Горбун и идиот

Гримо бесшумно (насколько позволяло кривое тело) переместился к краю поляны и присел за кустом. Всадники прошли по тропе в двадцати метрах от них, не заметив костра — Гримо специально выбрал место в ложбине, скрытой от дороги. В свете луны он разглядел два силуэта: один крупный, в кольчуге, второй — поменьше, в тёмном плаще. На рукаве крупного тускло блеснул герб, который Гримо не разглядел, но запомнил форму — что-то похожее на птицу.

Всадники проехали мимо и растворились в темноте. Гримо вернулся к костру.

«Патруль? Разведка? Или просто путешественники?» — размышлял он. — «Неважно. Любой, кто передвигается ночью в полных доспехах, не едет на ярмарку за ленточками. Запомним и учтём».

Он просидел до рассвета, подбрасывая ветки в огонь и думая о том, что в этом мире, лишённом спутниковой связи и баз данных, информация — самая ценная валюта. И что он, горбатый карлик, которого никто не замечает, имеет к этой валюте неограниченный доступ.

На второй день пути они увидели поместье.

Замок Бомон стоял на невысоком холме, окружённый рвом, который больше напоминал заросшую канаву. Это был не королевский дворец и даже не баронская крепость — скорее укреплённый дом, обнесённый каменной стеной высотой в два человеческих роста. Квадратная башня-донжон возвышалась над остальными постройками, как кривой зуб над дёснами. Стены были покрыты мхом и трещинами, деревянные надстройки покосились, а над воротами висел герб Бомонов — два скрещённых меча на синем поле, — нарисованный с таким мастерством, будто художника били палкой, пока он работал.

— Дом! — Гийом привстал в стременах, раскинув руки. — Дом, Гримо! Чувствуешь этот запах?

— Чувствую, милорд. Это навоз из вашего свинарника. И, кажется, горелое сено.

— Это запах родины, невежда! Запах земли моих предков!

«Твои предки, судя по запаху, активно удобряли эту землю собственными телами», — подумал Гримо, но вслух промолчал.

Ворота были открыты. Стражи не было — вернее, стражей был одинокий старик с алебардой, который крепко спал, привалившись к стене. Гийом проехал мимо него, даже не заметив. Гримо отметил для себя: «Система безопасности: нулевая. Любой желающий может войти, выйти и вынести всё серебро, если оно тут есть».

Двор был маленьким и грязным. Куры бродили среди луж, свинья с поросятами расположилась прямо у входа в донжон, а из кузницы в дальнем углу доносился ритмичный звон молота. Несколько слуг — все одинаково грязные и одинаково настороженные — подняли головы при виде хозяина.

— Де Бомон вернулся! — крикнул кто-то, и по двору прокатилась волна вялого оживления. Люди начали подходить, кланяться, что-то говорить. Гийом восседал на коне, сияя, как начищенный медяк, и раздавал благословения направо и налево, будто был не мелким рыцарем, а как минимум папой римским.

Гримо сполз с пони и тихо встал в стороне. Его никто не приветствовал. На него смотрели так, как смотрят на вещь, которая вернулась вместе с хозяином — с безразличием и лёгким отвращением.

И тут из двери донжона вышла Она.

Нет, не Изольда. До Изольды Гримо ещё предстояло дожить. Из двери вышла мать Гийома — мадам Агнесса де Бомон, урождённая де Клермон, вдова сира Рауля-старшего и, судя по всему, самое опасное существо в радиусе десяти лье.

Ей было пятьдесят три года, но выглядела она так, будто ей шестьдесят и каждый из этих шестидесяти лет она провела в состоянии хронического недовольства миром. Худая, прямая, как копьё, с лицом, высеченным из камня, и глазами, которые могли просверлить дыру в крепостной стене. На ней было чёрное платье (она носила траур по мужу уже пять лет, хотя, по слухам, терпеть его не могла) и белый чепец, из-под которого не выбивался ни один волос.

— Гийом, — произнесла она голосом, от которого молоко скисло бы на расстоянии. — Ты жив.

— Матушка! — Гийом спрыгнул с коня и бросился к ней, раскинув руки для объятий.

— Не трогай меня, от тебя воняет, как от мёртвого осла, — Агнесса отступила на шаг, брезгливо поморщившись. — Где остальные? Где твой отряд?

Гийом замер с раскинутыми руками.

