Горбун и идиот

— О чем ты? — Гийом уже вгрызся в свиную рульку. — Я — избранник! Я чувствую это! Завтра же я добьюсь сердца этой прекрасной Марго! Она сражена моей мощью!

Гримо смотрел, как Марго в другом конце зала легко поднимает за шиворот очередного пьяницу и вышвыривает его на улицу.

— Милорд, боюсь, чтобы сразить эту женщину, вам придется уронить на неё замок. Но вы пытайтесь. Мне всё равно нужно проверить, нет ли в этом городе нормального мыла.

Вечер продолжался. Гийом пил и хвастался, Гримо ел и наблюдал. Он изучал лица, слушал обрывки разговоров, запоминал, кто с кем шепчется и кто кому передает кошели под столом. Его мозг, обученный в лучшем разведцентре страны, работал на полную мощность, превращая хаотичную информацию средневековой таверны в четкую карту интересов.

Он понял, что в городе неспокойно. Ходили слухи о бандах, о коррумпированном шерифе и о том, что местный граф де Вальмор ищет наемников для какой-то «деликатной работы».

«Похоже, мой отпуск в тринадцатом веке будет насыщенным», — подумал Гримо, допивая кислый эль. — «У меня есть тупой как пробка хозяин с манией величия, тело, которое рассыпается на ходу, и целый город потенциальных целей. Но, по крайней мере, здесь не нужно платить налоги и никто не спрашивает лицензию на убийство».

Гримо посмотрел на Гийома, который уже пытался петь вместе с бродячими музыкантами, путая слова и мелодию. Рыцарь был счастлив. Он был уверен, что он — центр вселенной.

Гримо же знал, что он — всего лишь тень. Но именно тени в этом мире решали, кто доживет до рассвета.

Он сполз со скамьи и направился к выходу на задний двор. Ему нужно было найти место для ночлега, где их не прирежут во сне. И, если повезет, найти хоть какую-то замену туалетной бумаге, потому что использование пучков сухой травы — это то единственное, к чему его спецназовское прошлое его точно не готовило.

Ночь опустилась на Сент-Аман-ле-О. В таверне «Сломанный кабан» Гийом де Бомон уже спал лицом в тарелке с недоеденной кашей, видя во сне свои будущие победы. А маленький горбун в тени конюшни профессионально затачивал свой нож, глядя на звезды и гадая, как далеко отсюда до ближайшего места, где не воняет навозом.

Он еще не знал, что завтра утром за ними придут люди графа де Вальмора. И что его первая любовная линия (пусть и односторонняя) только начинается.

Гримо закрыл глаза, прислушиваясь к звукам города. Галлюцинация это или реальность — уже не имело значения.

«Работаем с тем, что есть», — была его последняя мысль перед тем, как забыться тяжелым, полным боли сном.

Глава 3: Анатомия средневекового утра

Гримо проснулся от того, что кто-то мочился ему на ногу.

Он открыл глаза — левый сфокусировался на потолочной балке, правый привычно уехал к стене — и обнаружил источник проблемы. Огромный рыжий пес, похожий на помесь волка с половой тряпкой, деловито задрал лапу над его сапогом и орошал его с видом существа, исполняющего священный долг.

— Пшёл вон, — прохрипел Гримо, пнув пса здоровой ногой.

Пёс обиженно тявкнул и затрусил прочь, оставив после себя тёплую лужу и стойкое ощущение, что даже животные в этом веке считают горбуна чем-то средним между столбом и мусорной кучей.

Гримо сел, и его позвоночник напомнил о себе такой волной боли, что в глазах потемнело. Горб за ночь затёк, превратившись в пульсирующий ком из боли и онемения. Спать на голой соломе в конюшне — это не то, к чему привыкло тело бывшего элитного киллера, даже если это тело теперь принадлежит кривому карлику.

Утренний отчёт:

Физическое состояние: Критическое. Спина — код красный. Шея — ограниченная подвижность. Блохи — приблизительно 40 единиц на квадратный дециметр тела. Моральный дух: Отсутствует.

Он выполз из конюшни на задний двор таверны. Утро в средневековом городе начиналось не с пения птиц, а с симфонии человеческого страдания. Где-то справа орал петух, которого, судя по звукам, пытались зарезать. Слева визжала свинья, которую, судя по запаху, уже зарезали. За стеной кто-то громко блевал, и этот звук на фоне колокольного звона создавал удивительно гармоничную картину средневекового рассвета.

