Вклад до востребования

Леры не было.

Миша почувствовал облегчение. Почти сразу — раздражение от этого облегчения. Потом ещё что-то, похожее на разочарование, но он решил не разбираться.

Он подошёл к окошку.

— Воды? — спросила продавщица, даже не подняв глаз.

— Мороженое.

— Какое?

Он посмотрел на выцветший список. Рожок, эскимо, фруктовый лёд, пломбир. Всё выглядело одинаково растаявшим уже на картинках.

— Пломбир.

— Ванильное бери, вчера привезли, пока не растаяло.

— Оно же в морозилке.

— У нас всё может.

Миша отдал деньги. Продавщица достала пломбир, завернутый в тонкую бумагу, и положила на прилавок. Мороженое было твёрдое, холодное, настоящее. Он взял его и отошёл в тень у стены, развернул упаковку, стараясь не испачкать пальцы.

— А ты всё-таки пришёл.

Он едва не уронил пломбир.

Лера сидела на низком бетонном бортике у газетного киоска, куда он даже не посмотрел. На ней была другая майка — жёлтая, выгоревшая почти до белого, и те же джинсовые шорты. Волосы сегодня были сухие, но всё равно собраны как попало. В руках она держала кусок белого мела и рисовала на асфальте линии.

— Я не к тебе, — сказал Миша.

— Конечно.

— Я к киоску.

— А я думала, к памятнику градостроительства федерального значения.

— Тут нет памятника градостроительства федерального значения.

— Зато есть киоск. Для приезжих почти одно и то же.

Миша подошёл ближе. На асфальте перед ней была нарисована карта — не настоящая, а какая-то своя. Кривые линии, стрелки, кружки, крестики. В одном месте было написано: «тут скучно», в другом: «тут кусается собака», дальше: «тётка», «киоск», «река», «место, где врут экскурсоводы».

— Это что? — спросил он.

— Секретная карта.

— Чего?

— Нормального Александрова.

— А «место, где врут экскурсоводы» — это слобода?

— Ага.

— Они не врут. Они упрощают.

— Вот. Уже врёшь как экскурсовод.

Он откусил пломбир и сразу пожалел: зубы свело от холода. Лера заметила.

— С тормозами, но без терпения.

— Ты всё комментируешь?

— Нет. Только то, что в глаза бросается.

Она встала, провела мелом ещё одну линию, потом сунула мел в карман. На её пальцах осталась белая пыль.

— Ну что, профессор? Версии освежил?

— Какие версии?

— Про царя, сына и убийство. Не делай лицо. Ты вчера сам начал.

— Я не начал. Я уточнил.

— Значит, сегодня продолжишь.

— А если я занят?

— Чем?

Миша показал пломбир.

— Второй завтрак.

— Очень серьёзное занятие. Идём.

— Куда?

— Куда ты вчера не дошёл. К слободе.

— Я сам собирался.

— Конечно. Просто случайно через мой киоск, в уговоренное время и с серьёзным лицом.

— У меня нормальное лицо.

— На нём написано: «Я пришёл не поэтому».

— А на твоём?

— А на моём написано: «Я всё поняла».

Она пошла первой.

Опять.

Миша хотел сказать, что он не обязан идти за ней. Что вообще-то человек может купить пломбир и спокойно съесть его в одиночестве. Что экскурсии по Александрову он тоже не обещал, а если обещал, то не официально. Но Лера уже двигалась вдоль улицы, не оглядываясь, будто была уверена: он пойдёт.

И это было самое неприятное.

Потому что она была права.

Он пошёл.

— Ты всегда так быстро ходишь? — спросил он, догнав её через несколько шагов.

— Я нормально хожу.

— Нет.

— А ты всегда так медленно ешь мороженое?

— Я его ем нормально.

— Нет.

Он хотел ускориться, но удержался. Не из-за бабушки даже — из вредности. Не хватало ещё подстраиваться под неё.

Лера, будто почувствовав это, замедлилась. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы он мог идти рядом, но не мог обвинить её в жалости.

Это было неожиданно.

Миша посмотрел на неё сбоку. Она делала вид, что рассматривает витрину магазина.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Если ничего, не смотри как следователь.

— Ты всех допрашиваешь, кто на тебя смотрит?

— Только подозрительных.

— Я подозрительный?

— Ты приезжий, профессор и с тормозами. Конечно.

Он усмехнулся.

