Пропасть. Все части

Но когда Итан осторожно, как сапёр, обезвреживающий мину, произнёс:

— «Иезекииль» и «расселина 1882 года». — В этих глазах что-то дрогнуло. Не воспоминание. Страх. Глубокий, костный, передавшийся по крови.

— Прадед Изи… — Голос старика был похож на шелест сухих листьев под ветром. — О нём… не говорили. В семье. Табу. Говорили — Бог покарал. За грехи. Его или города… не знаю.

Он замолчал, его пальцы с узловатыми суставами теребили край шерстяного пледа.

— После… после того, как мальчик родился, он очень изменился… он стал чёрным. Не в лицо. Внутри. Как уголь. Перестал говорить с людьми. Ходил. В лес. К той… дыре. — Эдгар сделал паузу, сглотнув с трудом. — Говорили… он слышал там. Голосок. Детский. Звал. И он… он не хотел, чтобы его слышали. Жертвовал. Всё. Церкви. Последнюю корову. Землю. Говорил, надо «заткнуть пасть». Чтобы она не звала. Больше не звала.

Старик замолчал, его взгляд ускользнул в окно, в серое небо.

— Умер он… глядя на восток. На ту гору. Лицо… не лицо покойника. Как у человека, который всё ждёт. Ждёт, что пасть откроется. И на этот раз… не закроется.

Заткнуть пасть. Лиам почувствовал, как ледяная игла вонзилась ему в основание черепа и поползла вниз по позвоночнику. Это была не метафора. Это была инструкция. Ритуал умиротворения, начатый отцом, который предпочёл не спасать, а откупаться. Откупаться от того, что он, возможно, сам и пробудил. И эта стратегия, трусливая, прагматичная, чудовищная — стала ДНК всего Грэнтона.

Возвращение в город было похоже на въезд в оккупированную территорию. Тишина на улицах была не сонной, а настороженной, злой. На крыльце шерифского участка кто-то разбил глиняный горшок с геранью. Земля и осколки были рассыпаны.

Молодой дежурный, встретив Лиама в коридоре, покраснел и уткнулся взглядом в бумаги.

— Шеф… мэр Грин ждёт вас. У себя в кабинете. Срочно. И… вам звонила Мэй. Из лавки. Просила зайти. Сказала: «Это важнее, чем кажется».

Лиам почувствовал, как сжимается желудок. Он отправился к Мэй первой.

Лавка «У старой Мэй» была открыта, но внутри царил полумрак, будто она экономила на электричестве или пряталась от дня. Воздух был густым, почти осязаемым, от смеси запахов: лаванда, полынь, шалфей, кора дуба, что-то горькое и сладковатое одновременно, возможно, корень мандрагоры. Сама Мэй сидела за прилавком, неподвижная, как идол. Её лицо в глубоких тенях казалось вырезанным из тёмного, старого дерева.

— Ты нашёл бумаги, — сказала она без предисловий. Её голос был низким, без эмоций. — Ты расковыриваешь старую могилу, шериф. И мёртвые не любят, когда тревожат их покой. Они начинают… шевелиться.

— Я расследую, Мэй. 1882 год. Нашёл начало. Отца, который решил, что его сына «забрала» гора. И что с ней нужно не бороться, а… договариваться. Откупаться.

— Преступление? — Она горько усмехнулась, и скрип этот был похож на звук ломающейся ветки. — Или первый разумный поступок в этом месте? Выбор между одной потерей и сотней? Твой отец, Томас Брок… он выбрал иной путь. Он считал, что можно найти «сердце» этого… этого явления. Усмирить его. Убить. В восемьдесят седьмом году он убедил бригаду шахтёров спуститься в «Глаз Дьявола» не в свою смену. Для «замеров», говорил. Для «эксперимента». Они спустились. Пятеро. Вернулся только Ленни Фрост. Теперь Ленни замкнулся и живёт отшельником.

Лиам замер, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он ничего этого не знал. Мать говорила только о «несчастном случае», о «профессиональном риске».

— Отец… он был с ними?

— Наверху. Дежурил. У него была рация. — Глаза Мэй в темноте казались совершенно чёрными, бездонными. — Он слышал последнюю передачу. Не крики, сказал он потом. Не панику. Шёпот. Детский шепот, такой тихий, будто из очень глубокого колодца. А потом… тишина. Абсолютная. Он сломался в тот момент, Лиам. Понял, что не борется с силой природы. Что он разбудил внимание. И это внимание… оно не прощает. Оно сводит с ума. Он покончил с собой не от горя. От страха. От понимания, что заглянул в лицо чему-то, на что нельзя смотреть.

