Горбун и идиот

За эти дни Гримо наблюдал за ним с профессиональным интересом. Тибо был хорош — действительно хорош. Он не делал ничего открыто подозрительного. Он просто... интересовался.

— Гийом, мальчик мой, а как у тебя с деньгами? Хватает ли на содержание поместья?

— А есть ли у тебя, Гийом, завещание? На случай, если боги призовут тебя к себе раньше времени? Ведь война — дело опасное...

— Скажи, Гийом, ты не думал о выгодной женитьбе? Я знаю одну вдову... нет? А напрасно, она богата и... ну, не совсем уродлива...

Каждый вопрос был как зонд, который прощупывал почву. Гримо узнавал эту технику — он сам использовал её в прошлой жизни, когда готовил ликвидацию. Сначала собери информацию. Потом найди слабое место. Потом ударь.

На третью ночь Гримо решил действовать.

Он дождался, пока весь замок уснёт. Дождался, пока храп Гийома достигнет промышленной мощности (это служило отличным звуковым прикрытием для любой операции). И выскользнул из своего чулана.

Тибо занимал гостевую комнату на втором этаже — лучшую после хозяйских покоев. Гримо двигался по коридору бесшумно, привычно ставя стопы с пятки на носок, огибая скрипящие доски, которые он за эту неделю изучил и нанёс на свою мысленную карту. Горб мешал, тянул назад, но Гримо компенсировал это, двигаясь низко, почти на четвереньках — в темноте средневекового замка маленький силуэт был практически невидим.

Дверь комнаты Тибо была закрыта, но не заперта — замки в поместье Бомон существовали скорее как элемент декора, чем как средство защиты. Гримо осторожно толкнул дверь и проскользнул внутрь.

Тибо спал. Его сумка — кожаная, дорогая, с медными застёжками — стояла у кровати. Гримо опустился на колени и начал работать.

Руки помнили. Даже эти кривые, маленькие руки помнили, как обыскивать вещи, не оставляя следов. Он перебрал содержимое сумки быстро и аккуратно: смена одежды, кошель с монетами (Гримо пересчитал — семнадцать серебряных денье, для младшего брата без земли это подозрительно много), бритва, кусок воска...

И письма.

Три пергамента, свёрнутые в трубки и перевязанные красной нитью. Гримо развернул первый, поднёс к лунному свету из окна и начал читать.

Чтение давалось тяжело. Язык был старофранцузским, корявым и полным сокращений. Но суть Гримо уловил быстро — его мозг был натренирован вычленять ключевую информацию из любого текста, на любом языке.

Первое письмо: От некоего «G. de V.» к Тибо. Обещание земель и титула в обмен на «содействие в решении вопроса с поместьем Бомон». G. de V. — Гримо не сомневался — Герцог де Вальмор.

Второе: От Тибо к «G. de V.». Тибо сообщает, что «мальчик глуп как пробка, матушка стара и больна, завещания нет, документы на землю хранятся в сундуке в подвале донжона».

Третье: Снова от Вальмора. Инструкции. «Добейся опеки над племянником. Признай его недееспособным. Документы на землю — мне. Получишь треть доходов и баронский титул».

Гримо перечитал каждое письмо дважды. Потом аккуратно свернул их обратно, перевязал красной нитью в том же порядке и положил в сумку. Ничего не тронуто, ничего не пропало.

Он выскользнул из комнаты и вернулся в свой чулан. Дьявол-кот лежал на его тюфяке и смотрел на него одним горящим глазом.

— Ну что, партнёр, — Гримо сел рядом, почесывая кота за ухом. — У нас проблемы. Дядюшка работает на герцога. Классическая схема: вербовка родственника, подрыв изнутри, захват активов. Я видел такое в Москве девяностых — только там вместо пергаментов были факсы, а вместо баронских титулов — акции «Газпрома».

Дьявол мурлыкнул. Гримо принял это за одобрение.

— План действий. Вариант первый: убить Тибо. Просто, эффективно, но вызовет вопросы. Вариант второй: разоблачить его перед Агнессой. Рискованно — она может не поверить горбуну. Вариант третий: стравить Тибо с Жерве и позволить им уничтожить друг друга. Классический приём. Дёшево, элегантно, никаких улик.

Он выбрал третий.

Следующие три дня Гримо работал как часовщик, настраивая механизм интриги с ювелирной точностью.

