Вклад до востребования

Миша вспомнил страницу из книги: Александровская слобода, государев двор, Иван Грозный, опричнина. В какой-то момент отсюда управляли страной. Сюда приезжали послы. Здесь принимали решения, от которых у людей менялись жизни, имена, имущество, головы. А теперь по той же земле ходили туристы в панамах, местные подростки с мороженым и он, московский парень с аптечным пакетом у бабушки на кухне.

Ему понравилась эта мысль.

Прошлое не исчезало. Оно просто переставало объяснять, что оно прошлое. Оставались стены, книги, чужие рассказы, обрывки легенд, и если сложить их правильно, можно было почти увидеть то, чего уже нет.

Почти.

Он дошёл до небольшого пятачка у киосков. Здесь было оживлённее. Один киоск торговал газетами и мелочью, другой — мороженым, водой, жвачкой и сигаретами. За стеклом лежали батончики, шоколадки, пачки «Love is…», дешёвые зажигалки, батарейки, какие-то яркие наклейки. Над окошком болталась табличка «Пломбир». Изнутри глухо доносилось радио, но из-за треска было не разобрать, песня это или реклама.

Перед киоском стояли две девочки с мокрыми волосами — видимо, с реки. У одной на плече висело полотенце, другая держала пакет с семечками. Они смеялись над чем-то своим и пахли водой, солнцем и дешёвым шампунем. Миша невольно подумал, что бабушка сразу бы определила: с речки, одни, без взрослых, волосы мокрые, простудятся, а ещё наверняка бегали.

Он отвернулся к газетному киоску, чтобы не смотреть на них слишком явно.

На витрине лежали газеты с лицами политиков, сканворды, журналы с актёрами, программа телепередач. Рядом висела свежая афиша какого-то концерта в доме культуры и выцветший лист с объявлением о наборе на экскурсию по музею-заповеднику. Всё было слегка криво, пыльно и по-настоящему.

Миша уже хотел подойти ближе, когда у соседнего киоска что-то глухо стукнуло, потом послышался возмущённый женский голос:

— Девочка, ты куда руки тянешь? Сначала деньги!

— Я не тяну, я показываю!

— Ага, знаю я вас, показывальщиков.

Миша повернул голову.

У окошка киоска стояла девчонка примерно его возраста, может, чуть младше. Загорелая, в выцветших джинсовых шортах и красной майке, с мокрыми от пота или воды волосами, собранными кое-как, так что пряди выбивались у висков. В одной руке она держала смятые купюры, другой пыталась удержать под мышкой большой зелёный арбуз. Арбуз явно был для неё тяжёлый и всё время съезжал вниз, но девчонка не сдавалась.

— У меня деньги есть, — сказала она. — Просто если я его отпущу, он укатится. Вы же потом первая будете кричать, что я вам тут витрину разбила.

— Положи на землю.

— На такую землю? Вы серьёзно? Он же потом будет со вкусом Александрова.

Продавщица фыркнула.

Девчонка попыталась переложить арбуз удобнее, но тот предательски выскользнул из-под локтя. Миша шагнул вперёд раньше, чем успел решить, что вмешивается. Арбуз покатился к нему по пыльному асфальту, медленно, тяжело, как маленькая зелёная планета.

Миша остановил его ногой.

Не подошвой сверху — так можно было треснуть. Осторожно, боком кроссовка.

Девчонка посмотрела на него. Не благодарно. Сначала оценивающе.

— Нормальная реакция, — сказала она. — Для приезжего.

— Для кого?

— Для приезжего. Вы все немного с тормозами. Ты же не местный?

Миша хотел ответить что-нибудь колкое, но почему-то не сразу нашёлся.

Девчонка улыбнулась так, будто это уже было её маленькой победой.

— С тормозами? — переспросил Миша.

— Ну да, — сказала девчонка и наконец переложила арбуз так, чтобы не потерять ни его, ни деньги. — Вы сначала думаете, потом делаете. А за это время всё нормальное уже происходит без вас.

— А вы, значит, сначала делаете?

— Конечно.

— А думаете когда?

— Потом. Если понадобится.

Она протянула продавщице деньги. Та пересчитала их медленно, с таким видом, будто каждая купюра могла оказаться фальшивой из вредности.

— Сдачу не забудьте, — сказала девчонка.

— Я ещё не забыла, — отозвалась продавщица.

— Вы заранее начинаете.

Миша невольно усмехнулся. Девчонка заметила это сразу.