— И вы все… вы просто решили продолжать? Кормить это внимание? Раз в десять лет подбрасывать ему… кого? Алкоголика? Старика?

— Не «кормить»! — В её голосе впервые прозвучала ярость, древняя, отчаянная, выкованная в печах столетнего страха. — Мы выбирали! Всегда был выбор! Тот, кто уже был на краю! Чья жизнь и так была тенью! Мы поддерживали хрупкий, ужасный, но работающий баланс! А ты… — Она посмотрела на него, и в её взгляде была не ненависть, а бесконечная, усталая жалость. — Ты привёл сюда невинную. Вернул её, как на блюдечке. Баланс нарушен. Оно не просто голодно. Оно раздражено. Оно чувствует сопротивление. И следующим… — Она наклонилась вперёд, и запах трав от неё стал гуще. — Следующим можешь стать ты. Или та беременная дура у больницы. Или её нерождённый младенец. Уезжай, Лиам Брок. Возьми свою правду, свою гордость и свою мёртвую отцовскую честь и уезжай. Пока не стало поздно для всех нас.

Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза, словно выдохнув заклинание. Разговор был окончен.

Кабинет мэра Харолда Грина был воплощением стабильности, которой уже не существовало. Полированное дерево, флаг штата в углу, портреты президентов на стенах. Но сегодня эта стабильность была фасадом. Воздух был пропитан страхом, тщательно замаскированным под праведный гнев.

Мэр стоял за своим массивным столом, как капитан на тонущем корабле.

— Лиам, ты перешёл все мыслимые границы. Вандализм в муниципальном архиве. Распространение паники. Люди запираются в домах. Бизнес Кроули встал. Лесопилка не работает — никто не хочет идти в лес.

— Я делаю свою работу, Харолд. Я нашёл начало вашего «баланса». 1882 год. Иезекииль Валли. Он не стал искать своего сына. Он видимо решил, что мальчика «забрала» пропасть в наказание за грехи. И что лучше откупиться, чем сопротивляться. Вы все… вы просто усовершенствовали его метод.

Мэр помолчал, его пальцы медленно постукивали по столешнице.

— Ты упрощаешь до примитива. Это не «откуп». Это уважение. Уважение к силе, которую мы не можем понять, измерить или победить. Это прагматизм высшего порядка. Мы не бросали в пасть невинных детей, как в сказках для туристов. Мы… направляли поток. Подставляли под него тех, кто уже стоял на краю. Алкоголика, который всё равно спился бы за год. Одинокого старика, который молил о смерти. Чтобы защитить семьи. Детей. Будущее. Ты думаешь, принимать такие решения легко? Спать после этого?

— Вы не имели на это права! Как такое возможно? — Лиам не мог поверить словам мэра

— А кто имел? — Голос мэра стал тише, но в нём зазвучала стальная опасность. — Твой отец? Он решил, что имеет право бороться. Что он может быть тем героем, который всё исправит. И что он получил? Четыре человека в могиле, которую даже не смогли выкопать, свихнувшийся Ленни. И себя… себя он нашёл на виселице в собственном сарае. Хотя…

Мэр сделал театральную паузу. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по лицу Лиама.

— Виселица, конечно, была. Верёвка, табурет. Всё как положено. Но у твоего отца, насколько я помню из отчётов… после того инцидента в шахте развился сильный тремор. Неврологическое, говорили врачи. Руки дрожали так, что он не мог держать кружку. Интересно, как человек с такими руками мог завязать морской узел, способный выдержать вес взрослого мужчины? И ещё одна деталь… калитка в тот сарай была заперта снаружи. На амбарный замок. Ключ нашли в доме. Странное самоубийство, не находишь? Очень… аккуратное.

Ледяная волна, начавшаяся в подвале архива, наконец накрыла Лиама с головой. Он никогда не видел отчёт о смерти отца. Мать не пустила его на похороны, он был далеко, на учёбе. Ему прислали телеграмму: «Отец покончил с собой. Не приезжай».

— Что… что ты хочешь сказать? — Его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным.

— Я хочу сказать, что игра в героев в Грэнтоне имеет свою, очень высокую цену. — Мэр снова стал гладким, официальным. — И часто её платят не только «герои». Ты отстранён от должности, Лиам. Эффективно немедленно. Сдай значок и табельное оружие. Ты больше не шериф Грэнтона.

