, сейчас плясали отблески огня, и в них было что-то, чего она раньше не видела. Уязвимость. Настоящая, живая, неприкрытая.

— Элла, — произнёс он, и её имя прозвучало в его устах как молитва. — Я хочу, чтобы ты знала: я не играю. Не охочусь. Не пытаюсь завоевать трофей. Ты — не трофей. Ты... Ты просто ты. И я хочу быть с тобой.

Она смотрела в его глаза и чувствовала, как внутри, где-то глубоко-глубоко, ослабевает последняя ниточка сопротивления. Она больше не думала о Марго, о её истерике в «Империале», о предупреждениях, которые звенели в ушах ещё вчера. Сейчас, в этом доме, затерянном среди заснеженных гор, всё это казалось далёким и неважным. Важным было только одно: он здесь, он смотрит на неё так, будто она — единственная женщина на всей планете, и она хочет ему верить.

Она не ответила словами. Вместо этого она подалась к нему вперёд, чуть ближе. И Алан её поцеловал, а она ему сразу ответила.

Это был не робкий поцелуй. Не тот, каким целуют на первом свидании, проверяя, не оттолкнут ли. Это был поцелуй-приглашение, поцелуй-согласие, поцелуй, в который она вложила всё, что боялась сказать вслух. Их губы были мягкими и тёплыми, с лёгким привкусом вина.

Его руки скользнули вверх по её плечам, зарылись в распущенные волосы. Он целовал её медленно, со сдержанной, почти мучительной нежностью, словно боялся спугнуть, словно она была драгоценной фарфоровой статуэткой, которая может разбиться от одного неловкого движения. Но Элла не хотела, чтобы с ней обращались как с фарфором. Она хотела чувствовать. Хотела, чтобы он позволил себе быть настоящим.

Она потянула его за ворот рубашки, притягивая ближе, и её пальцы легли на его шею, туда, где под кожей бился пульс — частый, горячий, живой. Алан застонал, едва слышно, и этот звук, сорвавшийся с его губ, стал для неё лучшим признанием, чем любые слова.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, отрываясь от её губ и касаясь лбом её лба. — С первого дня. С первой секунды, когда я увидел тебя там, у манежа. Ты стояла, вцепившись в забор, и смотрела на Адониса, а я смотрел на тебя и думал: «Вот оно».

— Что «оно»? — спросила она, задыхаясь.

— То, чего я не искал, но нашёл.

Он опустил её на ковёр и на мгновение замер, просто глядя на неё. Элла лежала перед ним, раскинув волосы, раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами, и в её глазах читалось и желание, и лёгкий испуг, и безграничное доверие.

— Ты прекрасна, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты это знала. Не потому, что я так говорю. А потому, что это правда.

Он начал раздевать её медленно, мучительно медленно, словно разворачивал самую драгоценную обёртку в своей жизни. Сначала платье — тонкий шёлк соскользнул с плеч и лёг к её ногам лужицей лунного света. Потом кружевное бельё, которое он снимал с трепетом, касаясь пальцами каждого сантиметра обнажающейся кожи. Его губы следовали за пальцами: запястье, локтевой сгиб, ключица, впадинка у основания шеи, где бился её пульс — такой же частый, как у него. Элла выгибалась навстречу его прикосновениям, и каждый поцелуй отзывался в ней горячей волной, которая прокатывалась от макушки до кончиков пальцев.

Она тоже хотела касаться его. Стянула с него рубашку, провела ладонями по его плечам, по спине, чувствуя, как перекатываются мышцы под гладкой, горячей кожей. Алан не был таким массивным, как Матвей — в нём была другая сила, жилистая, точёная, как у хищника, который никогда не делает лишних движений. Но сейчас, под её пальцами, эта сила дрожала. Он тоже был уязвим. Он тоже хотел.

