Вклад до востребования

— Димка?

— Увидишь.

— Обнадёживает.

— Не бойся, он громкий, но не кусается.

— Спасибо. Именно это я и хотел уточнить.

Лера пошла вниз к берегу. Миша двинулся за ней осторожнее. Земля под ногами была неровная, сухая хвоя скользила по пыли, корни действительно торчали там, где их не ждёшь. От воды пахло тиной, мокрым деревом, нагретой землёй и чем-то сладким — лимонадом или чужим кремом от солнца.

Мальчишка лет двенадцати пробежал мимо них босиком, чуть не задев Мишу плечом.

— Осторожно! — сказал Миша.

— Сам осторожно! — крикнул тот уже издалека и прыгнул в воду.

Лера рассмеялась.

— Здесь это слово не работает.

— Заметил.

— Привыкай.

Он посмотрел на озеро.

Оно было громким, неровным, немного грязным, слишком солнечным, слишком живым. В нём никто не спрашивал, пил ли ты воду, не кружится ли голова и как у тебя сегодня сердце. В нём прыгали, спорили, плескались, орали, сушили волосы, ели семечки, падали, вставали и снова лезли в воду.

Миша почувствовал страх.

И почти сразу — зависть.

А потом что-то ещё. Осторожное, острое, похожее на радость, которую он пока не хотел признавать.

Лера сбросила с плеча свой маленький рюкзак и кивнула на его.

— Ну что, профессор, будешь стоять по пояс и говорить, что вода холодная?

Миша посмотрел на неё, потом на воду.

Полотенце под книгой уже не казалось преступлением.

Теперь оно казалось недостаточной подготовкой.

Лера повела его не прямо к воде, а сначала к соснам, где в тени уже лежали рюкзаки, полотенца и чья-то футболка с огромным логотипом быка и надписью «Chicago Bulls», выцветшая так, будто в ней уже пережили не одно лето.

Под сосной сидела девчонка с короткой стрижкой и в синих шортах. Она лузгала семечки и смотрела на всех так, будто заранее знала, кто сейчас сделает глупость. Рядом на корточках стоял худой парень с мокрыми волосами и пытался починить кассетный магнитофон: открывал крышку, дул внутрь, хлопал ладонью по боку. Магнитофон хрипел, но не сдавался.

С помоста в это время прыгнул высокий мальчишка. Прыгнул не красиво, а громко: с разбега, с криком, подняв воду почти до сидящих на краю девчонок.

— Димка, придурок! — крикнула коротко стриженная. — Я только высохла!

— Значит, рано сохла! — отозвался он из воды.

Лера бросила свой рюкзак на траву.

— Как дела, живы? — спросила она.

— Нет, утонули, — сказала девчонка. — Это наши тени.

— Тогда познакомься. Это Миша.

Девчонка посмотрела на него внимательнее.

— Тот самый профессор?

Миша перевёл взгляд на Леру.

— Ты обо мне докладывала?

— Не докладывала. Упоминала.

— Секретные сведения?

— Ничего особенного. Приезжий. Москва. Умничает.

— Полное досье, — сказал Миша.

Девчонка усмехнулась.

— Я Ксюха. Не бойся, я не кусаюсь. Ну, или только знакомых.

— Мне повезло.

— Пока да.

Из воды выбрался Димка — широкоплечий, загорелый, с мокрой чёлкой, прилипшей ко лбу. Он отжал волосы обеими руками, посмотрел на Мишу и сказал:

— Это кто?

— Миша, — повторила Лера. — Из Москвы.

— А-а. Профессор из Москвы. Он плавать умеет или только теорию знает?

— Умею, — сказал Миша.

— Болтать?

— Плавать.

Димка заржал.

— Нормально. Отвечает.

Третий, тот самый худой у магнитофона, поднял голову.

— Если он из Москвы, пусть скажет, почему у меня кассету жуёт. У вас там техника сложнее.