— Мой отряд... э-э... они... выполняют задание! Да! Секретное задание! Я отправил их вперёд, чтобы они... разведали... обстановку.

Гримо стоял в тени и наблюдал. Рыцарь врал с таким старанием и так бездарно, что это было почти трогательно. Агнесса смотрела на сына с выражением человека, который давно смирился с тем, что бог наградил её наследником с мозгами курицы, но всё ещё надеялся на чудо.

— Гийом, — она подняла руку, прервав его словоизлияния. — Ты потерял отряд. Я знаю. Мне прислали гонца три дня назад. Двенадцать человек. Все мертвы. А ты — жив. Как обычно.

Гийом побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел. Его эмоции менялись так быстро, что его лицо напоминало светофор.

— Матушка, я... я сражался! Я убил...

— Ты спрятался, Гийом. Как в прошлый раз. И в позапрошлый. Но ты жив, а значит, Бомоны ещё стоят. Иди помойся. Ужин через два часа. И выгони свинью из зала — она опять нагадила у камина.

Она развернулась и ушла, оставив Гийома стоять с открытым ртом. Рыцарь постоял немного, потом повернулся к Гримо:

— Она... она рада, что я вернулся. Просто не показывает это. Так ведь, Гримо?

— Безусловно, милорд. Она переполнена радостью. Просто у вашей матушки... своеобразный способ выражения чувств.

— Да! Именно! Она всегда такой была. Сдержанная. Благородная. Это наша семейная черта.

«Ваша семейная черта — это патологическая тупость и удивительная живучесть», — подумал Гримо. — «Впрочем, последнее мне на руку».

Внутри донжона было темно, холодно и сыро. Стены были сложены из грубого камня, между которым зияли щели, затыканные тряпьём и мхом. Пол был покрыт слоем камыша и соломы, которые менялись, судя по запаху, раз в ледниковый период. Огромный камин в центре зала дымил больше, чем грел, а вместо люстры с потолка свисала железная рама с огарками сальных свечей, покрытых толстым слоем копоти.

Вся обстановка состояла из длинного дубового стола (покрытого пятнами и порезами от ножей), двух скамей, одного кресла (для Агнессы) и кучи сундуков вдоль стен. На стенах висели два гобелена, изображавшие что-то батальное, но моль поработала над ними так качественно, что рыцари на картинах больше напоминали призраков с дырками вместо лиц.

«Четыре звезды», — мысленно оценил Гримо. — «Из ста возможных. В моём мире за такой интерьер владельца бы оштрафовали, закрыли и, возможно, расстреляли. А здесь это считается неплохим жильём для мелкого дворянина. Великолепно».

Его поселили в конуре под лестницей — буквально в чулане, где хранились дрова, битая посуда и, судя по характерным следам, мыши вели активную социальную жизнь. Тюфяк с соломой, одно шерстяное одеяло (с дырками) и деревянный чурбак вместо подушки — вот и весь «номер люкс» для личного оруженосца.

— Царские хоромы, — пробормотал Гримо, осматривая свой угол. — Не хватает только шоколадки на подушке и тапочек. Хотя нет, тапочки тут не нужны — по этому полу лучше ходить в сапогах, чтобы что-нибудь не укусило.

Он разложил свои немногочисленные пожитки: нож, огниво, обрывок верёвки и кусок мыла, который он стащил в таверне. Мыло было его главным сокровищем. В мире, где люди мылись раз в сезон (и то по большим церковным праздникам), кусок щёлочного мыла был ценнее золота.

Гримо сидел на своём тюфяке, привыкая к темноте и запаху, когда услышал шаги. Лёгкие, быстрые — не мужские. Он напрягся, рука легла на нож.

Дверь чулана скрипнула, и в проёме появилась фигура, освещённая тусклым светом сальной свечи.

— Ты — горбун моего брата?

Голос был женским, низким и чуть хрипловатым. Гримо поднял голову, сфокусировал свой блуждающий взгляд, и его сердце — то новое, деформированное, зажатое между горбом и рёбрами сердце — сделало нечто странное. Оно остановилось на полсекунды, потом ударило с такой силой, что он почувствовал пульс в горле.

Изольда де Бомон стояла в дверях, и мир вокруг неё на мгновение замер.