Когда он вошёл в неё, Элла ахнула. Не от боли — от полноты ощущения, от того, как точно, как совершенно они подошли друг другу. Алан двигался медленно, но глубоко, и каждое движение отдавалось в ней волной наслаждения, которая нарастала, накатывала, затапливала всё сознание. Он шептал что-то ей на ухо — то ли её имя, то ли какие-то слова, которых она не могла разобрать, но которые были самыми правильными словами на свете. Она обхватила его ногами, притягивая ещё ближе, ещё глубже, и мир за окном — снег, горы, звёзды — исчез, растворился, оставив только их двоих.

Она достигла пика первой — и это было похоже на взрыв света за закрытыми веками, на падение в бездну, из которой нет возврата. Она вскрикнула, вцепившись в его плечи, и Алан, услышав этот звук, позволил себе отпустить контроль и сделал это в неё. Он застонал, зарылся лицом в её волосы, и она почувствовала, как его тело содрогнулось, прижимаясь к ней так тесно, словно они хотели врасти друг в друга.

Потом они долго лежали в тишине, нарушаемой только потрескиванием дров в камине. Голова Эллы покоилась на его груди, и она слушала, как постепенно успокаивается его сердце: от бешеного галопа — к ровному, глубокому ритму. Его рука лениво гладила её по волосам, перебирая пряди, и в этом простом, почти неосознанном движении было столько нежности, что у неё защипало в носу.

— О чём ты думаешь? — спросил он тихо, и его голос завибрировал у неё под щекой.

— О том, что мне страшно, — честно ответила она.

— Чего ты боишься?

— Что это сон. Что я проснусь, и ничего этого не было. Или что было — а потом закончится.

Алан чуть приподнялся на локте и заглянул ей в лицо. В отблесках камина его серые глаза казались тёплыми, почти медовыми.

— Я не могу обещать тебе, что всё будет просто, — сказал он серьёзно. — Я сложный человек. Со мной трудно. Но я могу обещать тебе одну вещь: я никогда не причиню тебе боль намеренно. Никогда не солгу. И никогда не сделаю с тобой того, что сделал с другими. Ты — не «другая». Ты — та самая.

Она не знала, правда ли это. Не знала, можно ли ему верить. Но в эту минуту, в этом доме, укрытом снегом, она хотела верить. И она закрыла глаза, прижалась к нему крепче и позволила себе заснуть в его объятиях.

___

Утро пришло тихо, на мягких лапах, как приходит зима. Элла проснулась от того, что солнечный свет, отражённый от снега за окном, заливал комнату золотом. Несколько секунд она не могла понять, где находится. Потом память вернулась — горячей волной, вместе с ощущением лёгкой, приятной усталости в теле и с запахом его кожи.

Самого Алана рядом не было, но из кухни доносился аромат свежесваренного кофе и звук — он что-то тихо напевал, кажется, какой-то старый джазовый мотив. Элла потянулась, улыбнулась сама себе и на мгновение позволила себе просто побыть счастливой.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, как посмотрит в глаза Матвею, когда вернётся. Не знала, что скрывает от неё судьба и какие тайны ещё не раскрыты. Но сейчас, в это тихое снежное утро, она чувствовала себя женщиной, которая сделала выбор. И этот выбор был — Алан.

Или ей только так казалось?

___

Прошло три дня с тех пор, как Виктор Романович Раевский-старший впервые переступил порог клуба «Грация». Три дня, в течение которых Марго не находила себе места. Она то и дело касалась пальцами экрана телефона, перечитывая его сообщения — короткие, по-мужски скупые на слова, но такие... интригующие.

«Маргарита, я не перестаю думать о нашем ужине. Это было лучшее завершение вечера за последние несколько лет. Надеюсь, вы не сочли меня навязчивым?»

«Сегодня проезжал мимо цветочного магазина и поймал себя на мысли, что гадаю: какие цветы вы любите? Глупо, правда? В моём возрасте и гадать о цветах...»