— Может, ей не нравится твоя музыка, — сказал Миша.

Ксюха прыснула.

— Санька, тебя сейчас культурно послали.

— Это не музыка, это «Сплин», — обиженно сказал Санька.

— Тем более, — сказала Лера. — Дай сюда.

Она присела рядом, вынула кассету, покрутила карандашом, щёлкнула крышкой и ударила по магнитофону сбоку. Тот на секунду замолчал, потом заиграл чуть ровнее.

— Видишь, — сказала она Саньке. — С техникой надо ласково.

— Ты его ударила.

— Ласково.

Миша стоял у сосны с рюкзаком на плече и никак не мог решить, что делать дальше. Сесть? Раздеться? Достать полотенце? Сделать вид, что он просто здесь случайный наблюдатель? Все вокруг действовали без пауз: кто-то скинул майку, кто-то побежал к воде, Ксюха не глядя бросила семечку в сторону бумажного пакета и промахнулась, Димка уже снова лез на помост.

Лера кивнула на его рюкзак.

— Клади. А то стоишь как проверяющий.

— Я оцениваю обстановку.

— Оценил?

— Нарушений много.

— Придётся закрыть глаза.

Он снял рюкзак и положил рядом с Лериным. Книга стукнула о бутылку воды, под ней мягко сдвинулось полотенце. Миша присел, будто завязывает шнурок, и незаметно расстегнул рюкзак. Полотенце было на месте. Теперь это уже было не «если вдруг». Это было «когда».

Димка с помоста крикнул:

— Кто последний до воды — тот дурак!

И сорвался первым.

Санька бросил магнитофон Ксюхе, та возмутилась, но тоже вскочила. Двое пацанов, которых Миша до этого не заметил, с криком понеслись за ними. Всё произошло так быстро, будто команда была не словами, а спичкой, брошенной в сухую траву.

Миша не побежал.

Он даже не успел сделать вид, что не хотел. Просто остался на месте, чувствуя, как тело само замерло раньше мысли.

Лера сделала шаг за остальными, потом оглянулась. На секунду её взгляд задержался на нём — быстрый, совсем не жалостливый. Скорее внимательный.

— Эй! — крикнула она вслед Димке. — Он у нас не по дуракам, он по царям!

— Тогда пусть царь идёт медленно! — отозвался Димка и прыгнул в воду.

— Видишь? — сказала Лера Мише. — Тебе сразу должность нашли.

— Очень почётно.

— Не жалуйся. Могли назначить министром полотенец.

Она сказала это, и сама посмотрела на его рюкзак. Миша почувствовал, что краснеет.

— Не надо так радоваться своей проницательности, — сказал он.

— А я не радуюсь. Я вообще сдержанная.

Ксюха, уже у воды, обернулась:

— Лер, ты идёшь или будешь профессора оформлять в музей?

— Иду!

Лера стащила майку через голову — под ней был закрытый тёмный купальник — и бросила майку на рюкзак. Сделала это так спокойно, что Миша сразу отвёл глаза, хотя смотреть вроде бы было не на что. Просто все вокруг были слишком свободны со своими телами. Снимали одежду, смеялись, бежали босиком по горячей земле, морщились от веток, орали, когда ступали на корень.

Миша достал полотенце. Потом снял футболку, быстро, почти сердито, будто это была техническая необходимость. Оставаться в шортах было можно: они вполне годились для воды. Он заранее об этом думал. Конечно, не специально. Просто так вышло.

Лера заметила.

— Подготовился?

— Случайно.

— У тебя всё важное случайно.

— А у тебя всё важное с разбега.

— Зато не скучно.

Они пошли к воде.

Песок у берега был горячий сверху и влажный ниже. Между пальцами попадались мелкие камешки и сухие иголки. Миша шёл осторожно, выбирая, куда ставить ногу. Лера шла рядом, но на полшага впереди. Как всегда.