Нет, она не была красавицей. Не в том смысле, к которому привык Алексей Волков. Никаких модельных ног, никакого ботокса, никакого макияжа за двести долларов. Изольда была обычной. Рыжие волосы, собранные в простую косу. Бледное лицо с россыпью веснушек. Серые глаза — внимательные, спокойные, чуть усталые. Простое шерстяное платье, перепачканное чернилами на рукавах, что для тринадцатого века означало одно: эта женщина умела читать и писать. Большая редкость. Опасная редкость.

Ей было лет восемнадцать. Может, девятнадцать. В этом веке, где женщины старели к тридцати и умирали к сорока, она была в самом расцвете.

— Да, госпожа, — Гримо торопливо встал, ударившись головой о низкую притолоку. — Я Гримо. Оруженосец вашего брата.

— Я знаю, кто ты, — Изольда вошла в чулан, осмотрелась и поморщилась. — Мой брат ставит тебя в свинарнике. Как обычно.

— Это не свинарник, госпожа. Это… комната с видом на лестницу и перспективой карьерного роста.

Изольда моргнула. Потом чуть приподняла уголок рта — не улыбка, а скорее тень улыбки, которая мелькнула и исчезла.

— Ты странно говоришь для горбуна.

— Горбуны бывают разные, госпожа.

Она помолчала, разглядывая его. Гримо чувствовал этот взгляд физически — не с отвращением, не с жалостью, а с чем-то, что он не сразу опознал. Любопытством. Чистым, незамутненным любопытством. Она смотрела на него, как учёный смотрит на необычный минерал — не красивый, но интересный.

— Ты давно служишь моему брату?

— Достаточно давно, госпожа, — Гримо понятия не имел, сколько «настоящий» Гримо служил Гийому. Память прежнего владельца тела давала обрывки — запахи, ощущения, смутные образы, — но не факты.

— И ты ещё жив. Это… впечатляет. Прежние оруженосцы Гийома обычно не доживали до второй кампании. У Жака, предыдущего, лошадь Гийома наступила на голову. У Тома, до Жака, Гийом случайно выбил глаз тренировочным мечом. А Мишель просто сбежал и ушёл в монастырь.

— Я слишком маленький, чтобы лошадь меня заметила, — сказал Гримо. — И слишком уродливый, чтобы меня приняли в монастырь. Так что мне приходится выживать иными способами.

Снова эта тень улыбки. И Гримо почувствовал, как что-то тёплое расползается по его деформированной груди.

«Стоп», — приказал он себе. — «Стоп, Алексей. Ты — профессионал. Ты не влюбляешься. Ты — машина. Холодный расчёт. Она — сестра объекта охраны, элемент обстановки, источник информации. Не более».

— На, — Изольда поставила перед ним глиняную миску. В ней была каша. Горячая. С куском масла сверху.

Гримо посмотрел на миску, потом на Изольду.

— Это… мне?

— Нет, это мышам, — она развернулась к двери. — Конечно тебе. Ешь. А то сдохнешь, и Гийому придётся самому чистить свои доспехи. Он в прошлый раз чуть не отрезал себе палец пряжкой.

Она ушла. Шаги затихли на лестнице. Гримо стоял, держа миску, и смотрел на дверной проём.

Каша была горячей. С маслом. Без плесени, без червей, без подозрительных комков.

Он сел на тюфяк. Поставил миску на колени. Взял ложку.

«Это просто каша. Она просто добрая. Она даёт еду всем слугам. Ничего особенного. Ничего».

Он поднёс ложку ко рту. Каша была пшённой, с лёгким привкусом мёда. В прошлой жизни он бы не стал это есть, даже если бы ему заплатили. Здесь — это было лучшее блюдо, которое он пробовал за три дня.

«Лучшая каша в моей жизни. В обеих моих жизнях».

Он ел медленно, наслаждаясь каждой ложкой. И где-то внутри, в том месте, где у нормальных людей живёт сентиментальность, а у профессиональных убийц — холодная пустота, шевельнулось что-то маленькое и тёплое.

Гримо мысленно затолкал это «что-то» обратно, запер на замок и выбросил ключ.

«Не привязывайся», — сказал он себе. — «Ты здесь временно. Это не твой мир. Она — не твоя женщина. Ты — кусок уродства с горбом. Ешь свою кашу и думай о деле».

Он доел, вылизал миску и лёг на тюфяк. Спина заныла привычной болью.

«О деле», — повторил он себе.

