Вклад до востребования

Миша смотрел на стол. На таблетки. На хлеб. На прозрачные крупинки соли возле помидоров.

— Я просто хочу пойти на озеро, — сказал он уже тише. — Не умереть. Не доказать. Просто пойти.

Бабушка медленно выдохнула.

— Сердце, Миша, не всегда предупреждает заранее.

Он поднял глаза.

— Что?

— Сердце. Оно не как голова. Голова может дурить долго, а сердце иногда решает сразу.

— Очень утешительно.

— Я не утешаю.

— Заметно.

— Я прошу.

Это было хуже.

Если бабушка запрещала, можно было злиться. Если проверяла — отбиваться. Если ворчала — отшучиваться. Но когда она просила, у Миши внутри всё сбивалось.

— Только не бегай, Мишенька, — сказала она.

Не «не ходи».

Не «не купайся».

Именно это.

Он резко поднялся.

Бабушка сразу посмотрела на его грудь, и от этого он ещё сильнее разозлился.

— Да что вы все с этим бегом?

— Миша.

— Я не бегаю! Я вообще почти ничего не делаю! Все вокруг бегают, плавают, прыгают, орут, живут как хотят, а я должен везде ходить шагом и отчитываться, как дышал!

Он замолчал.

Слова повисли в кухне горячие и некрасивые. Он понимал, что перегнул. Бабушка не была виновата в его сердце. Но она была рядом, а значит, ей и досталось.

Анна Петровна встала, подошла к окну и прикрыла форточку, хотя в комнате сразу стало душнее.

— Таблетки выпей, — сказала она.

Голос был ровный.

Слишком ровный.

— Ба…

— Таблетки, Миша.

Он сел. Выпил. Вода была тёплая, невкусная. Таблетка на секунду застряла в горле, и он запил ещё.

Бабушка стояла у окна спиной к нему. На улице уже темнело медленнее, чем ему хотелось. Двор шумел. Где-то далеко, может, у киоска, может, у соседнего дома, снова включили радио. Мелодия была бодрая, летняя, совсем не подходящая к этой кухне.

— Я не хочу тебя держать, — сказала бабушка, не оборачиваясь.

Миша молчал.

— Ты думаешь, я не понимаю? Понимаю. Тебе шестнадцать. Тебе хочется, чтобы все отстали. Чтобы можно было как всем.

Она помолчала.

— Только у всех своё «как всем». Понимаешь?

— Нет.

— Поймёшь.

— Обожаю этот ответ.

Она обернулась.

— Не обижайся на меня.

Он хотел сказать: «Я не обижаюсь». Но это было бы неправдой.

— Я спать пойду, — сказал он.

— Рано ещё.

— Почитаю.

— Про Грозного?

— Угу.

— Там тоже все думали, что знают, как правильно.

— Ба.

— Всё. Иди.

В своей комнате он не стал включать свет. Сел на подоконник, как вчера. За окном вечер был густой, тёплый. Двор постепенно превращался из дневного в ночной: старухи расходились, мальчишки ещё пытались доиграть в темноте, девчонки у качелей смеялись тише, взрослые звали детей домой. Из открытого окна напротив доносилась музыка, потом чей-то голос: «Сделай потише, мать ругается». Потом снова музыка, только тише.

На столе лежала книга. Он открыл её, но не прочитал ни строки.

В голове было не про Ивана Грозного, не про слободу, не про опричнину и не про царевича. В голове была Лера, которая шла по бордюру, не глядя под ноги. Лера, которая говорила: «Если сидеть, оно само мимо пройдёт». Лера, которая собиралась показать ему нормальное лето.

Нормальное лето.

Он посмотрел на карту Владимирской области на стене. Александров был маленьким кружком. Где-то там, за улицами, за домами, за запретами, было Дичковское озеро. Сосны, вода, помосты, магнитофон, местные, которые ходят туда так, будто имеют право.

Миша лёг на диван, не раздеваясь, закинул руки за голову и уставился в потолок.

Завтра он собирался просто посмотреть озеро.

Бегать он, конечно, не собирался.

Часть вторая. Ванильного осталось два

Утром Миша проснулся до того, как бабушка успела позвать его с кухни.

Уже одно это было подозрительно.

Обычно он лежал ещё минут десять, слушал, как за стеной звякает посуда, как бабушка открывает кран, как радио на подоконнике сначала хрипит, потом ловит чей-то слишком бодрый голос. Сегодня всё это только начиналось, а он уже сидел на диване и смотрел на карту Владимирской области.