Вода коснулась ступней холодно и сразу.

Миша остановился.

— Ну? — спросила Лера.

— Нормальная.

— Ты даже соврать не можешь убедительно.

— Я не вру.

— У тебя лицо человека, который сейчас напишет жалобу на температуру.

Он сделал ещё шаг. Вода поднялась до щиколоток, потом до середины голени. На дне была мягкая тина, неприятная сначала, потом почти терпимая. От берега пахло водорослями, мокрым деревом и нагретой кожей. С помоста снова кто-то прыгнул, волна дошла до них маленьким толчком.

Сердце билось быстрее.

Не страшно. Просто быстрее.

Миша заставил себя не прикладывать пальцы к запястью. Не сейчас. Не при ней. Не среди всех этих людей, для которых тело было чем-то простым и шумным.

Лера зашла уже по пояс и обернулась.

— Всё, московский способ пошёл.

— Какой?

— Стоять и делать вид, что это научный эксперимент.

— Это и есть научный эксперимент.

— Тогда записывай: вода мокрая.

И она плеснула в него.

Холод ударил в грудь. Миша резко вдохнул, хотел возмутиться, но Лера уже отплыла на пару метров и смеялась, запрокинув мокрую голову.

— Ты ненормальная, — сказал он.

— Это ты ещё не видел Димку после лимонада.

— Не уверен, что хочу.

— Поздно. Ты уже в нашей зоне бедствия.

Он сделал ещё шаг, потом ещё. Вода дошла до пояса, до груди. Тело сначала сопротивлялось, сжималось от холода, потом вдруг привыкло. Дно ушло ниже. Миша оттолкнулся ногами и поплыл.

Не быстро.

Не далеко.

Просто поплыл.

Сначала он считал движения: раз, два, вдох; раз, два, вдох. Потом перестал. Вода держала. Руки входили в неё мягко, без удара. Солнце разбивалось на поверхности на мелкие белые осколки. Где-то сбоку кричал Димка, Ксюха ругалась на Саньку за магнитофон, Лера плыла рядом неровно, то ускоряясь, то почти ложась на воду.

Миша вдруг понял, что несколько секунд не думал о сердце.

Не проверял, не прислушивался, не прикидывал расстояние до берега.

Просто был в воде.

Это открытие оказалось таким неожиданным, что он чуть сбился с ритма и сразу вернул контроль. Развернулся, поплыл обратно к месту, где мог достать ногами. Всё нормально. Дыхание нормальное. Сердце быстрое, но ровное. Руки не дрожат.

Он встал на дно.

Лера подплыла к нему и стряхнула воду с лица.

— Ну? Жив?

— А ты сомневалась?

— А что, нельзя? — Она улыбнулась. — Вода как?

— Вода нормальная.

— Ого. Уже не просто мокрая?

— Не зазнавайся.

— Поздно.

Димка проплыл мимо, подняв волну.

— Профессор, нырять умеешь?

— Умею.

— А чего не ныряешь?

— Сохраняю интригу.

— Он точно из Москвы, — сказал Димка Лере. — У нас так никто не отвечает.

— Вот поэтому я его и привела, — сказала Лера. — Для культурного разнообразия.

Миша хотел спросить: «То есть ты меня привела?» — но не спросил. Потому что глупо было цепляться к словам, когда вода блестела вокруг, солнце грело мокрые плечи, а он стоял здесь, среди всех, и никто не смотрел на него как на больного.

Это было почти невозможно.

И очень хорошо.

Через несколько минут он сам вышел к берегу. Не потому что стало плохо. Просто решил не делать лишнего. Это было важное уточнение, которое он тут же произнёс про себя: не потому, что не может, а потому что не надо.

На берегу он взял полотенце и растёр волосы. Сел в тени под сосной, там, где земля была покрыта сухими иголками и прохладнее, чем у воды. Только когда Лера отвернулась, он всё-таки положил два пальца на запястье.