Но вместо тактических планов перед закрытыми глазами стояло бледное лицо с веснушками и серыми глазами.

«Блядь», — подумал бывший лучший киллер планеты и отвернулся к стене.

Утро началось с крика.

Не с боевого клича, не с предупреждения о нападении — с визга. Высокого, пронзительного, женского визга, от которого Гримо подскочил на тюфяке, ударился горбом о потолок чулана и рухнул обратно.

— Какого... — он схватил нож и выкатился в коридор.

По лестнице, подбирая юбки, неслась кухарка — пожилая женщина с лицом, напоминающим печёное яблоко. За ней, с видом оскорблённой невинности, трусил тот самый рыжий пёс, который вчера мочился на сапог Гримо.

— Крысы! — визжала кухарка. — Крысы в кладовой! Размером с кошку! Одна укусила меня за ногу!

Гримо убрал нож. Крысы. Не враги, не убийцы — крысы. Добро пожаловать в средневековый быт.

Он спустился в кладовую — тёмное помещение под кухней, где хранились запасы продовольствия поместья. То, что он увидел, заставило его пожалеть, что он не остался в чулане.

Кладовая была разорена. Мешки с зерном прогрызены, бочки с солёной рыбой вскрыты, сыры покрыты следами зубов. И крысы — действительно огромные, откормленные, наглые твари — сидели на полках и смотрели на Гримо с выражением хозяев, которым не нравится незваный гость.

«Отлично», — подумал Гримо. — «Продовольственная безопасность поместья: ноль. Санитарная обстановка: Чернобыль. Контингент грызунов: превосходит гарнизон замка минимум в десять раз».

Он поднялся обратно и наткнулся на повара Бертрана.

Повар Бертран заслуживал отдельного описания. Это был человек, при взгляде на которого возникал один вопрос: как существо, которое так плохо выглядит, может иметь дело с едой? Бертран был толстым — не той благородной полнотой, которая говорит о достатке, а рыхлой, нездоровой массой, которая колышется при каждом шаге. Его лицо было покрыто красными пятнами (от жара очага или от ежедневного потребления вина — неизвестно), а фартук был настолько грязным, что, вероятно, мог стоять вертикально без поддержки.

— Ты! — Бертран ткнул в Гримо пальцем, жирным от сала. — Это ты крыс запустил?!

— Я? — Гримо поднял брови (вернее, бровь — правая у него была значительно выше левой). — Я запустил крыс? Бертран, я ростом с твою ногу. Как, по-твоему, я управляю армией грызунов?

— Ты — горбатый бес! Все знают, что горбуны приносят крыс! Это наказание за то, что хозяин держит в доме уродца!

Гримо стиснул зубы. В прошлой жизни за такие слова Бертран уже лежал бы на полу с переломанной челюстью. Но в этом теле, с этим горбом и этими руками, физическое насилие было не вариантом. Нужна была другая тактика.

— Бертран, — Гримо подошёл ближе, его голос стал мягким и вкрадчивым. — Ты прав. Я — бес. И я знаю кое-что о тебе. Я знаю, что ты каждый вечер уносишь из кладовой кусок мяса и две горсти муки к себе в каморку. Я знаю, что ты продаёшь хозяйское вино через заднюю калитку торговцу Жаку. И я знаю, что мадам Агнесса очень интересуется тем, почему расходы на кухню выросли вдвое, а порции уменьшились.

Лицо Бертрана прошло путь от красного через белый к серо-зелёному.

— Ты... откуда ты...

— Я — горбатый бес, помнишь? Я знаю всё. И если ты ещё раз назовёшь меня уродцем, — Гримо наклонился ещё ближе и прошептал, — я расскажу мадам Агнессе о мясе, о муке, о вине и о том, что ты делал с оставшейся от ужина свининой, которую она велела отдать собакам.

— Я... я ничего такого...

— Бертран, — Гримо похлопал повара по руке с отеческой нежностью. — Мы можем быть друзьями. Друзья делятся. Например, ты делишься со мной горячей едой три раза в день. А я делюсь с тобой своим молчанием. Согласен?

Бертран сглотнул. Кадык на его толстой шее дёрнулся, как поплавок.

— Ладно... ладно. Но только не говори мадам...

— Ни слова, — Гримо улыбнулся. В его исполнении улыбка выглядела примерно так же уютно, как оскал голодного волка. — А теперь иди и приготовь моему хозяину завтрак. Нормальный завтрак. С мясом. И мне тоже. Пожалуйста.