Шаг первый: Он подбросил управляющему Жерве записку, написанную корявым почерком (левой рукой, чтобы не было похоже на почерк настоящего Гримо, хотя кто бы стал сравнивать — горбуны не умеют писать, это «общеизвестный факт»). В записке говорилось: «Тибо знает о твоих делишках с двойным налогом. Он хочет рассказать Агнессе, чтобы занять твоё место».

Жерве прочитал записку, побледнел и немедленно начал нервничать. Гримо видел это с расстояния — у управляющего задёргался глаз, и он стал прятать свои «тайные» книги с двойной бухгалтерией в новое место (под половицу в амбаре, которую Гримо, разумеется, тоже отметил на своей мысленной карте).

Шаг второй: Гримо подошёл к Тибо во дворе, кланяясь и шаркая ногой — полный набор подобострастия, рассчитанный на то, чтобы выглядеть максимально безобидным и жалким.

— Господин Тибо, простите ничтожного, — прошепелявил он, добавив в голос максимум заискивания. — Я… я просто хотел предупредить вас. Управляющий Жерве… он говорил обо мне ужасные вещи. Что я — бесово отродье. Но он также говорил… — Гримо понизил голос до едва слышного шёпота, — что вы, мол, приехали не просто так. Что вы хотите забрать поместье. Он сказал, что напишет мадам Агнессе письмо с обвинениями против вас.

Лицо Тибо не изменилось. Он был хорош — годы интриг научили его контролировать эмоции. Но зрачки расширились на долю секунды, и кончики пальцев побелели — он сжал руки.

— Спасибо, горбун, — сказал Тибо ровным голосом. — Я… ценю твою преданность.

— Я служу семье Бомон, господин, — Гримо поклонился и ушёл, пряча усмешку.

«Спусковой крючок нажат. Теперь ждём».

Ждать пришлось недолго. Тибо, привыкший действовать на опережение, в ту же ночь тайно встретился с Жерве в конюшне. Гримо, разумеется, был там — спрятался на сеновале, откуда был виден весь первый этаж. Его горб болел от неудобной позы, солома кололась сквозь рубаху, а рядом сопел Дьявол, который увязался за ним с упорством, достойным лучшего применения.

Разговор внизу был коротким и злым.

— Жерве, — голос Тибо был холоден. — Мне стало известно, что ты планируешь… определённые действия против меня. Я настоятельно рекомендую тебе пересмотреть свою позицию.

— Я? Против вас? — Жерве захлебнулся воздухом. — Это ложь! Кто вам такое сказал? Я верно служу семье Бомон уже пятнадцать лет!

— Верно служишь? — Тибо наклонился ближе. — А двойные книги? Думаешь, я не знаю?

Жерве замер. Потом его лицо исказилось — от страха до ярости прошла одна секунда.

— А я знаю о ваших письмах, господин Тибо. Знаю, кому вы пишете. И зачем вы приехали. Если мадам Агнесса узнает…

— Если ты откроешь рот, Жерве, ты будешь висеть на этих вот стропилах к утру.

— А если вы тронете меня, я расскажу всё!

Они стояли друг напротив друга, как два пса, оскаливших зубы, — каждый готов вцепиться, каждый боится. Идеальный пат. Именно то, что Гримо и планировал.

Но дальше случилось то, чего Гримо не предвидел.

Жерве, объятый паникой, действовал на голых нервах. Вместо того чтобы играть в долгую, он решил «обезопаситься» немедленно. В ту же ночь, пока Тибо спал, управляющий залез в подвал, вскрыл сундук с документами и забрал грамоты на владение землёй. Его план был прост и безнадёжно глуп: бежать, прихватив документы и свою «чёрную кассу», и продать всё это тому, кто больше заплатит.

Гримо узнал об этом, потому что не спал. Он слышал, как скрипнула дверь подвала. Слышал шаги — торопливые, нервные, неаккуратные. И он слышал, как Жерве пробирался к чёрному ходу через кухню, где на столе лежал мешок с его «накоплениями».

Гримо перехватил его у выхода. Просто встал в дверном проёме — маленький, кривой, с горящим от свечи лицом, которое в полутьме выглядело как маска из фильма ужасов.

— Далеко собрался, Жерве? — тихо спросил он.

Управляющий отшатнулся. В его руках был мешок, под мышкой — свиток пергамента.

— Ты! Какого чёрта! Пошёл вон, урод!