Пульс был частый.

Ровный.

Он выдохнул.

— Считаешь, сколько осталось до превращения в рыбу?

Миша поднял голову.

Лера стояла рядом, мокрая, с прилипшими к щекам волосами. Она видела жест. Конечно, видела. Но смотрела не испуганно и не жалостливо. Просто внимательно.

— До рыбы далеко, — сказал он. — Пока только жабры намечаются.

— Тогда нормально.

Она села рядом, не слишком близко, но и не далеко. От неё пахло водой и солнцем. За их спинами хрипел магнитофон, кто-то спорил, кому теперь идти за лимонадом, Димка снова орал с помоста, что сейчас прыгнет «самым главным прыжком лета».

Лера протянула руку к его полотенцу.

— Дай край.

— У тебя своего нет?

— Есть. Но оно там, а это здесь.

— Железная логика.

— Рабочая.

Миша отдал ей край полотенца. Она вытерла лицо, потом бросила полотенце ему обратно.

— Всё, хватит стоять и изображать памятник осторожности, — сказала она. — Сейчас посидим, и снова в воду.

— Я не изображаю.

— Тогда плохо получается само.

Он хотел ответить, но не стал. Сидеть рядом оказалось неожиданно спокойно. Не безопасно — безопасно было у бабушки на кухне, с таблетками на блюдце и словами «не бегай». Здесь было другое.

Тревожно.

Шумно.

Живо.

И он пока не хотел уходить.

Миша пытался сушить волосы так, чтобы это не выглядело слишком аккуратно.

Получалось плохо.

Он сначала провёл полотенцем по голове, потом понял, что делает это как после душа дома, слишком тщательно, и сразу бросил полотенце на колени. Лера заметила, конечно. Она вообще замечала всё, что ему хотелось бы оставить незамеченным.

— У вас в Москве даже голову вытирают по плану? — спросила она.

— Да. Сначала левая сторона, потом правая.

— А макушку по праздникам?

— Только по согласованию с управой.

Лера фыркнула и вытянула ноги. На ступнях у неё прилипли сосновые иголки, но она не обращала внимания. Сидела спиной к стволу, ковыряла пальцем застывшую каплю смолы на коре и время от времени поглядывала на воду, будто проверяла, не исчезло ли озеро, пока они тут разговаривают.

За их спинами хрипел магнитофон. Санька опять что-то в нём подкручивал, Ксюха ругалась, что от его ремонта звук становится только хуже. Димка с помоста орал, что сейчас прыгнет «бомбочкой века», и кто-то лениво отвечал ему, что прошлую «бомбочку века» он уже обещал десять минут назад.

Вода блестела сквозь ветки. От неё тянуло прохладой, от земли — сухой хвоей, пылью и нагретыми корнями. Мокрые полотенца висели на ветках, как флаги какой-то очень маленькой и очень счастливой страны.

— А у вас там, в Москве, куда летом ходят? — спросила Лера.

— Куда отправят.

— Скучно.

— Зато честно.

— А сам?

— Во двор. В парк иногда. В кино. Если деньги есть.

— А купаться?

— В Москве-реке? Спасибо.

— Зажрался.

— Просто хочу выжить.

— Тоже аргумент.

Она отковырнула кусочек смолы, понюхала палец и тут же поморщилась.

— Фу.

— Зачем нюхала?

— Чтобы узнать.

— И как?

— Узнала.

Миша усмехнулся.

Лера вытерла палец о траву, потом взяла пакет с семечками, который, кажется, появлялся у неё из воздуха, и протянула ему.

— Будешь?

— Не люблю с шелухой.

Она посмотрела на него с настоящим недоумением.

— Семечки?

— Ну да.

— Ты серьёзно?

— В Москве чищеные покупаем.

— Я так и знала.

Она насыпала немного семечек ему на ладонь.