Александров на карте всё ещё был маленьким кружком.

Вчера этот кружок казался смешным: город можно было закрыть пальцем. Теперь в нём почему-то помещались слобода, Серая, киоск, Лерин двор, дорога к Дичковскому озеру и ещё куча мест, о которых он пока не знал.

На столе лежала книга про Ивана Грозного. Миша взял её, перелистнул несколько страниц, ничего не прочитал и положил в рюкзак.

Книга была нужна. Не для озера, конечно. На озере, как сказала Лера, книги не понадобятся. Но с книгой всё выглядело приличнее. Можно было сказать, что он идёт к слободе, почитать у стен, посмотреть музей. Книга делала день историческим, а не подозрительным.

Потом он посмотрел на полотенце.

Полотенце лежало на спинке стула: небольшое, выцветшее, с полосками по краям. Бабушка дала его вчера, когда он мыл руки, и почему-то не унесла обратно в ванную. Обычное полотенце. Никакого преступления.

Если он положит его в рюкзак, это будет означать, что он собирается купаться.

Если не положит — значит, он просто идёт посмотреть озеро.

Миша постоял над стулом почти минуту.

Потом взял полотенце, свернул как можно плотнее и засунул в рюкзак под книгу. Книга легла сверху тяжело и убедительно, будто могла спрятать не только полотенце, но и всё остальное: дорогу, воду, Леру, вчерашнее «если сидеть, оно само мимо пройдёт».

Из кухни донеслось:

— Встал?

— Встал, — ответил он и сам удивился, что не соврал.

В ванной кран, как всегда, сначала сопротивлялся, потом хрипнул и дал тонкую струю прохладной воды. Миша умылся, долго держал мокрые ладони на лице, потом посмотрел в зеркало. Лицо было обычное. Почти. Только глаза выдавали человека, который уже что-то решил и теперь пытался выглядеть невиновным.

На кухне пахло чаем, хлебом и варёным яйцом. Никаких оладий, никаких сырников — обычный завтрак, почти будничный. На столе стояла тарелка с нарезанным хлебом, солонка, чашка и маленькое блюдце с таблетками. Радио бормотало о погоде и обещало жаркий день.

Бабушка сидела у стола и пересчитывала мелочь.

— Рано сегодня, — сказала она.

— Проснулся.

— Бывает.

Она не посмотрела на рюкзак сразу. Именно поэтому Мише стало тревожнее. Бабушка редко смотрела сразу на то, что ей было важно.

— Куда пойдёшь? — спросила она.

— К слободе. Ну… может, погуляю.

— «Может» — хорошее слово. В него много всего помещается.

— Ба.

— Я ничего.

Она подвинула к нему блюдце с таблетками.

— После еды.

— Знаю.

Он съел яйцо, кусок хлеба, выпил чай. Ел быстрее, чем хотел. Бабушка заметила и тоже ничего не сказала. Это было хуже, чем если бы сказала.

Потом она положила перед ним деньги: две десятки, пятёрку и мелочь.

— Воды купишь. Жарко будет. Или мороженое.

— Мне столько не надо.

— Не обеднею.

— Ба, я верну.

— Не вернёшь. Потратишь на ерунду.

— Тогда зачем даёшь?

— Чтобы ерунда была твоя, а не чужая.

Он взял деньги. Они были тёплые, как будто она держала их в ладони дольше, чем нужно.

— На озеро не ходи, — сказала бабушка.

Миша почувствовал, как внутри всё сразу стало твёрже.

— Я к слободе.

— Я слышала.

— Тогда зачем опять?

— Затем, что озеро всё равно существует.

Он промолчал.

— И не бегай, — добавила она.

— Я помню.

— Помнить мало.

— Ба, я просто погуляю.

Она посмотрела на него устало, но без злости.

— Вот это «просто» меня всегда больше всего и пугает.

Он хотел ответить колко, но не стал. Слишком легко было бы поссориться и хлопнуть дверью. А если поссориться, бабушка может вообще не отпустить. Поэтому он только закинул рюкзак на плечо.

Полотенце внутри показалось огромным, хотя весило почти ничего.

— Вернусь к вечеру, — сказал он.

— К какому?

— К нормальному.

— Миша.

— До ужина.

— До ужина — это не когда стемнеет.

— Понял.