Бертран кивнул и побрёл на кухню, периодически оглядываясь на горбуна с видом человека, который только что подписал сделку с дьяволом и уже жалеет об этом.

Гримо посмотрел ему вслед.

«Второе правило спецназа: если не можешь победить силой, победи информацией. Повар — мой. Кухня — под контролем. Осталось разобраться с остальными».

Он ковыльнул к лестнице и чуть не столкнулся с Гийомом, который спускался навстречу в исподнем, с мечом в руке и с волосами, торчащими во все стороны.

— Гримо! Я слышал крик! Где враги? Кто атакует?

— Крысы, милорд. Они атаковали вашу кладовую. Враг отступил. Потери — три мешка зерна и ваш лучший сыр.

— Крысы?! Мерзкие твари! Я вызову их на бой!

— Милорд, вы не можете вызвать крыс на бой. У них нет чести. И щитов. И, к вашему сведению, их около двухсот. Я рекомендую стратегическое решение: привести кота.

— Кота?! Гримо, коты — это для женщин и священников! Бомон не нуждается в котах! Бомон нуждается в стали!

— Хорошо, милорд. Тогда зарубите двести крыс мечом. Я подожду здесь.

Гийом задумался. Потом опустил меч.

— Ладно. Приведи кота. Но большого! Чтобы он выглядел... воинственно!

— Как скажете, милорд. Воинственный кот. Записал.

Гийом кивнул с видом полководца, отдавшего стратегический приказ, и ушёл завтракать.

Гримо остался в коридоре. Из кухни доносился грохот (Бертран готовил завтрак), сверху — голос Агнессы, отчитывающей кого-то за грязь, со двора — кудахтанье кур и ругань конюха.

Это был его новый мир. Грязный, вонючий, жестокий, абсурдный.

И где-то наверху, за каменными стенами, девушка с веснушками и чернильными пятнами на рукавах уже начала свой день.

Гримо вздохнул, поправил горб (привычка, которая ничего не меняла, но создавала иллюзию контроля) и пошёл искать кота.

У него было поместье, которое нужно спасти. Рыцарь, которого нужно держать в узде. Повар, которого нужно шантажировать. И крысы, с которыми нужно покончить.

Обычный день в тринадцатом веке.

«Господи», — подумал он, — «как же я скучаю по доставке суши».

Глава 5: Нож в печень — рыцарю легче

Кот нашёлся на третий день. Вернее, не кот, а нечто, что когда-то было котом, прежде чем озлобиться на весь мир и превратиться в четвероногую машину для убийства. Огромный, одноухий, рыжий зверь с половиной хвоста и шрамом через всю морду. Его левый глаз был мутным и незрячим, правый горел жёлтым огнём чистой, незамутненной ненависти ко всему живому. Местный конюх называл его Дьяволом и утверждал, что этот кот загрыз трёх собак, одного барсука и однажды напал на корову.

Гримо посмотрел на кота. Кот посмотрел на Гримо. Между ними возникло мгновенное понимание — два уродца, два изгоя, два профессионала своего дела.

— Ну здравствуй, красавчик, — сказал Гримо, протягивая коту кусок рыбы, украденный с кухни. — Ты и я — мы похожи. Нас обоих бог лепил из остатков. Но мы оба знаем, как выжить.

Дьявол осторожно принюхался, схватил рыбу, сожрал её за два укуса и ткнулся мордой в ладонь горбуна. Это был не жест нежности — скорее знак профессионального уважения от одного хищника к другому.

— Вот и договорились, — Гримо почесал кота за единственным ухом. — Твоя задача — крысы в подвале. Моя задача — крысы на двух ногах. Приступай.

К вечеру первого дня Дьявол принёс на кухню четырнадцать крысиных трупов, аккуратно разложив их в ряд у порога, как охотничьи трофеи. Бертран, увидев это, побледнел и перекрестился. Кухарка завизжала. Гийом, проходя мимо, восхитился:

— Вот это я понимаю — воинственный кот! Гримо, ты нашёл настоящего рыцаря среди котов! Он... он похож на меня, только меньше и мохнатее!

«И значительно умнее», — подумал Гримо, но вслух лишь поклонился:

— Вы абсолютно правы, милорд. Несомненное фамильное сходство.