— Жерве, — Гримо не двинулся с места. — Положи документы на стол. Положи мешок. Вернись в свою комнату. И завтра утром ты уйдёшь из поместья — тихо, без скандала, без документов, и с тем золотом, которое ты уже спрятал в амбаре под третьей половицей справа.

Жерве разинул рот.

— Откуда ты…

— Я знаю всё, Жерве. Я — горбун. Я невидимый. Я слышу каждый шёпот в этом замке. Каждый скрип, каждый шаг, каждый вздох. Ты можешь попытаться оттолкнуть меня — я маленький, ты меня легко свалишь. Но через секунду после того, как ты переступишь этот порог, я закричу. И прибежит мой хозяин. Пьяный, злой, с мечом. Он не будет спрашивать, что ты несёшь и зачем. Он просто рубанёт. Потому что он так решает все проблемы.

Жерве стоял, тяжело дыша. Его глаза метались между горбуном и дверью.

— А если ты побежишь, — продолжал Гримо, — я найду тебя. Не сегодня, не завтра. Но найду. И тебе не понравится то, что будет дальше. Поверь мне, Жерве. Я не угрожаю. Я констатирую факт.

Пауза. Длинная, тяжёлая пауза, в которой было слышно, как за стеной ворочается во сне Бертран и где-то далеко воет собака.

Жерве положил документы на стол. Положил мешок. Посмотрел на Гримо последним, полным ненависти и страха взглядом.

— Ты не простой горбун, — прошептал он.

— Нет, — согласился Гримо. — Не простой.

Жерве ушёл.

Утром он исчез из поместья, забрав только свою одежду и золото из-под половицы (Гримо позволил — издержки компромисса). Тибо, обнаружив исчезновение управляющего, запаниковал. Его план держался на двух ногах: документах и человеке внутри. Человек сбежал, документы — Гримо проверил — лежали в сундуке, на месте.

Тибо уехал через два дня, сославшись на «неотложные дела в своём имении». Его улыбка при прощании была натянутой, как кожа на барабане, а глаза — холодными, как зимний ров.

Гийом обнял дядю на прощание и прослезился.

— Бедный дядя Тибо! Он так переживает за меня! Видел, Гримо, как он побледнел перед отъездом? Это от любви!

— Безусловно, милорд. От большой, всепоглощающей, жгучей любви.

«К вашему поместью», — добавил Гримо мысленно.

Вечером того дня Гримо сидел на стене замка, свесив короткие ноги, и смотрел на закат. Солнце садилось за лес, окрашивая небо в цвета, которых не бывает в городах двадцать первого века, — глубокий оранжевый, пурпурный, золотой. Воздух пах скошенным сеном и дымом из кузницы. Где-то внизу мычали коровы, возвращавшиеся с пастбища.

Было почти красиво. Если не считать мух.

Рядом с ним бесшумно возникла Изольда. Она села на стену, подогнув ноги, и некоторое время молчала, глядя на тот же закат.

— Жерве уехал, — сказала она наконец. Не вопрос, не обвинение. Констатация факта.

— Да, госпожа.

— Странно. Он служил здесь пятнадцать лет. И вдруг — уехал.

Гримо промолчал.

— И дядя Тибо уехал. Тоже странно. Он обычно гостит неделями. А тут — два дня и уехал.

— Может, его позвали дела, госпожа.

Изольда повернулась к нему. Её серые глаза были спокойными, но в них горело то самое любопытство — живое, острое, опасное.

— Гримо, ты умеешь читать?

Вопрос ударил, как арбалетный болт. Гримо почувствовал, как по спине (и без того больной) пробежал холодок.

— Нет, госпожа. Я — горбун. Горбуны не умеют читать.

— Странно, — повторила она. — Потому что вчера я видела, как ты стоял перед объявлением шерифа на рыночной площади и двигал губами. Неграмотные люди не двигают губами, когда смотрят на текст.

«Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Прокол. Непростительный, дилетантский прокол».

Гримо натянул на лицо самую дебильную из своих масок — ту, при которой его левый глаз уезжал к виску, рот кривился, а выражение лица становилось настолько бессмысленным, что самый подозрительный инквизитор решил бы: этот парень не способен даже считать до трёх, не говоря уже о чтении.

— Я жевал сухарь, госпожа. Он был очень чёрствый. Мои губы двигались от жевания, а не от чтения. Я даже буквы не знаю. Вот эта штука, — он нарисовал в воздухе букву «А», — для меня как... как следы от куриных лапок. Ничего не понимаю.