— Что?

— Ничего.

— Если ничего, зачем смеёшься?

— Не смеюсь.

— А что делаешь?

— Сдерживаюсь.

Она посмотрела на него внимательнее. Глаза у неё были светлые, то ли серые, то ли зелёные — из-за солнца не разобрать. Волосы у висков прилипли к коже, на колене была свежая царапина, уже подсохшая, но ещё яркая. На ногах — сандалии, в которых нормальные люди ходили медленно. Она, судя по всему, в них бегала.

— Ты из Москвы? — спросила она.

— А если да?

— Тогда понятно.

— Что понятно?

— Почему ты говоришь так, будто сейчас будешь сдавать экзамен.

— Я просто говорю.

— Вот именно.

Продавщица наконец сунула ей сдачу и пакетик с чем-то мелким — орехами или семечками. Девчонка зажала пакет зубами, двумя руками подхватила арбуз и тут же едва не выронила его снова.

— Может, помочь? — спросил Миша.

Сказал и сам удивился. Не потому что помощь была трудной. Просто он не собирался предлагать. Слова сами вышли, как недавно отреагировала нога, чтобы остановить мяч, хотя лучше было не высовываться.

Девчонка прищурилась.

— А донесёшь?

— Арбуз? Думаю, да.

— Вы все так думаете.

— Кто — вы?

— Приезжие.

— У тебя какая-то травма, связанная с приезжими?

— У меня наблюдения.

Она всё-таки отдала ему арбуз. Не полностью — сначала будто проверила, не уронит ли, потом убрала руки. Арбуз оказался тяжелее, чем выглядел. Тёплая корка скользила в ладонях, пахла пылью, солнцем и чем-то зелёным.

— Куда нести? — спросил Миша.

— Туда.

Она кивнула в сторону узкой улицы, уходившей от киосков вдоль старых домов.

— Очень точное направление.

— Для местных точное.

— А для приезжих?

— Для приезжих есть я.

И она пошла первой. Быстро. Даже слишком. Не побежала, но двинулась так, будто улица принадлежала ей и должна была сама подстраиваться под её шаг. Миша пошёл следом, стараясь не отставать и одновременно не выглядеть так, будто старается.

— Ты всегда так командуешь? — спросил он.

— Нет.

— А когда?

— Когда человек держит мой арбуз.

— Логично.

— А ты всегда так отвечаешь?

— Как?

— Будто тебе семьдесят.

Миша чуть не споткнулся, но удержал арбуз.

— Мне шестнадцать.

— Я не про возраст. Я про выражение лица.

— Что с ним не так?

Она обернулась на ходу, посмотрела и пожала плечами:

— Слишком умное. На лбу написано — стану профессором.

Они прошли мимо газетного киоска, мимо афиши концерта в доме культуры, мимо стены, на которой кто-то криво написал мелом «Цой жив». От слободы тянуло камнем и нагретой травой. Где-то рядом, за стенами и деревьями, блестела вода — река, понял Миша. Он слышал её ещё до того, как увидел: тихий плеск, голоса, смех, хлопанье мокрой ткани.

— Ты с реки? — спросил он.

— Ага.

— С Серой?

— Ух ты. Географию выучил?

— Я читать умею.

— Уже плюс.

— А арбуз?

— Для тётки. Она сказала: купишь маленький. Я купила нормальный.

— Она будет рада?

— Сначала нет. Потом съест.

Миша снова усмехнулся. С ней было трудно не усмехаться. Не потому что она шутила особенно смешно, а потому что говорила так, будто всё время подталкивала собеседника локтем: ну, живее, живее.

Они остановились у низкого деревянного дома с облупленными синими ставнями. Во дворе за забором сушились полотенца. На верёвке висел купальник, майка и простыня с выцветшими цветами. Из открытого окна пахло укропом и жареной картошкой.

— Сюда, — сказала девчонка.

Миша поставил арбуз на деревянную лавку у калитки. Аккуратно. Так, чтобы не укатился.

— Нормально? — спросил он.

— Сойдёт.

— Потрясающая благодарность.

— А ты хотел грамоту?

— Хотя бы имя.

Она приподняла брови, будто вопрос был хитрый.

— Лера.

— Миша.

— Михаил?

— Миша.

— Значит, Михаил.

— Значит, Лера — это Валерия?

— Нет, это Глафира. Просто маскируюсь.

Он посмотрел на неё и не сразу понял, шутит она или нет. Она выдержала паузу, потом рассмеялась.