В прихожей он обулся, проверил карман с деньгами и открыл дверь. Бабушка вышла следом, но не остановила его. Только поправила ремешок рюкзака на плече — как мать на вокзале поправила ворот футболки.

Миша хотел отстраниться, но не стал.

— И воду купи, — сказала она.

— Куплю.

Он вышел.

Во дворе утро уже разогревалось. Старухи сидели на лавочке, но ещё не вошли в полную силу: говорили негромко, будто берегли голоса на день. Мальчишки у песочницы спорили из-за насоса для велосипеда. Из окна второго этажа тянулась музыка — сонная, неразборчивая, ещё не дворовая, а квартирная.

Миша сначала шёл спокойно.

Потом поймал себя на том, что идёт быстрее.

Не бежит. Конечно, не бежит. Просто шаг стал длиннее, чем обычно. Рюкзак бил по спине, полотенце внутри будто шевелилось и выдавало его с головой.

Он нарочно замедлился.

Киоск показался за поворотом. Тот же синий выцветший козырёк, та же табличка «Пломбир», тот же облупленный бортик у газетного киоска. На асфальте ещё виднелись белые следы вчерашней Лериной карты: «река» почти стёрлась, «тётка» расплылась, а «место, где врут экскурсоводы» кто-то затоптал так, что осталось только «врут».

Леры не было.

Миша остановился не сразу у киоска, а чуть в стороне, будто выбирал, куда идти. Потом всё-таки подошёл к окошку.

Продавщица сидела с газетой и ела семечки, складывая шелуху на обрывок бумаги. Радио внутри киоска хрипело, морозильник у её ног гудел и плохо закрывался: крышка с одного края чуть отставала, и продавщица время от времени прижимала её коленом.

— Воды? — спросила она.

— Пломбир.

— Ванильного осталось два, — сказала продавщица, не поднимая глаз. — Бери, пока не растаяло.

Миша уже достал деньги.

И только когда сказал: «Давайте оба», понял, что сказал.

Продавщица подняла глаза. Не удивлённо — ей было всё равно, кому сколько пломбира надо. Она достала из морозильника два брусочка в тонкой бумаге, шлёпнула на прилавок и взяла деньги.

— Держи, профессор.

Миша вздрогнул.

— Что?

— Я говорю, держи. Тает.

Наверное, ему послышалось. Или она сказала не «профессор», а что-то другое. Или вообще ничего такого не сказала, а это Лера успела испортить ему слух.

Он взял оба пломбира и отошёл в тень.

Теперь он выглядел как человек, который купил два мороженых и стоит один. Это было ещё глупее, чем человек с полотенцем под книгой.

— Это ты мне или у тебя второй завтрак теперь двойной?

Лера сидела на низкой стенке за газетным киоском, почти там же, где вчера, только чуть дальше в тени. На коленях у неё лежал пакет с семечками, в руках был тот же белый мел. На асфальте рядом она успела нарисовать стрелку и подписать: «туда, если не тормозить».

— Я тебя не видел, — сказал Миша.

— Это уже понятно.

— Один пломбир лишний.

— Конечно. Он сам купился.

— Продавщица сказала, что осталось два.

— И ты решил спасти обоих?

— Нельзя же было бросать второй.

Лера спрыгнула со стенки и подошла. Волосы у неё сегодня были собраны в хвост, но несколько прядей уже выбились и прилипли к вискам. Майка — зелёная, с выцветшей надписью, шорты те же. На колене вчерашняя царапина стала темнее.

Она взяла один пломбир, не сказав спасибо.

— Благородный человек, — сказала она. — Спасает мороженое от одиночества.

— Я могу забрать обратно.

— Поздно. Спасённые не возвращаются.

Она развернула бумагу и откусила сразу, без осторожности. Миша поморщился за неё.

— Что? — спросила Лера с набитым ртом.

— Ничего.

— У тебя лицо, будто тебе зубы свело из-за меня.

— Просто наблюдаю.

— Осторожнее. Наблюдение — это уже почти признание.

Он развернул свой пломбир. Холод сразу прилип к пальцам. Солнце поднималось выше, от дороги тянуло пылью и горячим железом. Где-то за киосками завёлся мотоцикл, кашлянул, заглох, потом завёлся снова.

Лера кивнула на его рюкзак.

— Книгу взял?

— Взял.

— Зря.

— Может, я читать собираюсь.

— На озере?

— Вдруг там скучно.

Она посмотрела на него так, будто он сказал что-то по-настоящему дикое.