— Смотри. Кладёшь, щёлкаешь, выплёвываешь. Только не давись, профессор, а то будет глупая смерть.

— Спасибо за заботу.

— Это не забота. Это техника безопасности.

Он попробовал. Семечка треснула неправильно, шелуха расползлась во рту, ядро потерялось.

Лера смотрела с таким выражением, будто перед ней происходил редкий научный опыт.

— Ужас, — сказала она.

— Зато я знаю про опричнину.

— Сомнительная замена.

— У каждого свои сильные стороны.

— А слабые?

Он хотел ответить колкостью, но почему-то не стал.

Слабых сторон было слишком много, и все они сидели рядом с ним под сосной: дорога, вода, пульс, усталость, рюкзак с бутылкой, полотенце на коленях, желание снова зайти в озеро и понимание, что лучше бы посидеть.

Лера тоже не стала развивать. Она бросила горсть шелухи в траву и сказала:

— Я в Сергиевом семечки тоже не ем.

— Почему?

— Там нельзя просто сидеть и есть семечки.

— Кто запретил?

— Никто. В том-то и дело. Никто не запрещает, но все смотрят так, будто уже записали.

— Что записали?

— Всё. Как сидишь, с кем сидишь, во сколько пришла, почему волосы мокрые, почему майка грязная, почему опять колено разбито. У нас двор такой. И школа такая. И мама такая иногда.

Она говорила легко, будто жаловалась не всерьёз. Но Миша услышал, что не совсем.

— А здесь?

— Здесь меня тоже знают. Но меньше. И хуже.

— Это плюс?

— Конечно. Когда тебя плохо знают, можно быть кем угодно.

— Например?

— Быстрой. Громкой. Невоспитанной. Нормальной.

— Невоспитанная и нормальная — это одно и то же?

— Смотря кто оценивает.

Она снова посмотрела на воду. Димка прыгнул наконец своей «бомбочкой века», поднял волну и восторженный мат с соседнего края помоста.

— Тётка ворчит, — сказала Лера. — Но тётка ворчит на всё. На погоду, на соседку, на цены, на то, что арбуз большой, на то, что маленький. Её ворчание можно пережить.

— А дома нельзя?

— Дома всё серьёзнее. Там если тебе сказали «ты же девочка», значит, дальше будет длинно.

Миша кивнул.

— Мне говорят: «тебе же нельзя».

Лера повернула голову.

— Что нельзя?

Он пожал плечами.

— Разное.

— Бегать?

Она сказала это просто. Уже не как у киоска, не как шутку через плечо. Просто вспомнила.

Миша взял семечку, повертел в пальцах и положил обратно на ладонь.

— Бегать. Перегружаться. Волноваться. Жить неправильно.

— Жить неправильно всем нельзя.

— Мне особенно.

Лера не улыбнулась. И не сказала: «почему?» — за что он был ей почти благодарен.

— Из-за сердца? — спросила она после паузы.

Слова прозвучали тихо, но не страшно. Будто она спросила не про диагноз, а про вещь, которую он сам держит в руке и всё равно прячет.

— Оно не любит подвигов, — сказал Миша.

— А ты любишь?

— Я люблю, когда мне не объясняют заранее, что я не справлюсь.

Лера посмотрела на него внимательнее. На этот раз без прищура, без игры. Потом кивнула, будто ответ был не полный, но достаточный.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно.

— Ну и ладно.

Это было странно. Обычно взрослые после такого начинали выяснять. Что именно, как давно, что сказал врач, можно ли купаться, а если нельзя, то зачем он полез. Лера не стала. Она просто сидела рядом и щёлкала семечки. Неровно, быстро, иногда промахиваясь шелухой мимо ладони.

— Ты поэтому всё время считаешь? — спросила она вдруг.

— Что считаю?

— Не знаю. Тень. Шаги. Где сесть. Ты думаешь, я не вижу?

Миша почувствовал, как внутри опять всё сжалось.

— Наблюдательная.