Они свернули к улице, ведущей к слободе. Утренний город был другим, чем вчера вечером. В нём было меньше пива и больше дел: женщины шли с сумками, продавцы открывали киоски, у магазина разгружали ящики с бутылками, какая-то девочка вела за руку младшего брата, который ныл, что хочет лимонад. Возле забора старик поливал цветы из зелёной лейки. Вода темнела на пыльной земле и быстро исчезала.

— Ты тут живёшь? — спросил Миша.

— Пока лето — живу.

— То есть тоже не совсем местная?

Лера бросила на него быстрый взгляд.

— Я местнее тебя.

— Сильный аргумент.

— Достаточный.

— А вообще где?

— В Сергиевом Посаде. У мамы работа там. А летом я у тётки. Тут лучше.

— Чем лучше?

— Тут меня меньше знают.

Он хотел спросить, почему это хорошо, но не успел.

— А ты из Москвы прямо? — спросила она.

— Прямо.

— Район?

Он назвал.

Лера кивнула так, будто это ей что-то сказало.

— Богато живёте?

— Очень. Золотые унитазы, личный шофёр, завтрак с Лужковым.

— Ага. И поэтому тебя к бабушке на электричке отправили.

— Шофёр устал.

Она рассмеялась.

От этого смеха у Миши внутри что-то нелепо подпрыгнуло. Не сердце — или сердце, но он сразу запретил себе так думать. Стало легко. На секунду. Как будто его колкость не оттолкнула человека, а наоборот — попала туда, куда надо.

Они подошли ближе к стенам.

Александровская слобода не возникала сразу вся. Сначала между деревьями показывались белые участки стены, потом тёмные крыши, потом купола. Рядом с древним и белым стояли ларьки, пыльные машины, женщина продавала семечки из газетного кулька, у забора мальчик пытался открыть бутылку лимонада об край скамейки. Всё смешивалось так просто, будто историческое место не требовало отдельного уважения, а просто терпеливо жило посреди города.

Лера шла по узкой тени у стены и ела семечки из маленького пакета. Когда она успела их достать, Миша не заметил.

— Ну? — сказала она.

— Что?

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Версии.

— Ты же длинное не любишь.

— А ты коротко.

Миша посмотрел на стены. Вчера он думал о них один, и это было удобно. Теперь надо было говорить вслух, причём так, чтобы не выглядеть занудой. Это было сложнее, чем читать.

— Вообще, — начал он, — Александровская слобода — это не просто монастырь и музей. При Иване Грозном это фактически была царская резиденция. Некоторое время отсюда страной управляли.

Лера подняла брови.

— Отсюда?

— Да.

— Из Александрова?

— Представь себе.

— Москва обиделась?

— Думаю, Москва тогда вообще часто обижалась. Но молча.

Лера фыркнула.

— Уже лучше. Продолжай.

Миша почувствовал, что уголки рта сами тянутся вверх, и сделал вид, что смотрит на стену.

— Здесь был государев двор. Сюда приезжали послы, бояре. Здесь же была опричнина.

— Это где всех в чёрном и на лошадях?

— Это в кино. Но примерно да. Только на самом деле хуже.

— Почему?

— Потому что в кино страшное заканчивается, когда выключают телевизор.

Лера перестала грызть семечки.

— Красиво сказал.

— Я не специально.

— Значит, случайно умный.

— Спасибо.

Они прошли мимо группы туристов. Женщина-экскурсовод под зонтиком говорила громко и устало, как человек, повторяющий одно и то же много лет. Туристы слушали не все. Один мужчина снимал на фотоаппарат жену у стены, мальчик лет семи ковырял носком пыль, две женщины обсуждали, где здесь туалет.

— Вот они сейчас точно врут? — тихо спросила Лера.

— Не обязательно.

— Но упрощают?

— Скорее всего.

— Тогда давай не как они.

Миша посмотрел на неё.

— В смысле?

— Без «здесь великий государь пребывал» и вот этого всего. Нормально расскажи. Что тут было? Ведь тут красиво.

Он пожал плечами, но внутри что-то расправилось. Она не просила его замолчать. Не смеялась над книжкой. Не говорила: «Ой, всё, зануда». Она правда хотела знать. Или делала вид так хорошо, что разницы пока не было.

— Красиво — не то слово, — сказал он, глядя на стены. — Тут людей пытали, решения принимали, страну ломали. Тут не открытка. Тут власть жила. А где власть живёт, там обычно кому-то плохо.