— На озере скучно бывает только тем, кто сам скучный.

— Сильное заявление.

— Проверим.

— Кто сказал, что я иду на озеро?

Лера доела последний кусок пломбира, смяла бумажку и сунула в карман.

— Твой рюкзак.

Миша машинально поправил лямку.

— Что с ним?

— Он выглядит виноватым.

— Это просто рюкзак.

— У вас в Москве даже рюкзаки с выражением лица.

Он не удержался и усмехнулся.

Лера довольно кивнула, будто именно этого и добивалась.

— Ну что, профессор, переводим тебя с музейного уровня на водный?

— А если я ещё не прошёл музейный?

— Прошёл. Нудно, но прошёл.

— Спасибо за высокую оценку.

— Не благодари. Водный сложнее.

Она пошла первой — к улице, которая вчера тянулась вглубь города, туда, где не было ни стен, ни туристов, ни удобного оправдания про историю.

Миша посмотрел ей вслед, потом на киоск, потом на белые следы карты на асфальте.

В кармане лежали оставшиеся бабушкины монеты. В рюкзаке — книга, а под ней полотенце, которого как бы не было.

Он сделал шаг.

— Только не беги, — бросила Лера через плечо.

Миша остановился.

Она обернулась и улыбнулась, не понимая, куда попала.

— Шучу. Тут пока всё равно негде.

— Очень смешно, — сказал он.

— Я старалась.

И она снова пошла вперёд.

Он двинулся за ней. Не быстро. Но уже и не нарочно медленно.

Дорога к Дичковскому озеру началась.

Сначала дорога почти не отличалась от вчерашней.

Те же киоски, тот же пыльный асфальт, те же окна, раскрытые настежь, будто квартиры пытались выдохнуть накопленную за ночь духоту. Только теперь Лера вела его не к слободе, не к белым стенам и не к месту, где можно было спрятаться за историей. Она шла в другую сторону — туда, где город становился менее знакомым и всё меньше напоминал открытку для приезжих.

— Вообще-то озеро не в ту сторону, — сказал Миша, когда они миновали поворот к слободе.

— Правда? — Лера даже не обернулась. — А я-то думала, его ночью переставили к монастырю.

— Я просто уточнил.

— Ты всё время уточняешь. Наверное, у вас в Москве без уточнений люди теряются.

— У нас в Москве люди как раз теряются с уточнениями.

— Значит, правильно, что тебя вывезли.

Она свернула во двор между двумя пятиэтажками. Миша на секунду замедлился: дорога выглядела не как дорога, а как чужая территория. Слева сушилось бельё, справа у подъезда стоял старый «Москвич» с открытым капотом, над ним склонился мужчина в майке. На лавочке девочка лет восьми кормила хлебом тощую кошку. Из окна первого этажа пахло жареным луком и чем-то сладким, может, вареньем.

— Это срезка? — спросил Миша.

— Это правильный путь.

— А неправильный?

— По улице, где солнце, машины и скучные люди.

— Понятно. Мы идём по интересным людям.

— Мы идём по тени.

Она сказала это так буднично, что Миша не сразу понял: Лера заметила, что он держится теневой стороны.

Он поправил рюкзак. Полотенце под книгой лежало слишком ощутимо, будто внутри рюкзака был не кусок ткани, а признание.

Они вышли к более широкой улице. Впереди показался вокзал — знакомый, но теперь почему-то другой. Вчера он был местом прибытия, границей между Москвой и бабушкиным Александровом. Сегодня оказался просто частью маршрута. У остановки стояли люди с сумками, таксист курил у машины, женщина продавала пирожки из коробки, накрытой полотенцем. По рельсам где-то за зданиями прошёл состав: сначала донёсся гул, потом металлический перестук, потом короткий свист.

— Через вокзал? — спросил Миша.

— Ага.

— Озеро на другом конце города?

— Ну не в соседнем подъезде.

— Ты вчера сказала: для нормального человека недалеко.

— Так я и сейчас так считаю.

— А для приезжего?

— Для приезжего всё далеко, пока он ноет.

— Я не ною.

— Пока да.

Они прошли мимо вокзальной площади. Миша невольно посмотрел на платформы. Где-то там вчера он спрыгнул из электрички, и сердце стукнуло резко, просто от жары и движения. Тогда Александров был местом, куда его привезли. Теперь он сам уходил через него дальше.

Это было не то же самое.