Изольда смотрела на него долго. Очень долго. Потом едва заметно качнула головой.

— Ты плохой лжец, Гримо.

— Я не лгу, госпожа!

— Ты лжёшь так же, как мой брат воюет — громко, бестолково и с полной уверенностью в своей правоте.

Она встала, отряхнула платье и пошла к лестнице. У двери обернулась.

— Жерве воровал у нас годами. Дядя Тибо приезжал с грамотами, которые пахли чужим воском. Теперь один сбежал, другой уехал. И всё это случилось после того, как мой брат вернулся со своим «новым» горбуном, который «не умеет читать», но смотрит на людей так, будто просвечивает их насквозь.

Пауза.

— Я не знаю, кто ты, Гримо. Но спасибо. За то, что защитил нашу семью. Даже если мой брат этого никогда не узнает.

Она ушла. Звук её шагов растворился в сумерках.

Гримо сидел на стене и смотрел на первые звёзды, которые появлялись в потемневшем небе. Его сердце колотилось так, будто он только что пробежал марш-бросок с полной выкладкой.

«Она знает. Она не знает что именно, но она знает, что я не тот, кем кажусь. Это опасно. Это чертовски опасно».

Он вспомнил её лицо. Веснушки. Серые глаза. Чернильные пятна на пальцах.

«И чертовски прекрасно».

Откуда-то снизу донёсся голос Гийома:

— ГРИМО! ГДЕ МОЙ УЖИН?! И ПОЧЕМУ СВИНЬЯ ОПЯТЬ В ЗАЛЕ?!

Гримо вздохнул, слез со стены и пошёл на работу.

Бывший лучший киллер планеты. Нынешний лучший горбун в провинции.

Так начиналась его новая жизнь.

Глава 6: Путь домой, или Как не сдохнуть от скуки

Прошёл месяц.

Тридцать дней в поместье Бомон — это как тридцать лет в обычном мире, только без интернета, горячей воды и смысла жизни. Гримо вёл свою тихую, невидимую работу, латая дыры в хозяйстве, как полевой хирург латает раны — быстро, грязно и без анестезии.

Финансы были стабилизированы. Без Жерве, который сосал из поместья деньги, как пиявка, доходы и расходы наконец сошлись. Гримо, разумеется, не мог открыто заниматься бухгалтерией — грамотный горбун в тринадцатом веке вызвал бы столько же подозрений, сколько говорящая лошадь. Поэтому он действовал через Изольду.

Это было непросто. Изольда была единственным образованным человеком в поместье (не считая Гримо, который, официально, не умел даже считать до десяти). Она вела хозяйственные книги, составляла списки запасов и контролировала расходы. Гримо «помогал» ей, подбрасывая идеи в форме вопросов, которые звучали достаточно тупо, чтобы не вызвать подозрений.

— Госпожа Изольда, — говорил он, стоя рядом, пока она сидела за столом с пергаментами, — а вот мне подумалось... если мы покупаем соль у торговца Жака за три денье за фунт, а в Мартиньяке она стоит два... может, нам стоит покупать в Мартиньяке? Я слышал об этом на рынке. От другого горбуна. Который тоже не умеет считать.

Изольда поднимала на него свой спокойный серый взгляд, в котором читалось: «Я знаю, что ты врёшь, и ты знаешь, что я знаю». Но вслух она говорила:

— Хорошая мысль, Гримо. Для человека, который не умеет считать.

— Спасибо, госпожа. Иногда мне везёт.

Между ними установилось странное перемирие — Изольда не задавала вопросов о его прошлом, а Гримо не пытался объяснять свои «случайные» идеи, которые за месяц сэкономили поместью больше денег, чем Гийом тратил на вино за полгода.

Впрочем, Гийом о финансах не задумывался. Рыцарь проводил дни в своём обычном режиме: утром — тренировка с мечом (во время которой он чаще попадал по тренировочному чучелу, чем промахивался, что, по его мнению, было признаком «божественного мастерства»), днём — охота (с которой он возвращался либо без добычи, либо с зайцем, убитым его конём, а не им самим), вечером — пьянка у камина под аккомпанемент собственных историй о подвигах, которых не было.