— Умеешь ты испортить экскурсию.

— Я улучшаю.

— Угу. До тебя были белые стены и купола, после тебя — пытки и кому-то плохо.

— Зато честно.

— Честно не всегда весело.

— Я не обещал весело.

— Зря. Со мной надо обещать весело.

Она сказала это легко, но Миша почему-то запомнил.

Они остановились у места, откуда открывался вид на стены и часть монастыря. Лера села на низкий каменный выступ, подтянула одну ногу, поставила подбородок на колено. Миша остался стоять. Пломбир давно закончился, бумажка липла к пальцам. Он смял её и сунул в карман.

— А про сына? — спросила Лера.

— Про царевича Ивана?

— Ну да. Где он его убил?

— Никто точно не знает, как было. Есть версия, что ударил посохом. Есть версия, что это вообще поздняя легенда или преувеличение. Но история красивая.

— Убийство сына — красивая история?

— Не красивая. Сильная. Это разные вещи.

Лера посмотрела на него без насмешки.

Теперь уже правда без насмешки.

— Ты странный, Михаил.

— Я Миша.

— Нет. Когда ты так рассказываешь, ты Михаил.

Он не знал, что на это ответить. Почему-то ему стало приятно, хотя она вроде бы снова его поддела.

Где-то рядом ударил колокол. Не громко, не торжественно — один раз, потом ещё. Звук прошёл над стенами и растворился в жарком воздухе. Лера подняла голову.

— Я сюда раньше часто бегала, — сказала она.

Миша сразу услышал это слово.

Бегала.

— От кого? — спросил он.

— Не от кого. Просто. Тут можно быстро пробежать вдоль стены, свернуть к реке, потом обратно через двор. Если тётка зовёт домой, успеваешь сделать вид, что почти пришла.

— И зачем?

Она посмотрела на него так, будто вопрос был странный.

— Потому что можно.

Миша отвёл взгляд.

Потому что можно.

У некоторых людей все причины помещались в эти три слова.

Лера спрыгнула с выступа.

— Ладно, профессор. Музейный Александров ты показал.

— Вообще-то ты меня сюда привела.

— Не спорь с экскурсантом. Теперь я тебе как-нибудь покажу нормальный.

— А это какой?

— Не стены, не таблички и не места, где все делают вид, что им интересно. Нормальный. Где купаются, где сидят, где вечером музыка, где можно уйти так, чтобы тётка думала, что ты у соседки, а соседка — что ты у тётки.

— Звучит как преступная схема.

— Это лето.

— И где это?

— Есть места.

— Например?

Она прищурилась, оценивая его.

— Например, Дичковское.

— Озеро?

— Ух ты, ты и это знаешь.

— Мне бабушка сказала туда не ходить.

— Тем более нормальное место.

— Логика у тебя как у террориста.

— Как у человека, который умеет отдыхать.

Он хотел сказать, что на озеро он точно не пойдёт. Что ему не разрешили. Что далеко. Что жарко. Что вообще у него другие планы.

Но вместо этого спросил:

— А далеко?

Лера улыбнулась.

— Для приезжего — да. Для нормального человека — нет.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно. Но это не сегодня.

— А когда?

— Посмотрим.

Она пошла вниз по улице, уже не так быстро, как раньше. Или Миша просто успел привыкнуть к её шагу.

Он двинулся рядом.

Теперь они шли вместе. Не потому что она тащила его вперёд, и не потому что он случайно оказался за ней. Просто рядом. Некоторое время никто ничего не говорил, и Миша вдруг понял, что молчание с ней не такое, как с бабушкой или во дворе. Его не нужно было заполнять оправданиями.

У стены, в тени, сидел рыжий кот и вылизывал лапу. Лера щёлкнула пальцами, кот даже не посмотрел.

— Местный, — сказала она. — Поэтому без тормозов. Просто ему всё равно.

— Хороший уровень.

— Тебе есть к чему стремиться.

— Стать рыжим котом?

— Для начала перестать всё время думать.

Миша посмотрел на неё.

— А если не получится?

Лера пожала плечами.

— Тогда думай шустрее.

Они вышли от стен к улице, где тени от деревьев ложились на пыльный асфальт узкими полосами. День поднялся высоко, но жара ещё не стала злой. Она пока только предупреждала, что скоро всё вокруг начнёт плавиться: крыши, листья, мысли, терпение.