— Господи, какие вы в Москве доверчивые.

— Мы просто привыкли, что люди иногда честно отвечают на вопросы.

— Скучные вы.

Из дома послышался женский голос:

— Лерка! Ты арбуз купила или стащила?

— Почти оба варианта! — крикнула Лера в ответ. Потом уже тише сказала Мише: — Всё, иди, пока тебя не запрягли ещё что-нибудь нести.

— Я сам решу, куда мне идти.

— Конечно. Только сначала спросишь у родителей.

Он резко посмотрел на неё.

— С чего ты взяла?

— У тебя лицо человека, которому всё время говорят: осторожнее. Даже когда он просто стоит.

Она сказала это легко, почти насмешливо. Но попала так точно, что Миша на секунду перестал злиться и просто замолчал.

Лера тоже замолчала, будто почувствовала, что сказала лишнее. Но извиняться не стала. Вместо этого поддела носком сандалии камешек и отправила его в пыль.

— Ладно, приезжий. Если пойдёшь к слободе, не заблудись.

— Я и не собирался.

— Конечно.

— Что «конечно»?

— Ничего. Просто ты уже туда шёл.

— Может, я мимо проходил.

— Все приезжие сначала мимо проходят. Потом всё равно идут смотреть, где тут Грозный сына убил.

— Это не доказано.

Теперь она посмотрела на него уже без насмешки.

— Что?

— Что именно здесь. И что именно так. Есть версии.

— Ого.

— Что «ого»?

— Ты не только с тормозами. Ты ещё и экскурсовод.

— Я не экскурсовод.

— Тогда завтра расскажешь.

— Что расскажу?

— Версии. Про царя, сына и убийство. Только коротко. Я длинное не люблю.

Миша хотел сказать, что завтра он вообще-то не собирался с ней встречаться. Что у него свои планы. Что он не нанимался носить арбузы и проводить экскурсии. Но все эти ответы почему-то прозвучали в голове слишком поздно.

— А ты завтра где будешь? — спросил он вместо этого.

Лера улыбнулась. Не так, как у киоска. Теперь спокойнее, будто снова выиграла, но уже не стала это показывать.

— А ты приходи к киоску утром к десяти. Если не передумаешь.

— А если передумаю?

— Значит, ты точно с тормозами.

Она подхватила арбуз с лавки, теперь уже увереннее, и скрылась за калиткой.

Миша остался на улице один.

Солнце било в плечи. Из окна дома донёсся голос тётки, потом Лерин смех — короткий, звонкий, очень живой. Миша постоял ещё несколько секунд, хотя стоять там было совершенно незачем. Потом развернулся и пошёл обратно.

Он сделал шагов двадцать, прежде чем понял, что улыбается.

И сразу перестал.

Домой Миша возвращался другой дорогой, хотя мог бы пойти той же. Так было удобнее объяснить самому себе, почему он задержался. Он не ждал Леру, не искал продолжения разговора, не думал о том, как она сказала «вы все немного с тормозами». Решил пройти кругом. Посмотреть город.

Вечерний Александров становился мягче, но не прохладнее. Жара оседала в стенах и земле, выходила из подвалов, из нагретых за день крыш, из пыльных кустов у заборов. В открытых окнах звенела посуда, кто-то ругался с ребёнком, где-то работал телевизор. Из одного окна донеслось:

— …сегодня в выпуске новостей…

Потом голос пропал за шипением чайника или за хлопнувшей дверью.

У магазина двое мужчин всё ещё стояли с пивом, только бутылки у них уже были новые. На остановке женщина с хозяйственной сумкой обмахивалась сложенной газетой. Мальчишки во дворе соседнего дома спорили из-за велосипеда. Один кричал, что он первый взял, второй — что ему только до угла и обратно.

Миша шёл медленно. Теперь уже не из принципа, а потому что не хотелось возвращаться слишком быстро. В голове крутились обрывки разговора.

«Слишком умное. На лбу написано — стану профессором».

«Ты ещё и экскурсовод».

«Тогда завтра расскажешь».

Он пытался злиться. Получалось плохо.

У подъезда его встретили те же старухи. Одна посмотрела на него так, будто он вернулся из экспедиции.

— Нагулялся?

— Угу.

— Анна-то спрашивала.

— Ясно.

Это «ясно» вышло слишком взрослым и равнодушным. Миша сам услышал и поморщился.