Гримо сидел в своём углу и наблюдал. Это было его главное занятие — наблюдение. В прошлой жизни он мог часами лежать в засаде, не двигаясь, дожидаясь цели. Здесь засада была постоянной, а целью — всё, что происходило вокруг.

Он изучил каждого обитателя поместья. Каждую привычку, каждую слабость, каждый секрет.

Повар Бертран боялся Гримо и исправно кормил его три раза в день. Их отношения можно было назвать «вынужденным союзом» — Бертран продолжал воровать, но в меньших масштабах, а Гримо закрывал на это глаза, получая взамен горячую еду и информацию о том, что происходит на кухне (кухня в средневековом замке — это биржа слухов, нервный центр, где сходятся все нити).

Конюх Жан, глухой старик, оказался неожиданно полезным. Он не слышал слов, но видел всё. Гримо научился общаться с ним жестами — простыми, понятными, эффективными. Жан показывал ему, кто приходил, кто уходил, кто привозил письма. Взамен Гримо приносил ему вино из хозяйских запасов (Гийом всё равно не считал бутылки).

Кухарка Мод была ходячей энциклопедией поместья. Она знала всё обо всех: кто с кем спит, кто кому должен, кто кого ненавидит. Гримо разговорил её за три вечера — достаточно было просто слушать и кивать. Для женщины, которую никто не слушал двадцать лет, внимание горбуна было как глоток воды в пустыне. Она рассказывала ему истории часами, а он фильтровал информацию, выделяя полезное и отбрасывая шелуху.

От Мод он узнал о соседях. О бароне де Клермоне, чьи земли граничили с Бомоном на востоке — старик, скряга, но безобидный. О графине де Монфор на севере — вдова, богатая, с тремя дочерьми на выданье, которых она пыталась сбыть с рук, как залежавшийся товар на ярмарке. И о герцоге де Вальморе на западе — том самом, чьё имя стояло в письмах Тибо.

— Вальмор, — Мод понизила голос и перекрестилась, — это не человек. Это змея в человечьей шкуре. Его отец был честным рыцарем, но сын... сын не похож на отца. Говорят, он отравил двух баронов, которые мешали ему расширить земли. Говорят, у него при дворе есть алхимик, который варит яды из жаб и лунного света. Говорят...

— Мод, — мягко прервал Гримо, — а что не говорят? Что ты сама видела?

— Видела? — Мод задумалась. — Я видела его людей. Они приезжали дважды за последний год. Один раз говорили с Жерве. Второй раз — разговаривали с дядей Тибо. Оба раза — тайно, ночью. Оба раза — уезжали до рассвета.

«Итак, Вальмор работает по поместью давно. Жерве и Тибо — не единственные его инструменты. Вопрос: есть ли ещё кто-то? Кто-то, кого я пока не вычислил?»

Этот вопрос не давал Гримо покоя. Он знал по опыту: если ты видишь двух агентов, ищи третьего. Третий — всегда самый опасный, потому что он — тот, кого ты не ждёшь.

На тридцать второй день случилось событие, которое вырвало Гримо из рутины поместья и напомнило ему, что мир за стенами замка не спит.

Прибыл гонец.

Мальчишка лет четырнадцати, грязный, мокрый (шёл дождь), на кляче, которая выглядела так, будто её украли с живодёрни. Он привёз письмо с королевской печатью.

Гийом вскрыл печать с такой торжественностью, будто открывал сундук с золотом, развернул пергамент, уставился в него и замер.

— Гримо, — позвал он через минуту.

— Да, милорд?

— Прочитай.

— Милорд, я не умею читать.

— Тогда позови Изольду. Нет, подожди. Сначала скажи мне — что здесь нарисовано? Вот этот рисунок? Это... лошадь?

Гримо осторожно заглянул в пергамент. «Рисунок» был королевским гербом — три лилии на синем поле.

— Это королевский герб, милорд.

— Королевский?! — глаза Гийома загорелись, как два маяка в тумане. — Мне пишет КОРОЛЬ?!

— Или кто-то от его имени, милорд. Позвольте, я позову вашу сестру.

Изольда прочитала письмо вслух. Её лицо по мере чтения становилось всё более напряжённым, а голос — всё более ровным (Гримо уже знал: чем ровнее её голос, тем серьёзнее ситуация).

Суть: Королевский двор объявил большой турнир в честь дня рождения наследника. Все рыцари провинции обязаны явиться, продемонстрировать верность короне и, если желают, принять участие в состязаниях. Отсутствие без уважительной причины приравнивается к неповиновению. Неповиновение приравнивается к... ну, к ничему хорошему.