— На каком основании? Это произвол!

— На основании твоей очевидной неспособности выполнять обязанности без ущерба для общественного спокойствия и безопасности. Оставайся дома. Не приближайся к больнице. Не общайся с семьёй Клэй. В противном случае я выпишу ордер на твой арест за препятствование правосудию и подстрекательство к панике. Всё понятно?

Лиам стоял, чувствуя, как ярость и бессилие борются в нём. Он медленно, будто движения причиняли физическую боль, отцепил шерифский значок от груди и положил его на полированное дерево. Потом достал кобуру с Glock 17, извлёк магазин, отвёл затвор, убедился, что патронника пуст, и положил разобранное оружие рядом со значком. Металл глухо стукнул о дерево.

— Кто закрыл ту калитку, Харолд? — спросил он, глядя мэру прямо в глаза. — Кто запер моего отца в сарае с петлёй на шее?

Мэр Грин позволил себе небольшую, беззвучную усмешку. Её холод был страшнее крика.

— Призраки, наверное. Или ветер. В Грэнтоне, должен ты знать, много странного. И самые странные, самые трагические вещи имеют обыкновение случаться с теми, кто задаёт слишком громкие вопросы. Твой отец это понял, хоть и поздно. Надеюсь, ты сообразишь быстрее. Или, что будет лучше для всех… вообще не будешь соображать. Просто сядешь в машину и уедешь. Навсегда.

Он развернулся к окну, спиной к Лиаму, демонстрируя, что разговор окончен. Лиам вышел. Дверь кабинета закрылась за ним с тихим, но безжалостно-чётким щелчком замка.

Он стоял в пустом, вымершем коридоре. Отсюда не было слышно ни звука с улицы. Слова мэра висели в воздухе, отравляя его. Не самоубийство. Калитка заперта снаружи. Дрожь в руках. Возможно убийство. Аккуратное, ритуальное. Чтобы замкнуть круг, разорванный его отцом. Чтобы принести в жертву последнего бунтаря и восстановить «баланс». Баланс, купленный трусостью, предательством и молчаливым согласием целого города.

И теперь, понимал Лиам, он сам был следующим кандидатом на эту роль. Следующим звеном, которое нужно либо сломать, либо… убрать.

Итан ждал его на пустыре у старой лесопилки, в своей разбитой машине, двигатель которой тихо постукивал, борясь с холодом. Увидев лицо Лиама — серое, с двумя яркими пятнами гнева на скулах — он всё понял без слов.

— Отстранили.

— Да. И намекнули, что отца, возможно, убили. Что его «самоубийство» было частью… уборки. Чтобы не мешал порядку вещей.

Итан выдохнул, и его дыхание превратилось в облачко пара в холодном салоне.

— Значит, это и правда заговор. Не абстрактный. Конкретный. Кровавый.

— Заговор, которому больше ста лет, — сказал Лиам, садясь на пассажирское сиденье. — Начатый одним фанатиком. И продолженный всеми, кто предпочёл безопасность — чести. Едем.

— Куда? — Итан уже включал передачу.

Лиам развернул перед собой фотографию старой карты, сделанную в архиве. Его палец ткнул в точку у изгиба Чёрного ручья, почти на самой линии той зловещей дуги, что он вычертил на стене своего кабинета.

— Сюда. Усадьба Валли. Если где-то и осталась невырезанная правда, не сожжённая, не спрятанная в мэрии… то только там. В земле, которую он считал проклятой. В камнях его дома.

Они ехали. Дорога, сначала асфальтированная, потом гравийная, наконец превратилась в две колеи среди высокой, побуревшей от осени травы. Лес сжимался вокруг них, становился гуще, темнее. Воздух в салоне постепенно холодал, хотя печка работала на полную. Итан выругался, постучал по приборной панели.

— Ничего не помогает. Как будто холод идёт не снаружи. А из…

Он не договорил. Оба знали, из чего.

Наконец, они не смогли ехать дальше, дорогу перегородил поваленный ствол огромной пихты, чёрный и скользкий от гниения. Они оставили машину и пошли пешком. Сумерки в лесу наступали стремительно, крадя последние краски дня. Воздух пах теперь не просто хвоей, а тем самым «дыханием старого леса», смесью влажного камня, прелых листьев и чего-то древнего, немого, наблюдающего.

