О чем поет менестрель

В городе всё ей казалось необычным. После тишины леса здешние звуки почти оглушали. Где-то гремели колёса по мостовой, стучали копыта, с рыночной площади доносились крики торговцев, заливались собаки, мерно отстукивал, а точнее, звенел молот в руках кузнеца. Смесь непривычных, навязчивых запахов сбивала с толку. Пахло созревшими фруктами, конским навозом и потом, дымом из печных труб и ароматом каких-то специй из приоткрытой двери пекарни.

После общения с Нимрасом Хэльду оставил страх неизвестности. Она наконец-то заметила над головой солнце – настоящее, тёплое, золотистое, а не бледное пятно за вечными туманами Эрны. Ласковые лучи словно гладили по голове, проникая сквозь ткань капюшона. И небо… Оно было ясным, бездонно-синим, таким же чистым и глубоким, как и её глаза. На всё Хэльда смотрела с нескрываемым удивлением и восхищением. А цвета! Здесь их было так много: красочные полотняные навесы лавок, выцветшие синие и жёлтые ставни на окнах, рыжие черепичные крыши, зелень плюща на каменных стенах. После монохромных серых скал и тёмных лесов родины это выглядело потрясающе. Правда, приходилось то и дело надвигать пониже капюшон, чтобы скрыть немое изумление на лице и не так сильно привлекать к себе внимание. И не забыть бы, что Хэльды теперь нет, а есть юноша Мирай.

Рука нащупала в кармане тряпичную куклу. Всё хорошо. Она справится.

Город поражал воображение. Рука так и тянулась прикоснуться к гладкой, отполированной веками поверхности каменного фонтана, каких в Талионе было множество, поймать на ладонь прохладную струйку воды. Хотелось задержаться у лотка со сверкающими на солнце дешёвыми украшениями, рассмотреть замысловатую резьбу на деревянных балконах. Пару раз, правда, пришлось отскочить с дороги, Мирай едва не попал под копыта разгорячённых лошадей. Эти огромные, могучие животные, фыркающие и бьющие копытами, тоже были в диковинку. В Эрне не держат коней – там слишком мало травы, а скалистые тропы способны осилить лишь ловкие козлы да хищники вроде волков или рысей.

До юного странника в потрёпанном сером плаще никому особо не было дела. Торговцы, зазывавшие в свои лавки хриплыми голосами, воины в сверкающих доспехах, домохозяйки с тяжёлыми корзинами – все спешили по своим делам. Но это было и к лучшему. В шумном человеческом море можно хоть на мгновение затеряться и перевести дух.

* * *

Робин поднялся с бордюра, отряхнул пыль с одежды и хотел уже потянуть за массивную ручку на двери в таверну, как заметил поблизости одинокую фигуру, в задумчивости застывшую возле небольшого фонтана. Юноша в сером, слишком уж потрёпанном для городского жителя плаще. И смотрел он на воду так, будто ни разу в жизни не видел подобного чуда. Что-то в этой отрешённой позе, во всём его облике, говорило о чувстве потерянности, так знакомом самому Робину.

Он открыл сумку и вынул альбом с карандашом. Удержаться было не под силу. Нет, Робин даже не думал создавать законченный портрет – не успел бы. Так, быстро ухватить образ. Несколько стремительных, уверенных линий: изгиб спины, говорящий об усталости и настороженности, опущенный капюшон как желание спрятаться, контур руки, ухватившейся за чашу фонтана. Лёгкий набросок отчаянного одиночества.

Незнакомый юноша обернулся. Робин решился с ним заговорить. В какой-то мере ему просто хотелось доказать самому себе, что он не беспомощен и может найти себе друга и без Эльвегорна.

– Привет! Меня зовут Робин, – представился он с открытой, чуть виноватой улыбкой. – А ты не отсюда, я прав? Да, поди, тоже мечтаешь в отряд воинов вступить? – Слова выскочили слишком уж по-мальчишески прямолинейно, и он смущённо почесал затылок.