Гримо нашёл бочку с дождевой водой и сунул в неё голову. Вода была мутной, с плёнкой какой-то дряни на поверхности, но после вчерашнего пива даже это казалось спа-процедурой.

— Хорошо, — буркнул он, вытирая лицо рукавом. — Приоритеты на сегодня. Первое: выяснить, где мы и куда нам ехать. Второе: найти еду, которая не пытается убежать из тарелки. Третье: не дать идиоту вляпаться в очередное дерьмо. Четвёртое: найти хоть что-то, чем можно подтереть задницу, потому что вчерашний лопух оказался крапивой.

Он ковыльнул обратно в таверну. Внутри стоял густой, плотный полумрак. Утренний свет едва пробивался сквозь крохотные окна, затянутые бычьим пузырём вместо стекла. На полу, среди разбросанных костей и огрызков хлеба, похрапывали те, кто вчера не допил или не доплатил. Среди них, как поверженный колосс, лежал Гийом де Бомон.

Рыцарь храпел с такой мощью, что половицы под ним вибрировали. Его золотистые кудри были залиты пивом и чем-то подозрительно зелёным. Одна рука обнимала пустой кувшин, другая — деревянную ложку, которую он, вероятно, принял за кинжал во время какого-то ночного кошмара.

— Милорд, — Гримо ткнул его в бок. — Подъём.

Гийом не шевельнулся.

— Милорд! — Гримо ткнул сильнее. — Вставайте, сарацины атакуют!

Один глаз рыцаря приоткрылся. Мутный, налитый кровью, абсолютно бессмысленный.

— Сарацины? — проскрежетал Гийом голосом, который звучал как если бы кто-то тёр наждаком по ржавому якорю. — Где? Дай мне мой... мой... Гримо, где моя голова?

— На ваших плечах, милорд. Хотя, судя по всему, в ней сейчас меньше мозгов, чем в этом кувшине.

— Не дерзи... — Гийом попытался сесть, и его лицо приобрело оттенок молодой зелени. — О боже. Боже мой. Что было ночью? Я помню... я пел? Я пел?

— Вы пели, милорд. Вы также танцевали на столе, вызвали трактирщика на поединок за право жениться на его дочери, поклялись отвоевать Иерусалим до четверга и пообещали какому-то монаху построить часовню из золота. На полу.

Гийом замер. Обрывки воспоминаний проплыли по его лицу, как облака по небу — медленно, бесформенно и без всякого смысла.

— Часовню... из золота... на полу?

— На потолке, милорд. Вы сказали, что боги хотят видеть золото сверху, чтобы было ближе к небесам. Монах заплакал от умиления.

— О... — Гийом потёр лоб. — Ну, это звучит довольно мудро, если подумать.

— Если не думать — ещё мудрее, — Гримо подсунул ему флягу с водой. — Пейте. Нам нужно двигаться. Вчера вечером я услышал кое-что интересное о людях, которые ищут одиноких рыцарей. И не для того, чтобы предложить им работу.

Гийом жадно выхлебал воду, утёр рот латной перчаткой (он, оказывается, спал в ней) и начал медленно возвращаться в вертикальное положение. Процесс занял три минуты и сопровождался звуками, которые Гримо предпочёл бы забыть.

Пока рыцарь приводил себя в порядок — а «порядок» для Гийома означал просто надеть шлем, чтобы скрыть похмельное лицо, — Гримо обошёл таверну. Ему нужна была информация, а информация в средневековье хранилась в двух местах: в церкви и на кухне.

Церковь Гримо обходил стороной — священники в этом веке имели скверную привычку видеть одержимых в каждом, кто выглядел хуже среднего, а Гримо выглядел хуже самого понятия «хуже среднего». Оставалась кухня.

Он протиснулся через узкий проход за стойкой в святая святых любой таверны — кухню.

Здесь было жарко, дымно и страшно. Над огромным очагом висел котёл, в котором булькало нечто, напоминающее суп, если бы суп мог внушать ужас. На столе лежала туша барана, которую разделывал подросток с выражением лица серийного убийцы. В углу сидела толстая женщина и ощипывала курицу с такой яростью, будто курица лично оскорбила её мать.

Но главным персонажем кухни была Марго.