И они увидели его.

Призрак дома. Низкий, массивный каменный фундамент, сложенный из тёмного, почти чёрного местного сланца, поросший таким густым мхом, что казалось, земля пытается поглотить эти камни обратно. От деревянного сруба не осталось почти ничего, несколько прогнивших, почерневших брёвен, торчащих, как рёбра скелета. Рядом сарай, чья крыша давно провалилась, оставив лишь остовы стропил, упирающиеся в свинцовое небо.

Тишина здесь была абсолютной. Не было ни ветра, ни птиц, ни насекомых. Была только тяжёлая, давящая на барабанные перепонки пустота. Лиам почувствовал знакомое ощущение, его слух словно притупился, как будто он нырнул под воду.

Он стоял и смотрел на эти руины. Здесь жил человек, который услышал детский зов из расселины и решил, что лучший ответ, не спасать, а жертвовать. Который предпочёл «заткнуть пасть» вечному плачу собственного сына. Здесь начиналась вся болезнь Грэнтона. Трусость, возведённая в добродетель. Предательство, ставшее традицией.

Он сделал шаг вперёд, хрустнув веткой под ногой. Звук был неприлично громким в этой тишине.

И тогда случилось это.

Из чащи старого, кривого кедра, росшего прямо на краю фундамента, с шумом рванулась вверх стая ворон. Не десяток, не два. Десятки, сотня. Сплошное чёрное облако, поднявшееся без единого карканья, в полном, зловещем молчании. Они пронеслись низко над руинами, крылья свистели в холодном воздухе, и на мгновение стало темно, как ночью. Потом они, не разбиваясь на стаи, единым потоком устремились на восток, к уже тёмному силуэту Пропасти, и растворились в сумерках.

Молчаливое предупреждение. Или приветствие.

Лиам перевёл дыхание, которое застряло у него в горле. Он посмотрел на Итона. Тот был бледен, но в его глазах горел тот же огонь, что и у Лиама, смесь страха, отвращения и неотвратимой решимости. Они не повернули назад.

Лиам включил мощный тактический фонарь. Луч, холодный и белый, выхватил из наступающей тьмы грубые камни фундамента, тёмные проёмы, где когда-то были двери. Итан последовал его примеру.

— Что будем искать? — прошептал Итан, и его шёпот был поглощён всепоглощающей тишиной места.

— Правду, которую не успели вырезать, — так же тихо ответил Лиам и шагнул через низкую каменную грань в то, что когда-то было домом Иезекииля Валли.

На девятый день.

Глава 13. Тень в руинах

Тишина в руинах дома Валли была полным отсутствием звука, его поглощением. Свет фонарей Лиама и Итана выхватывал из темноты грубые камни фундамента, обугленные концы брёвен, словно дом не просто сгнил, а сгорел изнутри. Холод здесь был особым, словно исходил от самой земли, поднимаясь по ногам и сковывая движения.

— Смотри, — прошептал Итан, луч его фонаря упал на внутреннюю часть фундамента. На одном из тёмных камней, чуть выше уровня земли, был вырезан символ. Три вложенных друг в друга треугольника, образуя подобие звезды или снежинки. Резьба была грубой, нервной, будто высечена в отчаянии или ярости.

— Оберег? Или… печать? — предположил Итан.

— Печать возможно, — тихо ответил Лиам, проводя пальцем по холодным бороздкам. — Чтобы что-то удержать внутри. Или не выпустить наружу.

Они двинулись дальше, к покосившемуся сараю. Дверь, вернее, то, что от неё осталось, висела на одной петле. Внутри царил кромешный мрак и стоял запах прелой соломы, плесени и… костра. Недавнего.

Итан первым заметил слабый отблеск в углу. Фольга от шоколадки. Пустая консервная банка. Свёрнутое в калачик грязное одеяло на подстилке из еловых веток.

— Кто-то тут живёт, — прошептал Лиам, и его рука потянулась к кобуре, которая была пуста. Он вспомнил: он больше не шериф. У него нет оружия.

Из глубокой тени за штабелем рассохшихся досок послышался звук — не шаг, а скрип, будто кто-то тяжёлый медленно перенёс вес. И затем из темноты возникла фигура.

Он был высоким, сутулым, закутанным в несколько слоёв промасленной, грязной одежды. Лицо, скрытое в тени капюшона и густой, спутанной седой бороды, было неразличимо. Но глаза… они слабо отражали свет фонарей, как у животного. В них не было агрессии. Была усталость, глубокая, вековая, и что-то ещё, знание, которое согнуло этого человека пополам.