Хэльда невольно отступила назад хотя в голосе подошедшего вовсе не слышалось угрозы.

– А моё имя Мирай, – выдохнула она, заставляя голос звучать ниже, с небольшой хрипотцой. Мельком взглянула на говорящего и потупила взор. Юноша был красив небрежной, какой-то лучистой красотой – взъерошенные светлые волосы, открытое лицо, на котором читались все эмоции, ясные светло-зелёные глаза. Да и что говорить, такого искреннего внимания к себе Хэльда никогда и не знала. И в этом внимании не было ни оценки, ни хищничества, которых она бессознательно ждала от мужчин.

– Да, я не отсюда, – ответила она, стараясь говорить коротко. – А ты всех вот так, прямо в лоб, спрашиваешь о жизненных целях? С чего ты взял, что я собираюсь стать воином?

Робин рассмеялся.

– Почти всех. Но мне почему-то показалось, что у нас с тобой много общего. Ты смотришь на город, как на чудо. А я в тебе вдруг увидел… ну, того, кто тоже пока не нашёл здесь своего угла.

Робин говорил совершенно искренне. И в его «пока» для них обоих слишком громко звучала надежда. Настороженность Хэльды-Мирая таяла на глазах.

Она пожала плечами, стараясь, чтобы жест вышел более мужественным:

– Возможно.

Хэльда сделала паузу, мысленно оценивая открытое лицо Робина. Он и правда был таким же, как она – с пустыми карманами и одиночеством в глазах. Рискнуть, пожалуй, и стоило.

– Ты случайно не знаешь, где можно на время остановиться? У меня здесь нет никого. Да, впрочем, нигде никого уже нет, – последнюю фразу она произнесла почти шёпотом, но Робин услышал.

– Понимаю. Я ведь тоже такой. Один на всём белом свете, – его голос на мгновение стал серьёзным, но тут же в нём вновь зазвенела детская радость. – Но это ведь вовсе не повод вешать нос! А я как раз шёл в эту таверну, – он кивнул на вывеску. Вот только не знаю, на что надеялся. У меня за душой ни гроша. Но вообще-то я не один, я пришёл с капитаном. Только он, похоже, бросил меня. Как видишь, мне везёт с выбором попутчиков, – он горько усмехнулся.

Робин говорил с такой беззащитной самоуничижительной прямотой, что Хэльда тут же поверила. Она осторожно достала монеты Нимраса, позволив Робину увидеть, что их совсем немного.

– Тут есть кое-что. Нам… наверное, хватит разделить ужин?

Робин невольно присвистнул.

– Да этого хватит, чтобы не ночевать под забором! Слушай, я знаю, как это неловко, – он вдруг смутился, понимая, как выглядит со стороны, – ты с деньгами, я – с ветром в карманах. Но давай по-честному: я голодный как волк, да и ты, поди, тоже. Обоим нам нужна крыша над головой. Я хоть и брошенный, но могу спросить, поторговаться, узнать, где дешевле и тише. Идёт? Поедим, отдохнём для начала. А завтра… завтра я что-нибудь придумаю. Обещаю.

Хэльда нерешительно кивнула. Ей нужен был проводник в этом новом и непонятном мире. Хотя бы на время. Они с Робином нуждались друг в друге и честно в этом признались.

Глава 10

Эльвегорн шёл быстро, не разбирая дороги. Картина, как Эмили – та, кто ему была так дорога – идёт радостная под руку с самим Энгрином, не выходила из головы, сколько бы следопыт ни пытался отогнать её силой воли.

Вдруг он услышал отчаянный женский крик. Бросившись на звук, в ольховые заросли у реки, он увидел, как двое эрнийцев в чёрных доспехах, с оскаленными в ухмылке зубами, со смехом и улюлюканьем, точно охотники дичь, загоняли рыжеволосую девчонку к воде. Один угрожал ей мечом, второй, пошустрее, норовил схватить её за рыжие космы. В левой руке он уже зажимал вырванный клок волос и размахивал им, как трофеем. Девушка в страхе пятилась, вдруг споткнулась о корень и упала на спину.