«Если я приглашу вас на ужин ещё раз — вы согласитесь? Я, конечно, умею ждать, Маргарита. Но, признаться, с каждым годом это умение даётся мне всё труднее»

Она перечитывала эти сообщения снова и снова, чувствуя странное, давно забытое тепло где-то в груди. Алан никогда ей такого не писал. Алан вообще редко писал — он звонил, когда ему было удобно, назначал встречи, когда у него было время, и исчезал, когда интерес угасал. А его отец... Его отец, оказывается, умел ухаживать. По-старомодному, неторопливо, с тем особенным достоинством, которое свойственно мужчинам, знающим цену и себе, и женщине.

Марго поймала себя на мысли, что ждёт этих сообщений. Что проверяет телефон чаще обычного. Что, выбирая наряд для очередного рабочего дня, задумывается: а вдруг он сегодня заедет в клуб?

И когда в четверг вечером, когда она уже собиралась уходить домой, на экране высветилось: «Виктор Романович», сердце пропустило удар.

— Маргарита, добрый вечер, — его голос в трубке звучал глубже, чем она помнила, и от этого звука по спине пробежали мурашки. — Я знаю, что уже поздно, и вы, вероятно, устали. Но я взял на себя смелость заказать столик в «Ла Фениче». Говорят, там лучший вид на ночной город. Вы не составите мне компанию?

— Я... — она замялась, чувствуя, как внутри борются два чувства: осторожность и любопытство. Осторожность говорила: «Он отец твоего бывшего. Это странно. Это неправильно». А любопытство шептало: «Алан тебя выбросил. Алан тебя унизил. Почему ты должна думать о том, что правильно, а что нет?»

— Маргарита? — в его голосе послышалась лёгкая, едва уловимая улыбка.

— Заезжайте за мной через час, — выпалила она раньше, чем осторожность успела её остановить. — Я буду готова.

— Я в предвкушении, — ответил он и отключился.

Час пролетел как одно мгновение. Марго металась по своей гардеробной, перебирая платья одно за другим. Слишком откровенное? Нет, не то — с ним не нужно вульгарности, он не из тех мужчин, которые ведутся на голое тело. Слишком строгое? Тоже нет — она не на деловую встречу идёт. В итоге она выбрала платье цвета тёмного изумруда — с длинным рукавом, но с вырезом на спине, который открывал ровно столько, чтобы разжечь воображение, но не показать всё сразу. Волосы она уложила в мягкие волны, макияж сделала чуть ярче обычного. Из зеркала на неё смотрела женщина, которая знает себе цену. Женщина, которую Алан когда-то имел счастье потерять.

Виктор Романович ждал её в холле ресторана. При виде Марго он поднялся и на мгновение замер — и это мгновение, эта секундная пауза, в течение которой он просто смотрел на неё, сказала ей больше, чем любые комплименты.

— Маргарита, — он взял её за руку и поднёс к губам. — Я знал, что вы красивы. Но сегодня вы превзошли все мои ожидания.

— Вы слишком добры, — она улыбнулась, чувствуя, как от его прикосновения по коже разливается тепло.

— Я не добр, — он покачал головой. — Я честен. Это разные вещи.

Ресторан «Ла Фениче» и правда был великолепен. Они сидели у окна, за которым раскинулся ночной город — россыпь огней до самого горизонта, — и Виктор Романович рассказывал о своих путешествиях. Он объездил полмира: был в Африке, в Южной Америке, в Австралии, но больше всего, по его словам, любил маленькие европейские городки, где можно сидеть в уличном кафе, пить местное вино и смотреть, как течёт жизнь.

— Я редко кому это говорю, — признался он, когда подали горячее. — Обычно люди хотят слышать о бизнесе, о деньгах, о том, как я всего добился. А мне скучно об этом говорить. Гораздо интереснее — о том, ради чего стоит жить.

— И ради чего же? — спросила Марго, делая глоток вина.

— Ради таких вечеров, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Ради красивого вина и красивой женщины напротив. Ради тишины, которую не нужно заполнять пустыми словами. Я слишком поздно это понял, Маргарита. Слишком много времени потратил на то, что казалось важным, и слишком мало — на то, что было важным на самом деле.

— О чём вы жалеете? — спросила она тихо.

Он помолчал, глядя в окно, и в его профиле, подсвеченном огнями города, проступила какая-то новая, ранее скрытая горечь.