— Ленни, — хрипло произнёс Итан, не вопросом, а утверждением. — Ленни Фрост.

Фигура медленно кивнула. Голос, когда он заговорил, был похож на трение камня о камень, давно не использованный по назначению.

— Кольер. И… Брок. Сын Томаса. Я знал, что придёте. Рано или поздно. Все приходят сюда. К началу.

Он не был безумцем. В его словах была ужасающая, кристальная ясность. Он жил здесь, на краю проклятого места, потому что там, в городе было слишком много шума, слишком много людей, которые играли в нормальность, не зная цены. А он знал.

Он пригласил их жестом сесть на валежник у холодного, давно остывшего очага. Рассказывал медленно, подбирая слова, будто каждая фраза причиняла боль.

— Твой отец, Лиам… он не был плохим. Он был одержимым. Он нашёл старые бумаги Валли. Не в архиве. Здесь. Замурованные в печке. Дневники Иезекииля. Где тот писал о голосе. Не о Божьем. Детском. Который звал из расселины. Иезекииль считал, что это демон, принявший облик его сына. Что нужно строить стены. Духовные. Молиться. А твой отец… он решил, что это ключ. Что если голос существует, значит, существует и источник. И его можно… выключить.

Ленни замолчал, его взгляд ушёл в темноту, в прошлое.

— В шахте… мы не нашли демона. Мы нашли… пустоту. Не физическую. Чувственную. Как будто место, где должно быть что-то твёрдое — камень, земля — было заполнено… ожиданием. И оно было голодным. Не для плоти. Для впечатлений. Для воспоминаний.

— Что вы сделали? — тихо спросил Лиам.

— Мы его заинтересовали. Сам факт, что мы пришли, искали… это было как стук в дверь. И дверь приоткрылась. — Ленни содрогнулся. — Оно не напало. Оно… спросило. Без слов. Прямо в голове. «Что вы такое? Покажите». И мы… мы не смогли не показать. Наши мысли о работе, о свете ламп, о звуке отбойного молотка, о страхе темноты… всё это просто… утекло. Как вода в песок. Билл, Майк, другие… они отдали всё. Стали пустыми скорлупками на месте. Я… я удержал одну мысль. О Лиэн, моей дочке. Ей было три месяца. Её запах. Её смех. Это было сильнее страха, сильнее любопытства той… штуки. Оно отступило. Оставило меня… повреждённым, но здесь.

— А мой отец? Он же был наверху.

— Он слышал всё по рации. Нашу болтовню, потом тишину, потом… мой крик. Когда я выбрался один. Он понял, что открыл не ящик Пандоры. Он разбудил спящего. И спящий теперь знал его голос. Его любопытство. И твой отец… он не мог с этим жить. Он боялся, что каждую ночь этот детский шёпот будет спрашивать его снова. И снова.

Лиам сидел, ошеломлённый. Это была не борьба со злом. Это была катастрофа непонимания. Травмированный ребёнок, который, потянувшись к свету, обжёг тех, кто к нему прикоснулся.

— И город… они решили просто… кормить его? Раз в десять лет?

Ленни кивнул, и в его глазах мелькнула бесконечная горечь.

— Они увидели в этом систему. Предсказуемость. Если подкидывать ему… отвлечение. Что-то яркое, шумное (страх, боль, отчаяние), то он на время успокаивается. Засыпает. Как ребёнка с новой игрушкой. А когда игрушка ломается… ищут новую. Твой отец хотел разбить игрушку. Его… убрали. Чтобы не пугал других детей.

Слова мэра обрели жуткую конкретность. Калитка была заперта снаружи.

В этот момент Итан вздрогнул. Его телефон, который все это время молчал, вдруг завибрировал. На экране — номер «Кедровой Рощи». Он ответил с предчувствием беды.

Голос медсестры был сдавленным, испуганным.

— Мистер Кольер, это насчёт Элис… Она… она сегодня необычайно активна. Всё время пишет одно и то же. Мы не понимаем…

— Что она пишет? — перехватил инициативу Лиам, поднеся свой телефон к уху Итана.

— Слова… «Не ручей ловушка помнящий шахта последний раз слышал». Она повторяет это снова и снова. И смотрит на восток. Как будто… ждёт.