Лера шла по бордюру, раскинув руки, будто это был канат над пропастью. Сандалии у неё цеплялись за край, но она не смотрела под ноги. Миша смотрел. Не нарочно — просто не мог иначе.

— Ты упадёшь, — сказал он.

— Не упаду.

— Откуда знаешь?

— Я тут сто раз ходила.

— На сто первый падают.

— Это у вас, профессоров, так. У нормальных людей опыт накапливается.

— И самоуверенность.

— Она тоже полезная.

Лера спрыгнула с бордюра легко, почти без звука, и пошла дальше уже по дороге. На углу стояла бабушка с сумкой на колёсиках и ругалась с мальчиком лет десяти, который пытался проскочить мимо на велосипеде. Из открытого окна на втором этаже тянуло жареной рыбой. Где-то за стенами, со стороны Серой, кричали дети. Крик был высокий, водяной, летний: так кричат не от страха, а от слишком холодной воды или от того, что кто-то брызнул в лицо.

Лера повернула голову на этот крик и улыбнулась.

— Сейчас там все, — сказала она.

— На реке?

— Ага. Кто рядом живёт — на Серой. Кто не ленится — на Дичковском.

— А ты?

— Я не ленивая.

— Не заметил.

— Потому что с тормозами.

Он уже почти привык к этому слову, хотя оно всё ещё цепляло.

— И что там, на твоём Дичковском? — спросил он.

— Не моё оно. Хотя могло бы быть.

— Скромно.

— А что? Хорошее озеро. Сосны, вода нормальная, места много. Если прийти с утра, можно занять помост. Если днём — уже поздно, все нормальные места разобрали. Мальчишки прыгают, девчонки делают вид, что не смотрят, потом всё равно смотрят. Кто-то обязательно приносит магнитофон. А ещё там есть один корень у берега, о который все спотыкаются, хотя все про него знают.

— Звучит опасно.

— Звучит как обычное лето.

Миша промолчал.

Для неё лето было набором мест, куда можно идти: река, озеро, помост, сосны, вечерняя музыка, дворы, где можно исчезнуть между тёткой и соседкой. Для него лето всегда было списком ограничений. Не перегреться. Не переутомиться. Не бегать. Не далеко. Не одному. Не в воду после жары. Не в толпу. Не спорить. Не делать вид, что всё как у всех.

— Ты купаться умеешь? — спросила Лера.

— Умею.

— Нормально или по-московски?

— Это как?

— Стоять по пояс и говорить, что вода холодная.

— Нормально умею.

— А бегаешь?

Вопрос прозвучал так просто, что Миша сначала даже не понял, почему внутри всё неприятно сжалось. Она спросила не зло, не с насмешкой, не проверяя. Для неё это было одно из обычных человеческих умений. Купаешься? Бегаешь? Ныряешь? Знаешь, где продают нормальное мороженое?

— При чём тут это? — сказал он.

— Ну как? До озера надо идти. Иногда быстро. Если место хочешь занять. А обратно можно бегом, пока тётка не заметила, что тебя нет уже три часа.

— Я не очень.

— Что — не очень?

— Бегаю.

Она посмотрела на него. Не внимательно даже, а вскользь. Будто он сказал, что не любит свёклу.

— Не любишь?

— Типа того.

— Странно.

— Почему?

— Все мальчишки любят бегать.

— Значит, я не все.

— Это я уже поняла.

Она сказала это без обиды и без жалости. И этим почему-то сделала хуже. Если бы она начала спрашивать, Миша мог бы закрыться. Если бы засмеялась, можно было бы разозлиться. А она просто приняла его странность как очередную деталь: приезжий, профессор, с тормозами, бегать не любит. Набор признаков.

— Так ты покажешь? — спросил он.

— Что?

— Озеро.

Лера остановилась.

Они стояли у перекрёстка. Одна улица уходила к слободе и реке, другая — обратно к киоскам, третья тянулась вглубь города, туда, где дома становились ниже, зелени больше, а жара казалась пыльнее. По этой третьей, видимо, и надо было идти к Дичковскому. Там не было ни белых стен, ни туристов, ни экскурсоводов. Только обычная улица, которая ничего не обещала человеку, если он не знал, куда ведёт.

— Покажу, — сказала Лера.

Миша почувствовал, что слишком быстро обрадовался, и сразу сделал лицо равнодушнее.

— Когда?

— Завтра.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня ты ещё музейный.