Лера шла быстро, но не бежала. Иногда останавливалась у края тротуара, будто проверяла, успевает ли он, и тут же делала вид, что просто смотрит на дорогу. Миша видел это. И не понимал, злиться ему или нет.

После вокзала они перешли железнодорожную линию по переходу. Под ногами глухо отдавал металл, пахло нагретыми шпалами, пылью и машинным маслом. Внизу тянулись рельсы, уходили в обе стороны, как две блестящие линии, по которым можно было вернуться в Москву или уехать ещё дальше. Миша задержал взгляд на путях.

— Не отставай, профессор, — сказала Лера уже с другой стороны.

— Я не отстаю.

— Тогда почему ты там?

— Размышляю о судьбе железных дорог.

— Размышляй быстрее.

За переходом город изменился.

Пятиэтажки стали реже. Появились частные дома, заборы, палисадники, яблони за сеткой, собаки за воротами. У одного дома стояли два велосипеда, прислонённые к штакетнику. У другого в тени старой яблони спал рыжий пёс и даже не поднял головы, когда они прошли мимо. Дорога стала пыльнее, тише, шире. Асфальт местами кончался, начиналась утоптанная земля с колеями от машин.

Здесь не было туристов. Не было указателей к слободе. Не было белых стен, за которыми можно было представить Грозного, послов и опричников. Здесь были заборы, куры за сеткой, старые «Жигули», женщина в халате у калитки, мальчишка с велосипедом и лето, которое не объясняло, зачем оно существует.

— Вот это уже нормальный Александров, — сказала Лера.

— Потому что нет экскурсоводов?

— Потому что тут никто не делает вид, что место важное. Оно просто есть.

— Философски.

— Не начинай. Я случайно.

Они прошли мимо маленького магазина с облупленной вывеской «Продукты». У двери сидела продавщица на табуретке и обмахивалась картонкой. Рядом в ящике стояли бутылки лимонада.

— Тут воду дешевле брать, — сказала Лера. — У киоска дороже, потому что там туристы и ленивые.

— А мы почему не взяли?

— Потому что у тебя рюкзак и подозрительно ответственное лицо. Значит, вода там есть.

Миша не ответил. Вода у него была. Маленькая бутылка, которую бабушка сунула в рюкзак ещё утром, пока он обувался. Он тогда сделал вид, что не заметил. Теперь бутылка стукнула о книгу при каждом шаге.

Жара становилась плотнее. Не злая ещё, но уже настойчивая. Миша чувствовал, как футболка липнет между лопатками. Дыхание было нормальным. Сердце тоже. Просто дорога оказалась длиннее, чем он представлял, когда говорил бабушке «просто погуляю».

Он начал считать.

До тени у следующего забора — десять шагов.

До лавочки у магазина — двадцать пять.

До поворота — ещё сколько-то, если Лера опять не свернёт через чужой двор.

— Запоминай дорогу, — сказала она. — Тут главное — знать, где свернуть.

— А если не свернуть?

— Выйдешь не туда.

— Гениально.

— А ты думал, я сейчас тайну мироздания скажу?

— Я был готов.

— Не сегодня.

Она свернула к узкой тропинке между двумя заборами. Миша пошёл следом. Трава здесь была высокая, пыльная, с репейником у края. За одним забором кто-то колол дрова, за другим радио играло так тихо, будто его слушали только помидоры в теплице.

— Ты всегда такими маршрутами ходишь? — спросил он.

— Если можно не идти там, где все, я не иду.

— Почему?

Лера пожала плечами.

— Где все, там обязательно кто-нибудь знает, куда тебе надо, как тебе надо и когда тебе домой.

Миша посмотрел на неё.

— У тебя тоже так?

— У всех так.

— Не у всех.

— Ну да. У приезжих, наверное, специально обученные люди разрешают жить.

— Золотые унитазы и люди для разрешений. Ты запоминаешь.

— Я внимательная.

Она сказала это шутливо, но не совсем. Потом, помолчав, добавила:

— Дома меня слишком много знают. В Сергиевом. Кто я, чья, какая должна быть, с кем дружить, как говорить, куда не ходить. Тут проще. Тётка ворчит, но она одна. Её можно обойти.

— Через соседку?

— Через соседку, через двор, через магазин, через реку. Способов много, если не тормозить.

Она ускорилась на последних словах, будто специально.

Миша тоже прибавил шагу и почти сразу разозлился на себя. Не хватало ещё доказывать ей, что он может. Он замедлился.