Эльвегорн чётким движением выхватил лук, первой стрелой поразил под лопатку того, что был ближе. Эрниец захрипел и рухнул на землю. Другой, видно, волчьим чутьём почувствовал смерть и дико вращая глазами, обернулся. Одним прыжком кинулся к жертве, чтобы схватить её как живой щит. Но не успел. Девчонка рванулась в сторону, эрниец вцепился в длинный подол, отчаянно дёрнул к себе и хотел спрыгнуть с обрыва прямо в воду. Вторая стрела Эльвегорна настигла его в этом прыжке, угодив между рёбер.

Следопыт уже бежал вниз, к самой кромке воды, где темнело тело в разорванном платье. Девчонка лежала лицом к земле. Эльвегорн перевернул её, проверил дыхание и пульс на шее – слабый, но есть. На виске багровела ссадина, сочилась тонкая струйка крови.

– Тьма побери, – прошипел Эльвегорн сквозь зубы и подхватил бесчувственное тело. Оно показалось ему невесомым и хрупким. – Нашла же время для сбора ромашек, идиотка…

Он понёс девушку вдоль берега, к одному из своих тайных укрытий – в небольшую пещерку, скрытую завесой дикого винограда. Внутри было довольно светло – солнечные лучи пронизывали ажурные зелёные плети, но пахло сырой землёй и грибами. Осторожно опустив рыжую на землю, следопыт быстро нарубил в лесу еловых лап, набросал сверху травы и листьев папоротника, устроил толстую, пружинящую подстилку и уложил девушку на неё.

На вид рыжей было столько же, сколько и Робину – лет 16 – 17. Волосы были растрёпаны, по бледному лицу рассыпались неестественно яркие веснушки. Слипшиеся от слёз длинные ресницы казались почти чёрными. Платье из простого льна было порвано в нескольких местах и испачкано кровью и глиной.

Эльвегорн чуть не скрипнул зубами – мог ведь и не успеть.

Нужно было её осмотреть. Следопыт тяжело вздохнул. Большие, покрытые шрамами грубые руки нерешительно замерли над завязками у груди.

– Вот ведь проклятье… – пробормотал он вслух, с непривычки путаясь с узелками.

Наконец, сняв одежду, отвёл взгляд, сосредоточившись на ранах. К счастью, серьёзных не было – синяки, ссадины, несколько алых царапин от веток. Грязь и кровавые подтёки смыл водой из фляги, укрыл девушку своим тёплым плащом и на время вышел за водой и дровами.

Постирал в реке её платье, повесил сушиться на корягу. Развёл небольшой костёр. Эти простые хлопоты чуть отвлекли от тягостных дум о предательстве Эмили и помогли успокоиться. Боль так и ныла где-то под сердцем, но Эльвегорн нашёл в себе силы её просто не замечать. Его больше беспокоила эта девчонка. Будет обидно, если она так и не придёт в чувство.

Сумерки мягко, но настойчиво поглощали лес. Лёгкая дрёма сморила следопыта, он провалился в короткий тревожный сон, сидя у входа в пещеру с луком на коленях.

Кира с трудом разомкнула тяжёлые веки. Сверху на каменном своде пещеры плясали жёлтые всполохи от костра, слышался шелест листьев. Пульсирующая боль в голове мешала сосредоточиться и понять, что же произошло. Она вдруг осознала, что лежит совершенно нагая на мягкой травяной подстилке, укрытая чьим-то плащом. Страх скользкой противной змеёй заполз в её душу, заставляя юное сердечко стучать раза в два чаще. Что с ней случилось? Память отвечать пока не желала. Кира с трудом повернула голову вбок и увидела рядом молодого мужчину. Он спал сидя, прислонившись к стене. Стало страшнее. Кто он? Что сделал с ней? Вопросы сменяли друг друга, создавая шум в голове, отчего боль усилилась. Непроизвольно вырвался жалобный стон. Сидящий мгновенно проснулся и посмотрел на неё. Неровное пламя костра осветило жёсткие скулы и мимолётную улыбку.