— ТУРНИР! — Гийом подпрыгнул так, что ударился головой о потолочную балку. Шлем спас его от очередного сотрясения, но балка треснула. — Турнир, Гримо! Наконец-то! Я покажу им всем! Я снесу каждого противника, как...

— Как вы снесли Пьера-мясника? — тихо вставил Гримо.

— Именно! — Гийом, разумеется, не уловил иронии. — Боги на моей стороне! Я чувствую это! Мне нужны новые доспехи! И новый конь! И новый плащ! И...

— И деньги, милорд, — холодно перебила Агнесса, появившись в дверях. — Которых у нас нет.

— У нас есть честь!

— Честь не покупает овёс для коней, Гийом. И не оплачивает кузнецу за починку доспехов, которые ты умудрился помять, даже не участвуя в настоящем бою.

Гийом открыл рот, чтобы возразить, но Агнесса подняла руку — жест, который в этом доме означал: «Закрой рот, или я закрою его за тебя».

— Мы поедем, — сказала Агнесса. — Потому что не поехать — значит навлечь на себя гнев короны. Но мы поедем скромно. Ты, Гримо, я и Изольда. Никакой свиты, никакой помпы. Мы — бедные, но гордые. Это произведёт впечатление.

— Но, матушка...

— Гийом. Ты поедешь на турнир. Ты не будешь участвовать в состязаниях. Ты будешь стоять в стороне, выглядеть красиво и молчать. Это единственное, что ты умеешь делать без последствий.

Гийом обиженно засопел, но промолчал. Даже он понимал, что спорить с Агнессой — всё равно что спорить с каменной стеной, только стена не может лишить тебя ужина.

Гримо слушал этот разговор из своего угла и думал. Думал быстро, чётко, по-спецназовски.

Турнир. Королевский двор. Все рыцари провинции. Это значит: там будет Вальмор. Или его люди. Это значит: опасность. Но это также значит: информация. Много информации. Все враги в одном месте — мечта разведчика.

И это также значит: возможности. Если Гийом победит на турнире... нет, это невозможно. Он не может победить. Он не может попасть копьём в стену с пяти шагов. Но если подстроить... если правильно выбрать противников... если применить несколько трюков...

— Милорд, — сказал Гримо вечером, когда они остались одни. — Я думаю, вам стоит участвовать в турнире.

Гийом, который уже успел напиться с горя (мать запретила ему веселье, что для рыцаря равнялось концу света), поднял мутные глаза.

— Правда? Но матушка сказала...

— Ваша матушка — мудрая женщина, милорд. Но она не знает одной вещи. На турнире будут дамы. Много дам. Красивых, богатых, одиноких дам, которые ищут мужа.

Глаза Гийома начали проясняться. Слово «дамы» действовало на него, как нашатырь на обморочного.

— Дамы?

— Дамы, милорд. И не просто дамы — дочери баронов, графов, может быть, даже маркизов. Они будут смотреть на рыцарей. На сильных, красивых рыцарей, которые побеждают в бою. А вы, милорд... вы ведь сильный и красивый.

— Это правда, — Гийом кивнул с полной серьёзностью. — Я очень красивый.

— Представьте: вы выезжаете на арену, солнце сверкает на ваших доспехах, дамы рукоплещут, а вы... вы побеждаете. Одного за другим. Как святой Георгий побеждал дракона.

— Георгий побеждал одного дракона.

— Вы побеждали бы нескольких. Вы — лучше Георгия.

Гийом просиял.

— Гримо! Ты гений! Маленький, уродливый гений! Я буду участвовать! Плевать на матушку! Плевать на деньги! Я покажу им, кто такой Бомон!

«Идиот купился», — подумал Гримо. — «Теперь нужно сделать так, чтобы этот идиот действительно победил. Или хотя бы не умер».

— Но, милорд, — Гримо поднял палец, — для победы нужна подготовка. Серьёзная подготовка. Вы позволите мне... помочь?

— Помочь? Ты? — Гийом расхохотался. — Гримо, ты даже на лошадь залезть не можешь без стремянки! Что ты можешь знать о турнирах?

— Ничего, милорд. Абсолютно ничего. Но я могу молиться за вас. И... может быть... подсказывать мелочи. Боги шепчут мне на ухо, помните?