— О многом, — сказал он наконец. — О том, что не уберёг свою жену. Она умерла, когда Алан был ещё подростком, и я не смог быть рядом — был в какой-то очередной деловой поездке. О том, что... что когда-то очень давно я встретил женщину, которая, возможно, была любовью всей моей жизни, но я не сумел её удержать.

Марго замерла. Она знала эту историю. Знала, что у Виктора Романовича был роман на стороне, что от этого романа родился ребёнок. Но сейчас, слушая его, она впервые подумала: а что, если он действительно любил? Что, если это не было просто интрижкой, и он сам страдал не меньше той женщины?

— Вы так и не пытались её найти? — спросила она осторожно.

— Она не хочет меня видеть, — он покачал головой. — И я её понимаю. Я причинил ей слишком много боли. Иногда, Маргарита, мы разрушаем то, что любим, просто потому, что не умеем иначе. А потом живём с этим всю оставшуюся жизнь.

В его словах было столько тихой, сдержанной печали, что Марго вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она столько лет винила во всех своих бедах мужчин: Алана, который её использовал и выбросил, других, которые были до него. Но сейчас, глядя на этого седого, всё ещё красивого мужчину, который признавался в своих ошибках без попытки оправдаться, она впервые подумала: а что, если и она в чём-то виновата? Что, если её привычка цепляться, требовать, устраивать сцены — это не страсть, а страх? Страх остаться одной, никому не нужной?

— Вы загрустили, — заметил Виктор Романович, накрывая её ладонь своей. Его прикосновение было сухим и тёплым, как тогда, в первый день. — Я не хотел. Простите старика за мрачные мысли.

— Вы не старик, — улыбнулась она. — И вам не за что просить прощения. Мне... мне просто непривычно. Никто никогда не говорил со мной так откровенно.

— Значит, вам попадались не те мужчины, — он улыбнулся в ответ, и в его серых глазах, таких похожих на глаза Алана, заплясали искорки. — Маргарита, я хочу быть с вами честным до конца. Вы мне нравитесь. Очень. И я знаю, что вы были с моим сыном.

Она вздрогнула, но он мягко сжал её руку, не давая отдёрнуть.

— Не пугайтесь. Я не осуждаю вас и не осуждаю его. Жизнь сложна, и отношения — самая сложная её часть. Но я хочу, чтобы вы знали: если вы согласитесь дать мне шанс, я не буду думать о прошлом. Для меня вы — это вы. Здесь и сейчас. Этого достаточно.

Марго смотрела на него и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от обиды. Не от злости. От чего-то другого — от чувства, которое она почти забыла. От ощущения, что её видят. По-настоящему видят — не как функцию, не как красивую картинку, не как временное развлечение, а как женщину, у которой есть душа.

— Я согласна, — прошептала она. — Дать вам шанс.

Он поднёс её руку к губам и поцеловал — на этот раз не в тыльную сторону ладони, а в запястье, туда, где под тонкой кожей бился пульс. Марго замерла, чувствуя, как от этого поцелуя по всему телу разливается предательский жар.

— Тогда позвольте мне пригласить вас на танец, — сказал он, кивая в сторону небольшой танцевальной площадки, где уже кружились несколько пар. — Я, может быть, не так хорош в танцах, как в бизнесе, но обещаю не отдавить вам ноги.

Они танцевали под медленную, тягучую мелодию, и его рука лежала на её талии уверенно и бережно. Марго чувствовала тепло его тела сквозь ткань пиджака, слышала его дыхание у своего виска, и мир за пределами танцпола переставал существовать. Не было ни Алана, ни обиды, ни страха. Были только эти серые глаза, этот низкий голос и это странное, пьянящее чувство, что жизнь может начаться заново в любой момент.

После ресторана он провожал её до машины. Они стояли у открытой дверцы, и Марго вдруг поймала себя на мысли, что не хочет уходить. Что хочет, чтобы этот вечер длился вечно.

— Я позвоню вам завтра, — сказал Виктор Романович, заглядывая ей в глаза. — Если вы не против.