Дочь трактирщика стояла у большого деревянного чана, замешивая тесто. При свете утра она выглядела ещё внушительнее, чем вечером. Её руки — толстые, красные, покрытые мукой — месили тесто с силой, достаточной для того, чтобы расплющить череп среднего мужчины. Коса, толщиной с канат, была перекинута через плечо и периодически попадала в тесто, что Марго абсолютно не беспокоило.

— Ну? — она заметила Гримо. — Чего уставился, кривоглазый? Жрать хочешь?

— Доброе утро, госпожа, — Гримо слегка поклонился, насколько позволял горб. — Мой хозяин хотел бы позавтракать. И я тоже, если ваша щедрость распространяется на существ моего роста.

Марго фыркнула. Но в её фырканье не было злобы — скорее привычное равнодушие к уродству, которое в этом веке было таким же обыденным, как грязь.

— Садись вон туда, — она кивнула на табурет у стены. — Дам тебе вчерашней каши. Свежая — для платящих клиентов.

Гримо сел. Каша была серой, холодной и по консистенции напоминала строительный раствор. Он взял ложку и начал есть, давя в себе рвотный рефлекс.

«В прошлой жизни я ужинал в "Пушкине" и "Нобу". Я ел фуа-гра с трюфельным соусом. Я пил Шато Петрюс урожая 85-го года. А сейчас я ем субстанцию, которую моя квартирная хозяйка в Москве побрезговала бы отдать бездомной кошке. И она мне нравится. Потому что вчера я не ел ничего».

Между ложками каши Гримо разговорил Марго. Это было несложно — женщина любила поговорить, а горбатый карлик был идеальным собеседником: он никуда не убежит, ничего не украдёт и слишком мал, чтобы представлять угрозу.

— Ваш город красив, госпожа, — начал Гримо, хотя слово «красив» в данном контексте было таким же уместным, как «ароматный» для описания свиного хлева.

— Красив? — Марго хмыкнула. — Ты либо слепой, либо дурак. Хотя, глядя на тебя, может, и то и другое.

— Я имел в виду... стратегически красив. Стены крепкие, рынок бойкий. Сюда, наверное, много путешественников заезжает?

— Заезжает, — Марго шлёпнула тесто об стол с таким звуком, что подросток-мясник вздрогнул. — Заезжает всякая сволочь. Наёмники, купцы, монахи с блохами. И рыцари вроде твоего, которые пьют больше, чем платят.

— А люди графа де Вальмора? — Гримо бросил это имя небрежно, как бросают камень в тёмную воду, и стал наблюдать за кругами.

Марго замерла. Её руки, секунду назад месившие тесто, остановились. Она медленно повернулась к Гримо, и в её глазах появилось нечто новое — осторожность.

— Откуда ты знаешь это имя, горбатый?

— Слышал вчера в зале. Люди болтали. Я карлик, госпожа, но уши у меня нормального размера.

Марго долго смотрела на него. Потом наклонилась и заговорила тише:

— Слушай, уродец. Я не знаю, кто ты и откуда, но если твой хозяин хочет дожить до заката, скажи ему: не лезть к людям Вальмора. Они набирают воинов. Тех, кто отказывается — находят в канаве без головы. Тех, кто соглашается — находят в канаве без головы, но через полгода.

— Какая оптимистичная перспектива, — Гримо доел кашу. — А сам Вальмор? Он здесь?

— Нет. Он в своём замке, за два дня пути. Но его люди — здесь. Четверо. Они пришли вчера и заняли комнаты наверху. Один из них — рыжий, со шрамом через лицо. Он вчера спрашивал о твоём рыцаре.

Гримо замер. Ложка с кашей застыла на полпути ко рту.

— Спрашивал? Что именно?

— Имя, титул, сколько людей. Я сказала, что не знаю. Но Пьер... ну, тот, которого твой хозяин «уложил» вчера... Пьер работает на них. Он бегает с поручениями. И когда он очнётся, он расскажет им всё.

Тактическая переоценка ситуации: Четыре вражеских агента на втором этаже. Информатор (Пьер) скомпрометирован и мотивирован местью. Объект защиты (Гийом) — в состоянии тяжёлого похмелья и полной боевой неготовности. Время до компрометации: Минимальное.

— Спасибо, госпожа, — Гримо сполз с табурета. — Каша была восхитительна. А теперь, если вы не возражаете, мне нужно спасти жизнь моему идиоту, прежде чем он успеет умереть от похмелья или от ножа в печень.