– Очнулась? Лежи, не вставай. Тебе неплохо досталось, – голос был низким, чуть хрипловатым от сна, но спокойным.

– Кто Вы? – Кира никак не могла отделаться от страха, хотя на вид незнакомец, кажется, не представлял угрозы.

– Следопыт, – мужчина подбросил в огонь пару веток. Достал из мешка котелок, наполнил его водой и повесил над костром, всыпал горсть сухих листьев. Делал всё без спешки, уверенно и привычно. На Киру почти не смотрел.

– Тебя как зовут? – задал он вопрос, помешивая настой.

– Вообще-то я первая спросила, – недовольно пробурчала она. Эльвегорн усмехнулся.

– Моё имя тебе ни к чему, – ответил следопыт. – Завтра мы разойдёмся и ты обо мне забудешь. Так будет лучше.

– Меня Кира зовут, – всё же сдалась она и попыталась сесть, придерживая плащ. Всё тело ужасно ломило. – А где моя одежда?

– Сушится, – коротко бросил Эльвегорн, кивнув в сторону, где на коряге висело выстиранное платье. – Всё было в крови. И не только. Что ты делала одна в лесу в такое время? – Он испытующе посмотрел ей в глаза.

Кира капризно надулась. Устроил допрос, а сам о себе – ни слова. Она решила тоже молчать. Но хоть вопрос и прозвучал как обвинение, Кира в нём уловила заботу. Да, грубую, неявную, но заботу. Тот, кому всё равно, не стал бы и спрашивать.

Вода в котелке закипела. Эльвегорн зачерпнул кружкой травяной настой и протянул девушке.

– Пей. К утру боль должна утихнуть.

Кира поплотнее закуталась в плащ, так и норовивший сползти, взяла кружку обеими руками и, всё ещё не сводя глаз со следопыта, сделала небольшой глоток. Отвар был терпким и горьковатым на вкус. По телу прошла волна тепла. Страх отступал. Его место теперь заняло любопытство.

– А что со мной было? – спросила она.

– Завтра сама вспомнишь. Пей и ложись, – уже строго сказал Эльвегорн. Достал свою трубку, набил туда табак и закурил. – Как вспомнишь, так и поговорим.

Кира вздохнула, послушно выпила настой и снова легла. От плаща пахло дымом и веяло чем-то родным. Сон к ней пришёл почти сразу.

* * *

Впервые за несколько дней наевшись досыта – тушёной баранины с овощами и свежего мягкого хлеба, – Робин и Мирай поднялись в выделенную для них самую дешёвую комнату, которая находилась прямо под крышей. Впрочем, их не смущал ни низкий потолок, ни крохотное окошко, затянутое паутиной и пылью, ни стойкий запах мышей и слежавшегося сена. Юноши скинули только плащи и ремни с оружием и прямо в одежде бросились на узкие жёсткие кровати. Почти одновременно вырвался общий вздох облегчения. Оба были измотаны до предела. Уже засыпая, Робин спихнул с себя сапоги. Звук их падения на деревянный пол был последним, что он услышал перед тем, как провалиться в глубокий сон.

Когда он открыл глаза, в комнате было темно, точно в погребе. Несколько минут Робин просто лежал, прислушиваясь к мерному сопению с соседней кровати. Мирай спал так сладко, что Робин будить его не решился.

Не зажигая огня, в темноте, быстро нашёл чехол с лютней. В тавернах обычно неплохо платят менестрелям, а деньги им сейчас ой как нужны.