— Звоните, — ответила она и, поколебавшись секунду, подалась вперёд и поцеловала его в щёку. — Спасибо за этот вечер.

Он улыбнулся — той самой мальчишеской улыбкой, которая так поразила её в первый день, — и помог ей сесть. Когда машина тронулась, Марго оглянулась. Виктор Романович стоял на тротуаре, засунув руки в карманы, и смотрел ей вслед. В свете фонарей его серебристые виски отливали серебром.

Она прижала ладонь к груди, туда, где всё ещё быстро билось сердце, и впервые за долгое, очень долгое время улыбнулась не потому, что надо, а потому, что хотелось.

Глава 4

А тем временем в клубе «Грация» Матвей, сам того не зная, оказался втянут в совсем другую историю. В этот самый вечер, когда Марго танцевала с Виктором Романовичем, а Элла засыпала в шале в объятиях Алана, Матвей задержался в конюшне допоздна.

— Ну что ты, девочка, что ты? У нас тепло, сено и яблоки есть для тебя. Всё хорошо.

И тут в конюшню вошла молодая женщина. На вид — чуть за тридцать, в простой одежде. В руках она держала поводок, на котором сидела маленькая, дрожащая такса с перепуганными глазами.

— Простите, — сказала женщина, оглядываясь по сторонам. — Я знаю, что уже поздно, но мне сказали, что здесь можно найти ветеринара. Моя собака... ей плохо.

Матвей оглянулся. В такое время в клубе не было никого, кроме него.

— Ветеринар уже ушёл, — сказал он мягко. — Но я могу попробовать помочь. Что случилось?

— Она съела что-то на улице и теперь скулит, — женщина чуть не плакала. — Я боюсь, что это отрава. В нашем районе кто-то разбрасывает...

— Дайте-ка, — Матвей осторожно взял собаку на руки. Такса, дрожа, прижалась к его груди, и он почувствовал, как быстро колотится её маленькое сердце. — Я не врач, но я знаю одну женщину, которая может помочь. Я ей прямо сейчас позвоню.

Он достал телефон и набрал Эллу.

Гудок. Второй. Третий.

— Абонент временно недоступен, — сообщил механический голос.

Матвей нахмурился. Элла обычно всегда отвечала. Он набрал ещё раз — тот же результат.

— Странно, — пробормотал он, не зная, что в этот самый момент телефон Эллы лежал на тумбочке в шале, выключенный за ненадобностью, а сама она спала в объятиях Алана.

— Что же делать? — женщина смотрела на него с надеждой.

— Я знаю круглосуточную ветклинику в городе, — решительно сказал Матвей, возвращая ей таксу. — Записывайте адрес. Поезжайте туда, скажете, что от Матвея из «Грации». Там работают хорошие ребята, они помогут.

Женщина рассыпалась в благодарностях и ушла, а Матвей остался стоять в опустевшей конюшне, глядя на экран телефона. Что-то неприятно кольнуло в груди. Не ревность — он не имел на неё права, они не были парой. Но... тревога. Предчувствие.

— Где же ты, хомячий доктор? — пробормотал он, убирая телефон в карман. — И что с тобой происходит?

___

Августовское утро в клубе «Грация» выдалось тёплым и ясным. Солнце только-только поднялось над кронами старых лип, окаймлявших территорию, и его лучи, ещё не жаркие, а ласковые, золотили манеж и конюшни. В воздухе пахло свежескошенной травой, разогретой за день землёй и лошадьми — тем особым, ни с чем не сравнимым запахом, который Марго любила с детства.

Она стояла у входа в конюшню, в бежевых бриджах и лёгкой белой блузке с закатанными до локтя рукавами, и ждала. Сердце билось чаще обычного — она сама не ожидала от себя такого волнения. Марго, которая привыкла к мужскому вниманию как к чему-то само собой разумеющемуся, Марго, которая никогда не теряла самообладания, сейчас чувствовала себя почти девчонкой перед первым свиданием.