Марго посмотрела ему вслед, покачала головой и вернулась к тесту.

— Странный ты горбун, — пробормотала она. — Странный.

Гримо нашёл Гийома у колодца. Рыцарь пытался набрать воды, но вместо этого уронил ведро внутрь и теперь стоял, тупо глядя в тёмную дыру, как будто ожидая, что ведро вернётся само.

— Оно не вернётся, милорд, — сказал Гримо, подходя. — Гравитация работает только в одну сторону. Во всяком случае, в этом веке.

— Гри... Гримо? — Гийом обернулся. На свету его лицо было цвета сыворотки, а под глазами залегли тени такой глубины, что там можно было прятать золото. — Мне кажется, я умираю. Это отравление? Меня отравили враги?

— Это называется «похмелье», милорд. Враги тут ни при чём. Вы сами себя отравили вчера вечером. Четырежды. Но у нас есть проблема посерьёзнее.

Гримо коротко изложил ситуацию. Четверо людей Вальмора наверху. Пьер-информатор. Необходимость немедленной эвакуации.

Гийом слушал, и по мере рассказа его лицо проходило через несколько стадий: непонимание, раздражение, ярость, снова непонимание.

— Погоди, — он поднял руку. — Ты хочешь сказать, что какие-то подлые псы следят за мной, сиром Гийомом де Бомон? За мной?!

— Именно, милорд.

— И ты предлагаешь мне... бежать?!

— Я предлагаю вам совершить стратегическое перемещение в более выгодную позицию, милорд. Это совершенно разные вещи. Стратегическое перемещение — это то, что делают великие полководцы. Бегство — это то, что делают крестьяне. Вы же не крестьянин?

Гийом задумался. Слово «стратегическое» звучало красиво и непонятно, а значит — по-рыцарски.

— Хм. Стратегическое перемещение... Это как когда Карл Великий отступил от Ронсеваля?

— Именно так, милорд. Только без трагической гибели Роланда. Если, конечно, мы поторопимся.

Следующие двадцать минут Гримо работал в режиме, который его инструктор по спецназу называл «тихая эвакуация». Он собрал их скудные пожитки, вывел лошадей через чёрный ход конюшни, заплатил конюху последний денье за молчание (и добавил обещание сломать ему нос за болтовню), и упаковал Гийома в седло, несмотря на его протесты.

Самым сложным было пройти мимо кухни. Марго стояла в дверях, скрестив руки на груди.

— Уезжаете?

— Стратегическое перемещение, — ответил Гримо.

— Ага. Ну, удачи, горбатый. И скажи своему красавчику — он мне должен за три кувшина и сломанный табурет.

Гримо посмотрел на неё. В утреннем свете, без полумрака таверны, Марго была не красивой — нет, красота в этом веке измерялась иными мерками, — но она была настоящей. Крепкой, цельной, как дубовая балка. И она единственная предупредила его об опасности.

— Госпожа, — Гримо чуть наклонил голову. — Вы единственный человек в этом городе, от которого не несёт предательством. Это... редкость. В любом веке.

Марго моргнула. Потом фыркнула.

— Иди уже, кривоглазый. И не подыхай на дороге. Мне некому будет отдавать вчерашнюю кашу.

Они выехали через западные ворота за минуту до того, как на втором этаже таверны открылась дверь и рыжий человек со шрамом через лицо спустился вниз, спрашивая, куда делся рыцарь с гербом Бомонов.

Дорога к поместью Бомон шла через лес. Настоящий средневековый лес — не те причёсанные парки, которые Алексей видел в Европе двадцать первого века. Это была стена из дубов и вязов, такая плотная, что солнце не пробивалось сквозь кроны. Тропа была узкой, заросшей папоротником, и на каждом шагу из-под копыт выскакивали то ужи, то крысы.

Гийом ехал впереди, мурлыча под нос что-то о «прекрасной деве, чьи бёдра широки, как долина Роны». Похмелье, кажется, прошло — или было вытеснено привычным состоянием радостной тупости.

— Гримо! — позвал рыцарь, не оборачиваясь.

— Да, милорд?

— А ты когда-нибудь был влюблён?

Гримо едва не свалился с пони.

— Что, простите?

— Влюблён! Чувствовал ли ты, как сердце горит, как замок, подожжённый вражеским требуше? Когда дыхание перехватывает, а в штанах становится тесно от благородных чувств?