Робин спустился вниз по деревянной скрипучей, как водится, лестнице в общий зал. По вечерам в тавернах всегда собирается много народа. Помимо постояльцев, местный люд, уставший от войн и жизненных неурядиц, стекался сюда пропустить пару кружек холодного пива, а кто побогаче – и чарку вина. Жизнь текла своим чередом: в гуле подвыпивших голосов, в громких шутках и смехе, в запахе пива и грохоте кружек о столы. Свет от масляных светильников отбрасывал длинные тени на почерневшие от копоти балки под потолком.

Робин нашёл свободное место в углу, собираясь настроить лютню. Он расстегнул чехол и… чуть не заплакал. Там, где гриф примыкает к корпусу лютни, разбежались уродливой паутиной глубокие трещины. О какой настройке могла идти речь, когда гриф почти с корнем был вырван из деки? Болт, что его держал, оказался сейчас бесполезной железкой, струны безвольно висели, не в силах издать ни малейшего звука. Робин тут же вспомнил, как свалился на спину, когда убегал от тёмных в лесу, вспомнил тот жалобный треск, который он принял за сломанную ветку. А после было не до осмотра, не до музыки.

Он провёл пальцем по трещинам, словно прощался, словно пытался запомнить каждую ранку.

При таком раскладе нечего и надеяться хоть что-то заработать. Вот сейчас Робин был готов действительно сдаться и опустить руки.

Одна из монет, что дал ему Мирай, с характерным звуком прокатилась по стойке и остановилась, прихлопнутая тяжёлой рукой хозяина таверны.

Кружка пенного призывно стояла перед Робином на столе. Рядом с лежащей тут же безмолвной изувеченной лютней.

Робин решил напиться.

Глава 11

– Присяду? – я подошёл к белокурому юноше, когда он в отчаянии пил пиво, уставившись в одну точку, а точнее, на разбитую лютню, лежавшую перед ним тут же на столе.

Он кивнул, но на меня даже не глянул. Я сел напротив.

– Вижу, твоя лютня больше не поёт.

– Не поёт, – сказал он. – Она разбита, как и все мои мечты. Хотел вступить в отряд воинов, сам всё испортил. Хотел спеть, хоть монет заработать, а тут вот… – он горько кивнул на лютню.

Я поймал взгляд хозяина, знаком попросил себе пива. Нам было о чём побеседовать с расстроенным юным менестрелем. Вскоре служанка принесла ещё одну кружку пенного.

– Меня зовут Нимрас, – я протянул ему руку. Он с неохотой пожал.

– Робин.

– Знаешь, Робин, жизненный путь – это не прямая дорога, вымощенная гладким камнем, чтобы удобней было идти. Это извилистая тропа, где каждый поворот может оказаться последним. Но может, напротив, стать началом нового пути.

Робин посмотрел на меня. Его взгляд на мгновение замер, застыв в изумрудном сиянии моих глаз. Что ж, прекрасно. Он сам мне позволил прочесть его прошлое. «А парень не прост», – мелькнула тогда мысль. Леди Судьба постаралась запутать дороги, и мне, как обычно, достались загадки… Я позволил ему отвести взгляд. Об этом моменте люди потом обычно не помнят. Оно и к лучшему.

– Да всё рухнуло, враз причём – горько проговорил Робин.

– Ну, может, не всё? – я попытался его отрезвить. – Неужели ты так легко сдашься? На развалинах-то проще построить, есть готовый фундамент.

– Ну да, легко говорить, когда у тебя всё хорошо, – он тяжело вздохнул.

Я наклонился к нему поближе:

– Я понимаю, ты сильно расстроился из-за лютни. У каждого из нас бывают тяжёлые дни. Но ведь именно трудности и делают нас сильнее. Лютня сломалась, но музыка-то в тебе продолжает звучать, разве нет?

Он опять взглянул на меня, в глазах промелькнула тень доверия. Я для него больше не был чужим, он увидел во мне того, кто способен его понять.