— Я же говорила.

— И что?

— Ничего.

— Если ничего, зачем сказала?

Лера пожала плечами.

— Чтобы ты знал, что я заметила. И что мне не обязательно делать из этого цирк.

Он не нашёлся, что ответить.

Ксюха крикнула с берега:

— Лерка! Вы там философский кружок открыли? Иди сюда!

— Сейчас! — отозвалась Лера, но не встала сразу.

Это тоже было новым.

Обычно она вскакивала сразу, как будто любое движение уже начиналось до неё. Теперь она ещё несколько секунд сидела рядом, ковыряла кору и смотрела на озеро.

— Тебя зовут, — сказал Миша.

— Слышу.

— Иди.

— А ты?

— Я посижу.

— Умничать будешь?

— Отдыхать.

— Серьёзное заявление.

Она поднялась, отряхнула шорты от иголок, сделала шаг и остановилась.

— Ты идёшь или тут будешь умничать?

— Ты же сказала, что меня зовут не туда.

— Я передумала.

— Быстро.

— Я вообще быстрая.

Он мог остаться. Даже должен был, наверное. Сердце уже успокоилось, но в теле была усталость от дороги, воды, людей, солнца. Самым разумным было посидеть ещё десять минут в тени.

Миша встал.

— Иду.

— Вот. Поддаёшься воспитанию.

— Плохому.

— Зато весёлому.

Они пошли к воде.

Лера сначала шла, потом, услышав Димкин крик «кто первый до помоста», сорвалась с места — не совсем бегом, но быстрым, лёгким шагом по горячей земле. Ксюха уже махала ей рукой. Санька стоял у края воды, держа магнитофон под мышкой и вопя, что он «с техникой в воду не полезет, он не самоубийца».

— Лер, давай! — крикнул Димка. — Последняя!

— Сам ты последний!

Лера рассмеялась, повернулась на ходу к Мише:

— Не тормози, профессор!

И именно в этот момент споткнулась.

О тот самый корень.

Корень выпирал у берега, гладкий, серый, натёртый множеством босых ног. Лера рассказывала о нём десять минут назад так уверенно, будто только дурак мог попасться. Она зацепилась носком, нелепо взмахнула руками и упала на бок, больше сердито, чем страшно. Песок взлетел, кто-то ойкнул, Димка заржал первым.

— Лерка! Корень победил!

— Заткнись! — крикнула она, ещё не встав.

Ксюха тоже смеялась, но уже шла к ней.

Миша оказался рядом раньше, чем успел подумать. Не бегом. Он не побежал. Но подошёл быстро — настолько быстро, что сам это заметил.

— Нормально? — спросил он.

— Прекрасно, — сказала Лера сквозь зубы. — Я всегда так отдыхаю.

Она села, отряхнула ладонь и тут же поморщилась. На коже была ссадина — не глубокая, но песок прилип к мокрой царапине. Колено тоже ободралось, поверх старой царапины появилась новая, ярче.

— Кровь! — радостно сообщил Димка.

— Спасибо, врач, — сказала Ксюха. — Без тебя не заметили бы.

Лера попыталась встать.

— Сиди, — сказал Миша.

Она резко посмотрела на него.

— Чего?

Он сам удивился своему тону. Не приказному даже, а спокойному и уверенному — такому, каким бабушка иногда говорила ему: сначала вода, потом таблетки, не вскакивай.

— Песок надо смыть, — сказал он уже мягче. — А то будет щипать.

— И что?

— И всё. Сиди.

Ксюха подняла брови, но ничего не сказала. Только усмехнулась и ушла обратно к воде, будто решила, что тут стало интереснее без неё.

Лера фыркнула.

— Ты всегда такой строгий, когда люди падают?

— Только когда падают неправильно.

— А правильно — это как?

— Не на песок.

Он снял с плеча рюкзак, достал бутылку воды. Бабушкину. Ту самую, которую не хотел замечать. Отвинтил крышку.