Гримо закрыл глаза. Его мозг выдал серию флэшбэков: Наташа из Москвы, рыжая, с ногами от ушей. Карла из Рио, которая двигалась так, что у Алексея плавились предохранители. Юлия, жена какого-то олигарха, которая тайно приезжала к нему в пентхаус по средам и пятницам.

Он открыл глаза и посмотрел на свои кривые, покрытые бородавками ладони.

— Нет, милорд, — тихо сказал он. — Я никогда не был влюблён. Не в этом теле.

— Ну конечно! — Гийом хохотнул. — Кто бы полюбил... ну... тебя? Без обид, Гримо, но ты выглядишь так, будто бог слепил тебя из остатков, когда уже устал. Но не грусти! Может быть, когда-нибудь какая-нибудь слепая вдова с хромой ногой обратит на тебя внимание!

— Спасибо за поддержку, милорд. Вы настоящий друг, — Гримо произнёс это абсолютно ровным тоном. Ирония пролетела над головой Гийома, как арбалетный болт над окопом.

— Всегда пожалуйста! Я — щедрая душа! А вот я, Гримо... я влюблён. В Марго! Эта женщина! Эти руки! Этот голос, который пробирает до костей! Я вернусь за ней, клянусь святым Панкратием! Я увезу её в своё поместье и сделаю... ну, кем-нибудь!

— Она вас убьёт, милорд.

— Какие глупости!

— Она буквально весит больше вас. Я видел, как она подняла бочку с пивом одной рукой. Вы уверены, что хотите делить с ней постель? Один неудачный поворот во сне — и вам конец.

— Гримо! — Гийом обернулся, сияя своей фирменной улыбкой. — Любовь — это поле боя! И на этом поле я — непобедим!

«На этом поле ты ляжешь первым», — подумал Гримо. — «Но кто я такой, чтобы мешать естественному отбору?»

Они ехали дальше. Лес становился гуще, тропа — уже. Гримо автоматически сканировал окружение, отмечая следы на земле, сломанные ветки, звуки. Его тренированный мозг работал в фоновом режиме, пока основной поток сознания был занят философским вопросом: как, чёрт возьми, он, Алексей Волков, лучший наёмник планеты, оказался в теле горбатого уродца, на вонючем пони, за спиной самого тупого рыцаря в истории, посреди леса, кишащего разбойниками и дикими кабанами?

И, что самое странное, почему ему начинает здесь нравиться?

Он отогнал эту мысль, как надоедливую муху. Впереди показалась развилка. Направо — торговый тракт, широкий и относительно безопасный. Налево — узкая тропа через болото, которая вела к поместью Бомон напрямик.

— Направо, милорд, — сказал Гримо.

— Нет! — Гийом решительно повернул коня налево. — Через болото! Так быстрее! Мой отец всегда ездил через болото!

— Ваш отец упал с лошади и утонул в этом болоте, милорд.

Гийом замер.

— Он... нет, он погиб в бою!

— Простите, милорд. Конечно, в бою. С болотом. Направо?

Пауза. Скрип шестерёнок в голове Гийома.

— Направо, — мрачно согласился рыцарь. — Но только потому, что я хочу полюбоваться видами! Не потому что ты прав!

— Разумеется, милорд. Я никогда не бываю прав. Это ваша привилегия.

Они свернули направо. Гримо позволил себе тень улыбки. Маленькая победа, но в его нынешнем положении каждая маленькая победа была на вес золота.

Впереди ждало поместье Бомон. И всё, что с ним связано: мать рыцаря, его сестра Изольда, интриги, заговоры и, если повезёт, каша, которая будет чуть теплее вчерашней.

Гримо пришпорил пони. Маленький, злобный зверь недовольно фыркнул и прибавил шагу. За его спиной остался город, от которого несло навозом и предательством. Впереди было будущее, от которого несло навозом и неизвестностью.

Но у Гримо был план. Точнее, у него было намерение составить план. А для бывшего спецназовца намерение — это уже половина победы.

Вторую половину он рассчитывал украсть.

Глава 4: Любовь, кровь и кислый эль

Дорога до поместья Бомон заняла два дня. Два дня тряски на злобном пони, два дня пьяных баллад Гийома и две ночи под открытым небом, в обнимку с комарами размером с воробьёв.