Бабушка была на кухне. На плите кипел чайник, маленький телевизор в углу показывал каких-то людей в костюмах, но звук был убавлен почти до шёпота. На столе уже стояла чашка, нарезанный хлеб, огурцы с солью и тарелка с остывшими оладьями, которые бабушка почему-то не убрала.

— Пришёл, — сказала она, не оборачиваясь.

— Пришёл.

— Долго.

— Я гулял.

— Я поняла, что не летал.

Она сняла чайник с огня, повернулась и посмотрела на него. Взгляд прошёлся по лицу, по волосам, по футболке, по рукам. Не было ли бледности. Не дрожит ли. Не вспотел ли слишком. Не держится ли за грудь. Миша это уже знал. Ему не нужно было даже смотреть, чтобы почувствовать проверку.

— Голова не кружилась?

— Нет.

— Сердце?

— Ба.

— Что «ба»?

— Нормально.

— Дышал как?

— Ртом. Иногда носом. Как получится.

— Миша.

Он сел за стол и отодвинул тарелку с оладьями чуть дальше.

— Всё нормально. Я просто ходил.

— Куда?

— По городу.

— Один?

— Нет, с духовым оркестром.

Бабушка села напротив. Не улыбнулась.

— Не геройствуй, Миша.

— Я не геройствовал. Я гулял.

— У тебя всё геройство начинается с «я просто».

— Ба, герои вообще долго не живут.

— Вот именно.

— Особенно исторические, — добавил он.

Она посмотрела на него внимательнее.

— До слободы дошёл?

— Почти.

— Почти — это как?

— Это значит не до конца.

— Умный стал.

— Всегда был.

— Умный — это когда понимает, где остановиться.

Он хотел ответить, но промолчал. Потому что фраза была слишком похожа на все остальные: не беги, не стой на солнце, не геройствуй, остановись. Вся его жизнь у взрослых сводилась к умению вовремя остановиться.

Бабушка налила ему чай.

— Ел что-нибудь?

— Нет.

— Денег же дала.

— Не хотел.

— Не хотел или забыл?

— Не хотел.

Она пододвинула к нему оладьи.

— Ешь.

— Я не голодный.

— Это не имеет отношения к делу.

Он всё-таки взял одну оладью. Холодная, она была уже не такой вкусной, но всё равно бабушкиной. Это раздражало сильнее всего: даже когда он злился, её оладьи оставались хорошими.

— Там у слободы в реке купаются, — сказала бабушка как бы между прочим.

Миша поднял глаза.

— И что?

— Ничего. Мокрые ходят, потом кашляют.

— Ба, август.

— Болеть можно в любом месяце.

— Я не купался в реке.

— А я про тебя ничего не сказала.

Он понял, что краснеет, и разозлился.

— Ты сейчас вообще о чём?

— О том, что на реку один не ходи. И на озеро тоже. И если с кем-то — всё равно не лезь куда не надо.

— Я никуда не лез.

— Пока.

Опять это «пока».

Миша сжал чашку ладонями. Чай был слишком горячий, но он не отпустил.

— Ты так говоришь, будто я специально ищу, где бы умереть.

Бабушка резко подняла на него глаза.

В кухне стало тихо. Даже телевизор в углу будто на секунду перестал шептать.

Миша сразу пожалел о словах, но назад их было уже не взять.

— Глупости не говори, — сказала Анна Петровна.

Голос у неё стал ровным. Слишком ровным.

— Я не…

— Глупости, сказала.

Она встала, убрала тарелку со стола, хотя он ещё не доел. Потом снова поставила её обратно. Движение вышло ненужным, сбитым, и от этого Мише стало не по себе.

— Ба…

— Ешь. Потом таблетки.

— Я уже пил днём.

— Вечером другие.

— Знаю.

— Если знаешь, не спорь.

Он доел молча. Таблетки запил водой, не чаем. Бабушка смотрела в сторону окна, но он понимал, что она всё равно видит каждое его движение.

Когда он вышел из кухни, во дворе уже начинало темнеть. Не по-настоящему — августовский вечер ещё держал свет, но у земли тени стали гуще. Мальчишки всё ещё играли, только теперь мяч почти сливался с асфальтом. Из окна второго этажа снова тянулась музыка, тише, чем днём. Кто-то внизу смеялся. Кто-то звал домой Димку. Димка не отзывался.

Миша сел на подоконник в своей комнате. Комната была та же, где он спал каждое лето: диван, шкаф, старый письменный стол, стопка журналов, выцветшая карта Владимирской области на стене. На карте Александров был отмечен маленьким кружком, как будто весь город можно было удержать пальцем.