– Ты всё ещё хочешь быть воином? Хочешь защищать слабых? Помогать тем, кто нуждается в помощи?

Робин неуверенно кивнул.

– Выбор всегда только за тобой. Но часто ради мечты приходится что-то терять. Терять малое, чтобы обрести самое дорогое.

Я осторожно протянул руку к его сломанной лютне.

– Позволишь?

Он молча кивнул.

Я аккуратно взял в руки его инструмент. Дерево отозвалось под моими пальцами звуком, похожим на вздох.

– Она тебе верно служила, но у всего свой срок. Это будет её прощальной песней. Для тебя.

Я провёл рукой по треснутому корпусу, по ослабленным струнам. Для обычного барда эта лютня была мертва, но на мой зов она не могла не ответить.

Первый взятый мною аккорд заставил всех замолчать, звук был живым и глубоким. Я негромко запел:

Ты полмира прошёл, менестрель,

Прошагал за своею мечтой.

Твоя лютня разила без стрел,

Заставляя идти за собой.

Ты о радости пел, о любви,

О том мире, где всё хорошо,

Где рассветы–закаты – твои,

Как и путь, что ты в жизни прошёл.

Но наступит когда-нибудь час:

Чей-то крик разорвёт тишину.

То, что ты так искал – вот сейчас!

Делать выбор тебе самому.

Под рукою замолкнет струна,

Твои пальцы обнимут эфес.

Меч поднимешь и скажешь: пора!

И огонь твоё прошлое съест.1

Закончив петь, я замолчал и взглянул на Робина. Ему предстоит самому выбрать путь.

По столу покатились монеты. Менестрелям платят неплохо. Я взял себе несколько, остальное оставил ему.

– Помни, Робин: важно не то, что случается с нами, а то, как мы это принимаем, – я бережно вернул его лютню на место и встал из-за стола. – Думаю, мы ещё увидимся.

* * *

Утро выдалось хмурым и не по-летнему промозглым. Правда, Эльвегорну удалось почти сразу подстрелить крупного кролика, а это весьма вдохновляло. Сам он привык подолгу обходиться почти без еды. Кусок хлеба да чай. Главное, чтобы табак не кончался в кисете. Без трубки было бы точно тяжело, остальное пережить можно. А вот рыжую надо было накормить.

Кролик был вскоре разделан. Похлёбка варилась. Девчонка спала.

Эльвегорн вглядывался в её миловидное личико, почти сплошь усыпанное веснушками. Если бы он не пришёл в этот лес, страшно подумать, что было бы с ней. Да ведь и ему самому стало легче. Он криво ухмыльнулся этой мысли. Легче. А легче ли? Просто загнал на задворки сознания. Ладно, пусть так. С этим он позже решит, что делать.

Кира проснулась от запаха варёного мяса. Живот умоляюще заурчал. Голова хоть и болела, но уже далеко не так сильно, как ночью. Сейчас Кира вспомнила всё, что с ней приключилось, ровно до того момента, как один из эрнийцев схватил её и бросился вниз с обрыва. Дальше была темнота.

– Как ты? – спросил Эльвегорн, заметив, что Кира открыла глаза.

Она медленно села, всё так же кутаясь в плащ.

– Кажется, лучше, – Кира недовольно нахмурила лоб. – А можно спросить, с какой радости ты меня раздел? – она сама не заметила, как обратилась к нему на ты, словно они были давними друзьями.

Эльвегорн чуть приподнял в удивлении бровь.

– Тебя надо было осмотреть.

Кира фыркнула.

– Хорошо осмотрел? Нашёл что-нибудь?

– Нашёл, – усмехнулся Эльвегорн, – ушибы и ссадины. И непомерную глупость. Что-то ещё нужно было?

Как же ей захотелось сейчас или кинуть в этого типа чем-нибудь весомым, или гордо подняться и уйти. Но под рукой ничего не было, а уходить без одежды неизвестно куда, тоже удовольствие сомнительное. Пришлось проглотить и смолчать.