Первую ночь они провели у костра на опушке леса. Гримо, используя навыки выживания, разложил огонь за четыре минуты, выбрав сухой валежник и укрыв кострище от ветра камнями. Гийом наблюдал за этим с таким видом, будто смотрел на чудо Господне.

— Гримо! — воскликнул рыцарь, когда пламя весело затрещало. — Как ты это делаешь? Ты просто потёр камни, и — раз! Огонь! Это же... магия?

— Это трение кремня о кресало, милорд. Основы физики. Камень бьёт о железо, искра попадает на сухой мох, мох загорается. Никакой магии.

Гийом нахмурился, переваривая информацию. Процесс был почти слышен — как если бы в старом механизме сдвинулось с места заржавевшее колесо.

— Нет, — наконец заключил он. — Это магия. Просто ты не знаешь, что это магия. Боги действуют через тебя, Гримо. Через твои кривые маленькие ручки. Это… это трогательно, если подумать.

Гримо посмотрел на свои «кривые маленькие ручки», покрытые мозолями и бородавками. В прошлой жизни эти руки (другие, длинные, сильные, с ухоженными ногтями) могли разобрать и собрать снайперскую винтовку за тридцать секунд. Могли удержать руль спорткара на скорости двести пятьдесят. Могли расстегнуть лифчик одним движением пальцев, даже в полной темноте, даже задом наперёд.

А теперь они с трудом удерживали ложку.

— Конечно, милорд, — тихо сказал Гримо. — Боги. Через мои ручки. Как скажете.

Он подбросил веток в огонь и вытащил из сумки кусок вяленого мяса, который стянул с кухни таверны. Мясо было жёстким, как подмётка, и пахло так, будто корова, из которой его сделали, умерла не от ножа мясника, а от глубокой старости и разочарования в жизни. Гримо отрезал кусок своим ножом — единственным оружием, которое он имел, — и начал жевать, параллельно выстраивая в голове карту окрестностей.

Стратегическая обстановка:

Позади — город Сент-Аман. Четыре агента Вальмора, один информатор (Пьер). Вероятность преследования: Средняя. Впереди — поместье Бомон. Неизвестная обстановка. Возможные угрозы: Внутрисемейные конфликты, экономический коллапс, отсутствие нормальной еды. Ресурсы: Один тупой рыцарь, один злобный пони, один нож и нечеловеческое терпение.

Гийом тем временем устроился на куче листьев, положив голову на седло, и уставился в небо.

— Гримо, — сказал он вдруг, и его голос был непривычно тихим. — Ты когда-нибудь думал о смерти?

Гримо чуть не подавился мясом.

— Что, простите?

— О смерти. О том, что ждёт нас за последней чертой. Рай? Ад? Вечный пир в чертогах Господних?

Гримо медленно прожевал кусок и сглотнул.

— Милорд, я думал о смерти больше, чем вы думали о чём-либо вообще. Но сейчас меня больше волнует вопрос, доживём ли мы до завтрака. Ложитесь спать. Я покараулю.

— Покараулишь? — Гийом удивлённо приподнял голову. — Ты? Но ты же... маленький. Тебя любой волк сожрёт и даже не заметит.

— Волк подавится моим горбом, милорд. Поверьте, я — самая невкусная добыча в этом лесу. Спите.

Гийом усмехнулся, закрыл глаза и через тридцать секунд захрапел с интенсивностью промышленной лесопилки. Гримо остался один на один с ночью.

Ночь в тринадцатом веке — это не романтический полумрак из кинофильмов. Это абсолютная, непроглядная темнота, прорезаемая только огнём костра. За пределами его света мир превращался в чёрную стену, из которой доносились звуки: шорохи, треск веток, уханье совы, далёкий вой волков. Для средневекового человека каждый из этих звуков был голосом демона, призрака или лесного духа.

Для Гримо это была знакомая обстановка. Он провёл десятки ночей в засадах, в лесах Чечни, в джунглях Колумбии, на крышах сирийских городов. Темнота была его рабочей средой. Только раньше у него был прибор ночного видения и автоматический пистолет. А теперь — косоглазие и кухонный нож.

Он сидел, привалившись спиной к дереву, и слушал. Его мозг автоматически фильтровал звуки, отделяя природные от потенциально опасных. Около полуночи он услышал то, что заставило его напрячься: мерный топот копыт, далёкий, но приближающийся. Два всадника. Идут рысью, не галопом — значит, не спешат, но знают, куда едут.