Он смотрел в окно и пытался думать о чём угодно: о книге про Грозного, о дворовом футболе, о том, что завтра надо будет всё-таки дойти до слободы и посмотреть стены нормально.

Но вместо этого в голове снова и снова звучало:

«Вы все немного с тормозами».

Нахалка.

Он сказал это мысленно с удовольствием.

Потом вспомнил, как она несла арбуз, будто упрямство могло заменить силу. Как не поблагодарила нормально. Как сразу поняла, что он не местный. Как сказала: «Тогда завтра расскажешь».

Миша спрыгнул с подоконника, подошёл к столу, достал из рюкзака книгу про Ивана Грозного и положил её на видное место.

Просто так.

Он вовсе не собирался завтра идти к киоску утром к десяти.

Он просто хотел освежить в памяти версии.

Утром Миша проснулся раньше, чем собирался.

В комнате было светло, душно и тихо. Не совсем тихо — за окном уже скрипнула чья-то дверь, во дворе лениво переговаривались соседи, из дальней квартиры донёсся звон посуды, но всё это звучало приглушённо, будто город ещё не решил окончательно просыпаться. Солнце стояло за занавеской плотным жёлтым пятном. В воздухе висел запах нагретой пыли, старой бумаги и чего-то жареного с кухни.

Книга про Ивана Грозного лежала на столе раскрытая.

Миша несколько секунд смотрел на неё и вспоминал, зачем положил её туда вечером. Потом вспомнил — и сразу сделал вид перед самим собой, что ничего особенного в этом нет. Ну да, хотел дочитать главу. Просто потому, что книга интересная. Не из-за какой-то девчонки с арбузом, которая вчера сказала «тогда завтра расскажешь».

Он сел на диване. Сердце билось ровно, спокойно. На всякий случай он не стал сразу вставать. Сначала посидел, как учили: не резко, без дурацкого геройства, будто каждый подъём с постели был маленькой государственной операцией, требующей согласования всех ведомств.

Из кухни донеслось:

— Встал?

Миша закрыл глаза.

— Нет!

— Значит, вставай.

Бабушка умела слышать его даже через стену. Наверное, если бы он ночью решил дышать как-нибудь неправильно, она бы тоже пришла и сказала: «Не выдумывай».

Он умылся холодной водой, пригладил волосы мокрой ладонью, потом всё равно взъерошил обратно. В зеркале лицо было сонное, но не такое усталое, как вчера после электрички. Почти нормальное. Даже, может быть, слишком серьёзное для человека, который всего лишь собирался позавтракать.

На кухне уже стояли сырники. Не оладьи — сегодня сырники, румяные, плотные, с тёмными пятнами по краям. Рядом сметана, чай, сахарница, хлебница и привычная маленькая тарелка с таблетками. Радио на подоконнике ловило утреннюю передачу: бодрый голос рассказывал что-то о погоде, потом его сменил шорох помех, потом короткая реклама, обещавшая «новые возможности для вашей семьи». Бабушка, стоя у стола, пересчитывала деньги: мятые десятки, пятёрки, несколько монет.

— Садись, — сказала она. — Чай остынет.

— Он всё равно ещё горячий.

— Ничего, значит, не обожжёшься.

— Интересная логика.

— Рабочая.

Миша сел. Таблетки лежали рядом, как маленькие белые надзиратели.

— После еды, — сказала бабушка, даже не глядя на него.

— Я молчу.

— Ты громко молчишь.

Он взял сырник. Сырник оказался вкусным. Это было почти нечестно: бабушка могла говорить что угодно, могла проверять его пульс глазами, могла перечислять запреты на весь день, но готовила так, что сопротивляться становилось труднее.

— Сегодня со мной на рынок сходишь, — сказала она.

Миша чуть не подавился.

— Зачем?

— Затем, что мне надо.

— Ба, мне шестнадцать. Я могу не ходить на рынок под конвоем.

— Очень хорошо, что можешь. Значит, пойдёшь без конвоя, но со мной.

— У тебя логика сегодня особенно рабочая.

Она отложила деньги и посмотрела на него.

— А ты куда собирался?

— Никуда.

— Для «никуда» ты вчера книгу на стол положил.

Миша замер. Потом взял чашку.

— Я читать собирался.

— На улице?

— Почему на улице?

— Потому что дома ты вчера её не читал. Дома ты сидел у окна и делал вид, что думаешь о высоком.