Лиам почувствовал, как ледяная стрела пронзила его. Не ручей ловушка. Чёрный ручей? То самое место обмена? Помнящий — это он. Шахта — шахта «Глаз дьявола».

— Она говорит не о месте жертвы, — тихо проговорил Лиам, отключая звонок. — Она говорит о месте последней связи. О том, где Джейкоб в последний раз был частью этого мира. До того, как его отец… отказался его слышать.

Ленни Фрост медленно поднял голову.

— Шахта. Там… эхо другое. Не жадное. Печальное. Как отзвук давнего крика, застрявшего в брызгах воды. Может, она права. Там не его сила. Там его… рана.

Решение созрело в Лиаме мгновенно, с холодной, безошибочной ясностью. Идти на Чёрный ручей — значит играть по правилам города и, возможно, самого Джейкоба, усвоившего эти правила. Это ловушка для «помнящего», для того, кто, как и его отец, слишком много знает.

— Нам нужно идти туда, — сказал он. — В шахту. Не с жертвой. Не с оружием. С… свидетельством. — Его взгляд упал на сумку, куда он перед уходом машинально сунул копии документов по делу Валли.

Ленни медленно поднялся.

— Я провожу вас до тропы. Дальше… дальше я не могу. Я уже отдал ему слишком много. Но возьмите это. — Он протянул Лиаму небольшой, почерневший от времени и сажи каменный осколок. На нём был тот же треугольный символ, что и на фундаменте. — От печки Иезекииля. Может, поможет и вам. Здесь начинаешь верить в обереги и талисманы.

Глава 14. Дорога к шахте

Они шли по лесу в кромешной тьме. Ленни вёл их по невидимым тропам, его фигура мелькала впереди, как призрак. Лес вокруг них ожил, но неправильно. Деревья скрипели, будто под невидимой тяжестью. Ветер, которого раньше не было, шелестел листьями, выдёргивая из темноты обрывки звуков: то далёкий детский смех, то приглушённый плач, то слово, похожее на «папа», растянутое в бесконечный, тоскливый зов.

Итан шёл, сжав в руке фонарь как дубину, его дыхание было частым, прерывистым. Лиам нёс перед собой каменный знак, и странное дело, там, где он проходил, шепот стихал, скрип деревьев затихал, будто символ на время заставлял тени отступить, признавая в нём того, кто нёс печать самого начала.

Наконец Ленни остановился. Перед ними был спуск в шахту.

— Я… я не пойду. Наверное он не злой. Он потерянный. И очень, очень одинокий. И его одиночество… оно съедает всё вокруг.

Он повернулся и растворился в темноте, не попрощавшись.

Но едва они собрались спускаться, как зазвонил уже телефон Лиама. Незнакомый номер. Он ответил.

— Лиам? Лиам, это Эллисон Рэйес. — Голос врача был сдавленным, на грани истерики, переходя в рыдания. — В родильном отделении. С Сарой Клэй… у неё начались схватки. На месяц раньше срока. Всё идёт неправильно, она теряет сознание, кричит… И ещё… в палате Лоры…

Она замолчала, её дыхание хрипело в трубке.

— Что с Лорой? — резко спросил Лиам.

— Все стёкла… окна, картинки, даже экран монитора… они покрываются инеем. Спиралями. Такими же, как были на её рисунках. И температура падает. А Лора… Лиам. — Она повернулась. Впервые за девять дней посмотрела прямо на мать. И сказала… сказала чётко, голосом не своим. — Он боится.

И Сара закричала…

Голос Эллисон сорвался, стал пронзительным, полным животного страха:

— Лиам, сюда идут люди. Горожане. Они собрались у главного входа, их уже двадцать, тридцать человек, может больше. Они кричат… требуют отдать Лору. «Отдайте девочку пропасти, чтобы оно успокоилось! Спасите наших детей!» Охрана не знает, что делать, их просто оттеснили… Они ворвутся! Они заберут её! Лиам, они её убьют! Пожалуйста, приезжай! Помоги! Спаси Лору и её маму от этого города! Они обе умрут!

Каждый удар её голоса входил в Лиам, как гвоздь. Он представил себе толпу, остервеневшую от страха, как они ломятся по больничным коридорам. Сара, истекающая кровью и горем. Малышка Лора.

— Держите дверь, — сказал он, голос стал низким, командным, вернувшимся на мгновение в шерифскую тональность. — Забаррикадируйтесь в палате. Никого не впускайте. Я… я высылаю подмогу.