— А завтра?

— Посмотрим, можно ли тебя переводить на следующий уровень.

— У тебя всё как в компьютерной игре.

— У меня всё как в жизни. Просто ты правил не знаешь.

Он посмотрел в сторону улицы, ведущей к озеру. Далеко. Наверное, правда далеко. Бабушка сказала: до озера не ходи. Сказала не просто так. Там солнце, вода, дорога, люди, шум, и всё это сразу попадало в категорию «не надо».

— Мне, может, завтра нельзя, — сказал он.

— Кому нельзя?

— Мне.

— А кто запрещает?

— Никто.

Лера улыбнулась.

— Ага. Конечно.

— Просто дела могут быть.

— Какие?

— Исторические.

— Исторические подождут. Они уже несколько веков ждут.

Он хотел ответить, но не нашёлся.

Лера снова пошла, но теперь уже в сторону киосков. Прогулка, похоже, закончилась — сама собой, без объявления. Миша двинулся рядом.

— Завтра после обеда, — сказала она. — Тут же. У киоска.

— Может, я не приду.

— Тогда я съем мороженое одна.

— Трагедия.

— Для тебя — да. Ты же не узнаешь нормальное лето.

Эта фраза прозвучала почти так же, как вчера: «покажу нормальный Александров». Только теперь в ней было больше. Не просто улицы и слобода. Не просто река и киоски. Что-то такое, чего Миша не умел назвать и поэтому сразу хотел объявить ерундой.

— Нормальное лето — это обязательно куда-то идти? — спросил он.

— Конечно.

— Почему?

— Потому что, если сидеть, оно само мимо пройдёт.

Миша посмотрел на неё. Она сказала это просто, даже не стараясь быть умной. И опять попала.

Они дошли до киоска. Продавщица глянула на них, как на людей, которые слишком долго ходят туда-сюда возле её владений и ничего не покупают.

— Всё, мне туда, — сказала Лера, кивнув в сторону своей улицы.

— А мне туда, — сказал Миша, хотя она не спрашивала.

— Я знаю.

— Откуда?

— Ты ходишь как человек, которого дома ждёт отчёт о проделанной работе.

— Неправда.

— Тогда иди не домой.

Он замолчал.

Лера усмехнулась, но не стала дожимать.

— До завтра, профессор. И книгу можешь не брать. На озере она не понадобится.

— А если я без книг ничего не умею?

— Тогда бери плавки.

Она развернулась и пошла к своей улице. Через несколько шагов обернулась:

— И не тормози.

Миша поднял руку, будто хотел что-то ответить, но она уже отвернулась. Он постоял у киоска, потом пошёл домой.

Не быстро.

Но и не так медленно, как утром.

К вечеру жара не спала. Она только поменяла цвет.

Днём она была белая, слепящая, пыльная, а теперь стала золотой и густой. Солнце висело ниже, но стены домов всё ещё отдавали накопленное тепло. В подъезде пахло варёной картошкой, мокрой тряпкой и чем-то сладким — может, кто-то варил варенье. Снизу доносились голоса старух на лавочке. Одна сказала: «Пришёл», и Миша понял, что это про него, ещё до того, как поднялся на третий этаж.

Бабушка открыла дверь почти сразу после звонка. Значит, ждала.

— Руки мой, — сказала она.

Это было её «здравствуй», «я волновалась» и «слава Богу» одновременно.

— Я только вошёл.

— Вот и мой.

Он прошёл в ванную. Вода снова сначала была тёплая, потом холодная. На запястьях она ощущалась особенно хорошо. Миша задержал руки под струёй, смотрел, как по коже сбегают капли, и думал, что завтра, если он всё-таки пойдёт, нужно будет взять полотенце. Или не брать — тогда будет понятно, что он собирается купаться. Хотя можно сказать, что просто жарко. Хотя бабушка не поверит. Хотя он ещё никуда не собирался.

Он вытер руки и вернулся на кухню.

На столе были жареные кабачки, хлеб, помидоры с солью и маленькая тарелка с вечерними таблетками. Телевизор в углу показывал новости, звук был тихий, но дикторский голос всё равно просачивался в кухню ровным фоном. В открытое окно долетала музыка со двора и чей-то смех. Где-то хлопали костяшками домино.

Бабушка стояла у плиты, но не готовила. Поправляла сковородку, которая и так стояла ровно.

— Долго ходил, — сказала она.