— Может, я правда думал о высоком.

— О высоком обычно так не ухмыляются.

Он почувствовал, что краснеет, и разозлился заранее — ещё до того, как бабушка успела что-нибудь понять.

— Я хотел до слободы дойти, — сказал он. — Посмотреть нормально. Вчера не дошёл.

Бабушка молчала.

Он ожидал, что она сразу начнёт: жара, сердце, таблетки, один не ходи. Но она просто взяла чайник, долила ему кипятка, потом села напротив.

— До слободы можно, — сказала она наконец. — Если после завтрака. И если не в самое пекло.

— После завтрака — это сейчас.

— Сейчас ещё не после. Сейчас ты ешь.

— А рынок?

— Рынок подождёт. Никуда он за столько лет не делся и сегодня не денется.

Миша насторожился. Победы у бабушки никогда не давались просто так.

— Но, — сказала она.

Вот оно.

— На реку не лезь. У Серой берега скользкие, камни, стекло. Местные там как козы скачут, а ты не местный.

— Я и не собирался купаться.

— До озера не ходи.

— Я и не собирался.

— На солнце долго не стой.

— Ба.

— И не бегай.

— Ба!

— Я сказала.

Она сказала это спокойно. Не повысила голос. Не стала давить. Просто поставила точку так, как ставила чашку на стол: уверенно, точно, без сомнений.

Миша положил вилку.

— Я вообще-то просто собирался посмотреть стены.

— Вот и смотри стены.

— Стены не бегают.

— Зато ты можешь.

— Не могу, потому что ты запрещаешь?

— Не можешь, потому что нельзя.

Слово «нельзя» повисло над столом так привычно, что даже спорить с ним было скучно. Оно жило с Мишей давно. У него было много голосов: мамин, врачебный, физруковский, бабушкин. Иногда Мише казалось, что это слово старше его самого.

Он доел сырник молча.

Бабушка подвинула к нему таблетки и стакан воды. Он выпил, не устраивая демонстрации. Сегодня ему не хотелось тратить силы на войну с блистером. У него были дела поважнее.

— Деньги возьми, — сказала бабушка.

— Зачем?

— Воды купишь. Или мороженое. Только не ледяное и не сразу после жары.

— Ба, мороженое не бывает не ледяное.

— Бывает, если подождать.

— Тогда это уже не мороженое.

Она сделала вид, что не услышала. Пересчитала мелочь, добавила к ней десятку, потом ещё одну, подумала и положила сверху пятёрку.

— Вот. Только не трать всё на ерунду.

— А на что можно?

— На полезное.

— Мороженое полезное?

— Для настроения — да. Для горла — нет. Сам решай, что у тебя важнее.

Миша взял деньги. Мелочь была тёплая от её ладони.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Вернёшься — посмотрим.

— Ты так говоришь, будто я ухожу на войну.

— Миша.

— Всё, понял. Не бегать, не купаться, не стоять на солнце, не покупать ледяное, не жить слишком громко.

Бабушка посмотрела на него устало.

— Жить громко можно, — сказала она. — Только не глупо.

Он не сразу нашёлся, что ответить.

На лестнице было прохладнее, чем в квартире. В подъезде пахло утренней сыростью, пылью и чужим супом, который кто-то уже поставил вариться. Велосипед на первом этаже стоял там же, красный, облезлый. Миша прошёл мимо него осторожно, хотя бабушки рядом не было, и от этого стало совсем обидно.

Во дворе день только набирал силу. Мальчишек с мячом ещё не было. Старухи уже сидели, но говорили тихо, берегли силы перед основным дневным дежурством. Из окна второго этажа доносилась музыка, но не вчерашняя громкая, а какая-то ещё не проснувшаяся. На верёвках во дворе висели простыни, и солнце просвечивало сквозь них так ярко, будто там, за тканью, был не двор, а море.

Миша вышел со двора и сначала честно пошёл в сторону слободы.

Потом свернул к киоску.

Не потому что собирался встретить Леру. От киоска тоже можно было пройти к слободе. Даже удобнее. Наверное.

Продавщица была та же — синее платье, недовольное лицо, газета в руках. У окошка стоял мужчина в кепке и покупал сигареты. Дальше мальчишка лет десяти выбирал жвачку, долго изучая разложенные за стеклом вкладыши и пачки. Радио внутри киоска несносно хрипело, потом вдруг поймало припев, от которого продавщица поморщилась и сделала звук тише.