Чёрный автомобиль Виктора Романовича показался на подъездной дорожке ровно в десять, как они и договаривались. Он вышел из машины, и Марго отметила, что выглядит он сегодня иначе. Не в деловом костюме, как в прошлые разы, а в светлых бриджах для верховой езды и в простой, но дорогой рубашке-поло. Одежда сидела на нём идеально, подчёркивая подтянутую, сухощавую фигуру — было видно, что спорт в его жизни присутствует регулярно. На серебристых висках блестели капельки утренней росы — или он специально заехал освежиться перед встречей?

— Маргарита, — он улыбнулся той самой мальчишеской улыбкой, которая с каждым разом нравилась ей всё больше. — Вы сегодня ещё прекраснее, чем обычно. Верховая езда вам к лицу.

— Вы ещё не видели меня в седле, — она улыбнулась в ответ. — Может, я там совсем не прекрасна, а ужасна.

— Почему-то я в этом сомневаюсь.

В конюшне их уже ждали две осёдланные лошади: Марго выбрала для себя свою любимицу — гнедую кобылу по имени Искра, с кротким нравом и мягким шагом, а для Виктора Романовича — рослого серого мерина по кличке Граф. Граф был конём с характером: спокойным, но требующим к себе уважения. Марго специально выбрала его — ей хотелось посмотреть, как Виктор справится. Мужчина всегда раскрывается в общении с лошадью: либо он уважает чужую силу, либо пытается её подчинить.

Виктор подошёл к Графу не спеша. Сначала дал коню обнюхать свою ладонь, потом осторожно, но уверенно взял поводья, что-то тихо сказал — Марго не расслышала, что именно, — и конь, поколебавшись мгновение, доверчиво ткнулся мордой в его плечо.

— У вас дар, — заметила Марго, наблюдая за этой сценой. — Обычно Граф не так быстро принимает новых людей.

— Я просто люблю лошадей, — пожал плечами Виктор. — И стараюсь не забывать, что они чувствуют людей гораздо лучше, чем люди чувствуют друг друга.

Они выехали за территорию клуба. Марго показывала дорогу: она знала эти места как свои пять пальцев, каждую тропинку, каждый изгиб лесной дороги. Сначала они ехали шагом, бок о бок, и говорили — обо всём и ни о чём. О лошадях, о путешествиях, о книгах. Оказалось, Виктор читал тех же авторов, что и она: любил Ремарка, зачитывался Цвейгом, а в молодости, по его собственному признанию, «проглотил всего Джека Лондона и заболел Севером на всю жизнь, хотя на Север так и не съездил».

Марго слушала и чувствовала, как с каждой минутой уходит напряжение, которое она сама себе придумала. С ним было легко. Не нужно было играть роль — холодной красавицы, язвительной стервы, недоступной королевы. Можно было просто быть собой. Смеяться, когда смешно. Молчать, когда хочется помолчать. И это молчание не было неловким — оно было тёплым, как августовское утро.

— Знаете, чего мне не хватало все эти годы? — спросил вдруг Виктор, когда они выехали на открытый луг и перешли на лёгкий галоп.

— Чего? — Марго повернулась к нему, и ветер бросил ей в лицо прядь волос.

— Вот этого, — он обвёл рукой пространство вокруг: луг, лес, небо, солнце. — Простоты. Обычной человеческой простоты. Бизнес, переговоры, миллионы — это всё приедается. А вот это — никогда.

Он вдруг пришпорил Графа и пустил его в галоп. Настоящий, быстрый, с ветром в ушах и с дробным перестуком копыт по мягкой земле. Марго на мгновение замерла, а потом, сама не ожидая от себя такого, пришпорила Искру и помчалась за ним.

Они скакали наперегонки, как дети, забыв о возрасте, о статусе, о прошлом, которое у каждого из них было своё и непростое. Виктор сидел в седле великолепно — сразу было видно многолетнюю выучку, — и сейчас, в этом стремительном движении, он не выглядел на свои шестьдесят. Он выглядел как мужчина в расцвете сил, живой, сильный, полный азарта.