Лера прошла ещё несколько метров, потом вдруг остановилась у забора, на котором висела ржавая табличка «Осторожно, злая собака».

За забором было тихо.

— Здесь не ходи близко, — сказала она.

— Собака?

— Хуже. Хозяин. Собака нормальная.

— Полезная информация.

— Я же говорила: правильный путь.

Она пошла дальше уже медленнее. Не сильно. Просто теперь её шаги стали короче. Она нагнулась, сорвала травинку, зажала между пальцами и провела ею по верхушкам пыльных листьев у обочины.

Миша заметил это замедление. Оно было почти незаметным, но именно поэтому стало странно важно. Она не сказала: «Устал?» Не предложила посидеть. Не сделала лицо заботливой санитарки. Просто изменила скорость так, будто дорога сама стала другой.

Он не знал, как за это благодарят.

Поэтому сказал:

— Ты медленнее пошла.

— Неправда.

— Правда.

— Просто тут скучный участок. На скучных участках я экономлю силы.

— Для озера?

— Для жизни.

— Сильно.

— Опять случайно.

Он усмехнулся.

Дальше стало зеленее. Частные дома расступались, за ними появлялись просветы, пустыри, полосы высокой травы. Воздух изменился раньше, чем показалась вода: в нём появилась сырость, тень и тонкий запах сосны. Не тот сухой запах пыли и старого дерева, который был у домов, а другой — прохладнее, гуще, будто где-то рядом лежала большая вода и спокойно дышала.

Лера сразу это почувствовала.

— Всё, почти пришли.

Миша посмотрел на неё с подозрением.

— Твоё «почти» — это сколько?

— Почти.

— То есть ещё полгорода?

— Вот зануда.

Она ускорилась. Теперь уже не скрывая радости. И Миша вдруг понял: у Леры «почти» значило не расстояние. Оно значило, что она уже там — в голове, в теле, в этом запахе воды и сосен.

У бабушки «почти» значило: остановись, подумай, не делай лишнего шага.

У Леры — наоборот.

Они прошли последний поворот, и между деревьями блеснула вода.

Сначала Миша увидел не всё озеро, а только кусок света. Свет дрожал между сосновыми стволами, ломался на ряби, вспыхивал и исчезал. Потом дорога опустилась ниже, деревья разошлись, и Дичковское появилось целиком — не торжественно, не красиво как на открытке, а шумно, жарко, живо.

У берега было много людей.

На ветках висели полотенца. На траве валялись рюкзаки, сандалии, мятые футболки, бумажки от мороженого. У помоста стояли велосипеды, один лежал прямо на боку, колесо медленно вращалось. Кто-то прыгнул в воду, подняв плеск и крик. Двое мальчишек спорили, кто первый занял край помоста. Девочка с мокрыми волосами сидела на корточках и ела семечки, аккуратно складывая шелуху в ладонь. Из магнитофона на расстеленном полотенце хрипела песня: слова терялись, но ритм был такой, что хотелось двигаться, даже если ты стоял.

Вода у берега была зеленоватая, с тёмными нитями травы. Дальше становилась светлее, рябила от солнца. Сосны стояли вокруг неровно, корни выпирали из земли, нагретые и гладкие, будто старые спины каких-то животных.

Это было не место из Лериного рассказа.

Это было настоящее.

Миша остановился.

Слишком резко, наверное, потому что Лера обернулась.

— Ну? — спросила она.

Он хотел сказать что-нибудь умное. Или хотя бы спокойное. Но в голову пришло только:

— Тут много народу.

— Конечно. Лето же.

Она сказала это так, будто объясняла очевидное ребёнку.

Миша стоял на краю тени и смотрел. До низкой скамейки под сосной — шагов пятнадцать. До воды — двадцать, если по прямой, но лучше не по прямой: там корни. До помоста — метров тридцать. До дороги назад — за спиной, близко, но уже не настолько близко, чтобы делать вид, будто он просто проходил мимо.

Если станет нехорошо, можно сесть под сосной. Или на тот камень. Или у рюкзаков, где тень плотнее.

Он поймал себя на этом и сжал лямку рюкзака.

Лера уже показывала рукой:

— Заходить лучше там, где песок. Вот там корень — видишь? Об него все спотыкаются. Все. Даже те, кто говорит, что не спотыкается. С помоста не прыгай, если не хочешь стать дураком. Там глубже, но на дне всякое. А сидим обычно вон там, под соснами. Если Димка опять не занял всё место своими ногами.