Проблема с крысами была решена за неделю. Дьявол работал методично и безжалостно, как коллега Гримо из прошлой жизни. К седьмому дню кладовая была чиста, крысы ушли в подполье, а кот занял почётное место у камина, где его боялись все, включая охотничьих собак, которые при виде Дьявола поджимали хвосты и жались к ногам хозяев.

Но крысы были лишь верхушкой айсберга. За эту первую неделю в поместье Гримо провёл полную разведку — тихую, незаметную, профессиональную.

Поместье Бомон было больным организмом. Не смертельно больным — скорее хронически. Как пациент, который кашляет уже десять лет, но врача так и не позвал.

Финансы: Гримо нашёл хозяйственные книги — точнее, пачку грязных пергаментов, исписанных таким почерком, будто курица макнула лапы в чернила и пробежалась по листу. Но цифры говорили сами за себя. Поместье получало доходы от двух деревень (около шестидесяти крестьянских семей), мельницы и небольшого виноградника. Расходы превышали доходы примерно вдвое, в основном благодаря Гийому, который тратил деньги на вино, оружие и «подарки прекрасным дамам» с регулярностью прорвавшейся водопроводной трубы.

Управление: Управляющего звали Жерве. Это был худой, юркий человечек с бегающими глазами и привычкой потирать руки, как муха над куском мяса. Гримо вычислил его схему за два дня. Жерве брал с крестьян двойной налог: одну часть записывал в книги для Агнессы, вторую клал себе в карман. Классика жанра, работающая в любом веке — от Древнего Рима до Министерства финансов Российской Федерации.

Прислуга: Двенадцать человек. Повар Бертран (уже под контролем), кухарка Мод (старая, крикливая, безвредная), два конюха (один пьяница, второй глухой), садовник (работал только когда Агнесса смотрела), четыре горничные (все некрасивые, что Гримо отметил с профессиональным разочарованием), прачка (которая, судя по состоянию белья, стирала его в той же воде, в которой мыли лошадей) и старик-привратник, который спал двадцать часов в сутки и просыпался только для еды.

Кадровый потенциал: Минимальный. Мотивация персонала: Отсутствует. Уровень профессионализма: Отрицательный.

Гримо составил в голове (писать он не мог — грамотного горбуна сожгли бы как колдуна) полную карту поместья, включая все входы, выходы, потайные ходы (один — из подвала через старый дренажный канал, заброшенный и засыпанный, но расчищаемый за пару часов работы), и слабые места обороны (то есть всю стену целиком).

На восьмой день после прибытия случилось событие, которое изменило расстановку сил.

Приехал дядя Тибо.

Тибо де Бомон, младший брат покойного отца Гийома, прибыл верхом на прекрасном арабском жеребце, в сопровождении четырёх слуг, одетых лучше, чем сам Гийом в свои лучшие дни. Тибо был полной противоположностью своего племянника: худой, где Гийом был широк; осторожный, где Гийом был импульсивен; тихий, где Гийом орал на всю округу.

У Тибо было лицо шакала. Не в оскорбительном смысле — в буквальном. Узкое, вытянутое, с острым носом и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые двигались как два независимых перископа, сканируя обстановку. Его улыбка была тонкой и аккуратной — улыбка человека, который считает чужие деньги и планирует, как они станут его собственными.

— Племянник! — Тибо раскинул руки на пороге, демонстрируя безупречные манеры и совершенно фальшивую теплоту. — Слава богу, ты жив! Когда я услышал о битве при Чёрном Броде, я не спал три ночи!

«Не спал, потому что составлял план, как забрать поместье, если Гийом подох», — подумал Гримо, наблюдая из своего угла.

— Дядя Тибо! — Гийом обнял его с такой силой, что у Тибо хрустнули рёбра. — Я убил тридцать человек! Или сорок! Не помню, считать было некогда!

— Конечно, мой мальчик, конечно, — Тибо деликатно высвободился из медвежьих объятий и поправил помятый плащ. — Ты всегда был храбрецом. Прямо как твой отец. Царствие ему небесное.

При упоминании отца лицо Агнессы, стоявшей у камина, стало ещё более каменным, чем обычно. Гримо отметил это.

«Интересно. Матушка не любит дядю. Это полезно».

Тибо остался на ужин. Потом на ночь. Потом на следующий день. И на следующий.