— Руку.

— Я сама.

— Тогда сама.

Он протянул ей бутылку. Лера взяла, попыталась полить на ладонь, пролила больше на ногу и выругалась себе под нос.

Миша молча забрал бутылку обратно.

— Руку, — повторил он.

Она на секунду упрямо сжала пальцы, потом всё-таки протянула ладонь.

Миша лил воду медленно. Песок сходил не сразу, собирался тёмными крупинками у края ссадины. Лера морщилась, но руку не отдёргивала. Он достал из рюкзака чистый носовой платок — бабушка положила утром, конечно, тоже «на всякий случай», — намочил угол и осторожно провёл вокруг царапины.

— У тебя даже помощь с тормозами, — сказала Лера.

Но сказала не зло.

— Зато без осложнений.

— Слово-то какое. Осложнения.

— Очень полезное слово.

— Для профессора?

— Для живого человека.

Она замолчала.

На секунду вокруг стало особенно слышно озеро: плеск, крики, магнитофон, шуршание хвои под чужими ногами. Миша видел только её ладонь, мокрую, в песке, с тонкой красной полосой. И свою руку, которая держала платок спокойно. Не дрожала. Не торопилась.

Странно: осторожность, из-за которой он обычно чувствовал себя слабым, сейчас оказалась нужной.

Лера тоже, кажется, это почувствовала. Она смотрела уже не на воду и не на Димку, а на его пальцы.

— Всё, — сказал Миша. — Жить будешь.

— Обидно. Я уже приготовилась к памятнику.

— Памятник осторожности занят мной.

— Тогда мне какой?

— Корню-победителю.

Она прыснула, хотя явно старалась не смеяться.

— Иди ты.

— Это благодарность?

— Это почти.

Он закрутил бутылку, убрал платок в отдельный карман рюкзака. Потом посмотрел на колено.

— Там тоже надо смыть.

— Там само.

— Песок не само.

— Миша.

Он поднял руки.

— Всё. Молчу. Твои осложнения — твоё дело.

— Вот именно.

Она всё-таки плеснула водой на колено, поморщилась, потом встала. Сначала резко, как обычно, но тут же перенесла вес на другую ногу. Почти незаметно. Почти.

— Видишь? — сказала она громко, обращаясь уже ко всем. — Ничего не было.

— Было! — крикнул Димка. — Корень напал!

— Корень сам напал, — сказал Миша.

Лера посмотрела на него и рассмеялась.

Не громко, не для всех. Для него.

— Вот, — сказала она. — Уже учишься.

— Чему?

— Правильно объяснять очевидное.

Она отдала ему бутылку и пошла к воде. На этот раз не побежала. Просто пошла быстро, прихрамывая совсем чуть-чуть и делая вид, что не прихрамывает.

Миша закинул рюкзак на плечо и двинулся следом.

Он устал сильнее, чем хотел признавать. Солнце поднялось выше, шум стал гуще, в голове чуть звенело от воды, смеха и всего этого лета. По-хорошему, надо было уже думать о дороге назад.

Он посмотрел на Леру.

Она стояла у воды, мокрая, взъерошенная, с ободранной ладонью, злая на корень и всё равно счастливая.

Домой он точно вернётся позже, чем планировал.

Обратно они пошли не сразу.

Сначала Лера всё-таки ещё раз полезла в воду — «ненадолго», как она сказала, и пропала там минут на двадцать. Потом Димка притащил откуда-то тёплый лимонад в большой пластиковой бутылке, все пили по очереди из горлышка, Ксюха ругалась, что это негигиенично, но пила тоже. Санька снова чинил магнитофон, теперь уже с видом человека, который не ремонтирует технику, а ведёт с ней трудные переговоры.

Миша сидел под сосной, ел семечки, которые всё ещё не умел щёлкать нормально, и время от времени смотрел на дорогу.