– Можешь одеться, – сказал он. – Всё высохло. – Следопыт указал взглядом на ветку с висящими на ней платьем и нижней рубахой.

«– Вот ведь нахал!» – про себя возмутилась Кира, но вслух сказала другое. При этом покраснела до самых ушей.

– А может, тебе отвернуться, чтобы я могла это сделать?

Эльвегорн рассмеялся.

– Думаешь, я у тебя чего-то не видел?

И всё же поднялся и подал ей вещи.

– Держи. Я на тебя не смотрю. Пока.

Он снял с огня готовую похлёбку. Кира, всё так же краснея и косясь на его широкую спину, наконец-то оделась и подсела поближе к костру, на пенёк, который Эльвегорн к ней подвинул ногой.

– Так что ты вчера одна забыла в лесу? – Следопыт протянул ей миску.

Девчонка картинно закатила глаза – вот пристал!

– Гуляла. Нельзя?

– А думаешь, можно? – Эльвегорн посмотрел ей в глаза, заставив на мгновение снова забыть кто она и зачем здесь сидит. Его взгляд добрался до юного сердца, которое затрепетало хрупкой бабочкой, пойманной в руку.

– Где ты живёшь?

– В Талионе.

– Как поешь, я тебя отведу.

– Я сама.

Эльвегорн отвернулся.

– Считаешь, я зря на этих тварей вчера целых две стрелы из-за тебя потратил?

Кира прикусила язык. Эльвегорн всем своим видом показывал, что спорить с ним бесполезно. Пришлось смириться.

По лесу шли молча. Следопыт был предельно сосредоточен и Киру держал рядом с собой, чтобы не отставала. Она же всю дорогу бросала взгляд на его лицо, словно пыталась запомнить каждую чёрточку. В нём всё ей казалось прекрасным. И даже шрам над губой не портил, но напротив, придавал оттенок суровости и отваги.

Рядом с ним ей было нисколько не страшно, она ощущала себя под какой-то особой защитой, и, честно сказать, расставаться с ним никак не хотелось. Вот имя бы ещё узнать…

– Всё. Дальше сама, – сказал Эльвегорн, когда они миновали городские ворота. – Родители-то есть?

Кира помотала головой.

– Только сестра.

– Ну бывай. Чтобы в лесу я тебя больше не видел.

– А мы ещё встретимся?

Он посмотрел в распахнутые, полные надежды глаза цвета весенней зелени, накинул на голову капюшон и, ничего не ответив, свернул в сторону. Всё-таки надо дойти до таверны и отдохнуть по-человечески. Девчонка была в безопасности, остальное его не касается.

Глава 12

Робин так и не смог больше уснуть. Вернувшись в комнату после встречи с Нимрасом, он до утра просидел на кровати с раненой лютней на коленях, точно держал умирающего друга и хотел разделить с душой, уходящей в мир предков, последние минуты. Солнце уже давно ворвалось в их тесную комнатку, высветив по углам слежавшуюся пыль. Мирай ещё спал.

При дневном свете сломанная лютня выглядела совсем плачевно. Было проще купить новую, чем починить эту. Удивительно, как тот менестрель, Нимрас, смог на ней так хорошо сыграть? Как он там пел? «Меч поднимешь и скажешь: пора! И огонь твоё прошлое съест». Слова отпечатались в памяти, словно надпись на камне.

Робину вспомнился Эльвегорн с его молчаливой уверенностью и внутренней силой. Он не носил с собой ничего лишнего, только то, что может спасти или убить. А что он, Робин? За спиной – лютня, в сумке альбом для рисунков, голова забита пустыми мечтами о славе и подвигах. Глупо и так по-детски. Прав был тогда Эльвегорн: надо взрослеть. Надо уже выбирать. Робин пытался быть всем: и художником, и воином, и менестрелем. А в результате оставался никем. Не собран, размазан, способен быть только обузой.