— Не очень.

— Я не спрашивала.

— Тогда зачем сказала?

— Чтобы ты знал, что я заметила.

Миша сел за стол.

Она поставила перед ним тарелку.

— Ел?

— Мороженое.

— Какое?

— Пломбир.

— Ледяное?

— Нет, ба. Кипячёное.

Она посмотрела на него строго, но уголок рта дрогнул.

— Очень смешно.

— Я старался.

— С кем ходил?

Вопрос был задан ровно. Даже слишком ровно. Миша взял кусок хлеба, отломил корочку, потом положил обратно.

— Так. С одной.

— С одной кем?

— Девчонкой.

Бабушка не сказала сразу ничего. Только села напротив.

Вот эта пауза оказалась хуже любого запрета.

— Как зовут? — спросила она наконец.

— Лера.

— Местная?

— Не совсем. У тётки тут живёт. На лето.

— Сколько лет?

— Не знаю.

Он знал примерно, но почему-то не хотел говорить.

Бабушка смотрела на него внимательно, но не так, как утром. Не проверяла цвет лица, дыхание или руки. Теперь она смотрела будто глубже — туда, где у него появилось что-то новое и самовольное.

— Куда ходили?

— К слободе.

— На реку?

— Нет. То есть рядом. Не купались.

— Я про купание не спрашивала.

— Ба.

— Что «ба»?

— Ты именно про него спрашивала.

Она вздохнула.

— Миша, я не против, чтобы ты гулял.

Он поднял глаза.

— Правда?

— Правда. Я против, чтобы ты делал глупости.

— Это разные вещи?

— Очень.

— А если я просто гуляю с девчонкой, это глупость?

Бабушка посмотрела в окно. Во дворе кто-то включил магнитофон громче, и на несколько секунд кухню заполнила чужая весёлая музыка. Потом кто-то крикнул: «Тише сделай!» — и музыка стала глухой.

— Нет, — сказала бабушка. — Это не глупость.

Ответ должен был обрадовать. Но отчего-то Миша насторожился сильнее.

— Тогда что?

— Глупость — это когда начинаешь доказывать, что ты можешь всё.

— Я ничего не доказывал.

— Сегодня — нет.

— Почему ты всё время говоришь так, будто я завтра обязательно кого-нибудь ограблю?

— Потому что я тебя знаю.

— Ты знала маленького меня, а я вырос.

— Тебя любого хватает.

Он отвернулся, чтобы не улыбнуться.

Бабушка заметила. Конечно.

— Нравится она тебе?

— Ба!

— Что «ба»? Нормальный вопрос.

— Ненормальный.

— Почему?

— Потому что.

— Хороший ответ. Сразу видно — десятый класс.

Миша почувствовал, что опять краснеет, и разозлился уже без настоящей злости.

— Она просто показала мне слободу.

— Слободу ты и без неё знал.

— Не так.

Бабушка услышала это «не так». Он понял по тому, как она чуть опустила глаза.

— Завтра опять пойдёшь? — спросила она.

— Не знаю.

— Знаешь.

Он промолчал.

— Куда?

— Просто погулять.

— Куда, Миша?

Он долго крутил в пальцах хлебную корку.

— Может, к Дичковскому.

Бабушка перестала двигаться.

Не резко. Не театрально. Всё в ней стало неподвижным: рука на столе, плечи, взгляд. Даже телевизор в углу вдруг показался слишком громким, хотя звук был едва слышен.

— Я сказала: до озера не ходи, — произнесла она.

— Ба, я не один.

— Это ничего не меняет.

— Там все купаются.

— Именно.

— Что именно?

— Все — не значит ты.

Слова ударили точно. Миша откинулся на спинку стула.

— Спасибо.

— За что?

— За напоминание.

— Миша…

— Нет, правда. А то я почти забыл, что я не все.

Бабушка закрыла глаза на секунду. Когда открыла, голос у неё стал тише.

— Я не так сказала.

— Так.

— Я сказала, что тебе надо думать.

— Я только этим и занимаюсь! — сорвалось у него. — Думаю, можно, нельзя, далеко, жарко, быстро, не быстро. Мне уже кажется, что у меня не сердце больное, а вся жизнь по инструкции.

Он сам испугался, как громко это вышло.

Бабушка молчала.

Из двора донёсся смех. Кто-то хлопнул мячом о стену. Потом ещё раз. Ровно, гулко, свободно.