Пропасть. Все части

Он оказался на Старой Смайлер-роуд, остановил машину в сотне ярдов от той поляны и пошёл пешком. Лес здесь пах по-другому, не свежестью и жизнью, а гниющими листьями и влажным камнем. Тишина была абсолютной.

И тогда он увидел свет. Неяркий, мерцающий, как от фонарика, у самой кромки деревьев. Он пригнулся и стал подбираться ближе, двигаясь от ствола к стволу.

Это был Дэвид Клэй. Он сидел на корточках перед небольшой, свежевыкопанной ямкой. В руках у него была картонная коробка из-под обуви. Он не молился. Его плечи судорожно подёргивались. Лиам прислушался и услышал не молитву, а сдавленные, горловые звуки, смесь рыданий, брани и отчаяния.

— …Возьми… вот, чёрт тебя дери, возьми обратно… это твоё… всё твоё…

Дэвид вытряхивал из коробки содержимое: потрёпанного плюшевого мишку, куклу с одной стеклянной глазницей, мячик, раскрашенную ракушку. Он швырял их в яму, не как подношение, а как вызов.

— На! Бери свои проклятые игрушки! Они нам не нужны! Она нам не нужна такой! Оставь её в покое! Оставь нас! Больше не трогай!

Это был не ритуал умиротворения. Это был акт яростного, беспомощного отрицания. Отказ от дара, который оказался проклятием. Дэвид боялся не за дочь. Он боялся дочь. Боялся того, что она принесла в их дом из лесной тишины. Лиам видел, как его спина выгибалась от беззвучных рыданий, как его кулаки били по земле. Это был страх, вывернутый наизнанку, принявший форму бессильной ярости.

Лиам отступил в тень, не в силах смотреть дальше. Он вернулся к машине и поехал домой, и весь мир казался ему теперь тонкой плёнкой, натянутой над бездонной, холодной пустотой, из которой иногда выныривали такие вот сломанные игрушки и сломанные люди.

Дом встретил его ледяным молчанием. Он включил свет в прихожей, прошёл на кухню, на автомате потянулся к шкафчику за стаканом. Его рука повисла в воздухе.

На кухонном столе, посреди идеально чистой, пустой поверхности, стоял стакан. Его стакан, который он помнил в раковине утром. В нём была вода. Вернее, то, что когда-то было водой.

Теперь это был лёд. Монолитный, прозрачный, идеальной цилиндрической формы, до самого дна. Но не это было самым невозможным. В самой сердцевине льда, будто вмурованная туда волей сюрреалистичного скульптора, зияла идеальная, трёхмерная спираль. Она не была вырезана на поверхности. Она была внутри, как призрак, застывший в толще. Свет от потолочной лампы преломлялся в её витках, создавая странные, мерцающие блики на столешнице.

Лиам осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до стакана. Холод был обжигающим, неестественным. Он отдернул руку. Это было невозможно. Вода в тёплом доме не замерзает так быстро и так равномерно. И уж тем более не кристаллизуется в заданный, сложный геометрический узор. Это было нарушение самого порядка вещей. Послание, написанное на языке физики, который он всегда считал незыблемым. Оно говорило: «Твои правила для твоего мира. Здесь они не работают. Я могу изменить материю в твоём доме, пока ты спишь. Что ещё я могу изменить?»

В этот момент в дверь постучали. Не громко, но чётко. Три удара, разделённые равными промежутками. Лиам, не отрывая глаз от ледяной спирали, медленно пошёл открывать.

На пороге стоял Итан Кольер. Он был трезв и сосредоточен, как хирург перед операцией. Под мышкой он держал тетрадь в бархатном переплёте.

— Можно войти? — спросил он, и его взгляд скользнул мимо Лиама, в глубь прихожей, будто он уже знал, что увидит. — Я думаю, теперь ты готов это увидеть. По-настоящему.

Лиам молча отступил, пропуская его. Он не спрашивал, как Итан узнал, что он «готов». Всё, что он мог сейчас делать, это показывать. Он повёл Итана на кухню и указал на стакан.

Итан взглянул на ледяную спираль. На его лице не было удивления. Была лишь горькая, усталая печаль и подтверждение.

— Да. Он оставляет автографы. Когда заинтересуется кем-то всерьёз. Когда чувствует сопротивление. Это его способ сказать: «Я здесь. Я сильнее. Это моя игра».

Он положил тетрадь на стол рядом со стаканом. Бархат и лёд. Два свидетельства одного безумия.

— Это дневник моей жены, Элис, — тихо сказал Итан. — Она вела его, пока не сошла с ума. Как все думают. Здесь всё, что она слышала, чувствовала, догадывалась. О голосах. О снах. О том, что живёт в горе. И о том, что это такое.

Лиам больше не имел сил спорить. Стена фактов, которую он так тщательно выстраивал, рассыпалась у него на глазах, погребённая под медицинскими отчётами, шрамами мисс Эвис, холодным давлением мэра, отчаянием Дэвида Клэя и теперь этим физически невозможным посланием в его собственном доме. Он опустился на стул, чувствуя, как его колени подкашиваются. Усталость была глубже, чем физическая. Это была усталость от борьбы с реальностью, которая отказывалась подчиняться правилам.

— Что она поняла? — спросил он, и его голос прозвучал чужим, сдавленным. — В конце концов?

Итан сел напротив, осторожно открыл тетрадь.

— Она поняла, что мы ищем не того, кто взял. Мы ищем того, что играет. И что эта игра — не про зло. Она про одиночество. Про любопытство. Про скуку, которая длится веками. — Он нашёл закладку. — Она называла это «Сущностью». Но не богом и не демоном. Скорее… ребёнком. Заблудившимся в тёмной комнате, который нащупывает стены и натыкается на наши жизни, как на игрушки. И иногда берёт одну, чтобы посмотреть, как она устроена. А потом ставит обратно. Сломанную.

Лиам закрыл глаза. В темноте под веками он видел дугу на карте, спираль во льду, пустые глаза Лоры. Все линии сходились. Не к человеку. Не к маньяку. К чему-то иному. Древнему. И, по словам сумасшедшей женщины, незлобному. Что, возможно, было страшнее любой сознательной жестокости.

— Почитай мне, — просто сказал он. — Всё, что считаешь важным.

Итан кивнул, поправил очки и начал читать тихим, ровным голосом, в котором звучало эхо голоса его жены. Слова ложились на тишину кухни, смешиваясь с холодом, исходящим от стакана, и медленно, неотвратимо меняли сам воздух, которым дышал Лиам Брок. Он больше не был шерифом, расследующим преступление. Он был человеком, стоящим на пороге, за которым лежала география абсолютно иного мира.

Глава 10. Отсчёт пошёл

Утро после разговора с Итаном началось с телефонного звонка. Это была Эллисон, её голос звучал сдавленно, будто она говорила, прикрыв трубку рукой.

— Лиам, приходи. Сейчас. С Лорой что-то новое. И… и её отец здесь. Он привёл адвоката.

Больница встретила его гробовой тишиной. В коридоре у палаты Лоры стояли трое: Дэвид Клэй, его жена Сара, бледная как полотно, с огромными тёмными кругами под глазами, и щеголеватый мужчина в дорогом костюме, явно не местный. Эллисон держала оборону у двери, скрестив руки на груди.

— Шериф Брок. — Дэвид шагнул вперёд, его лицо было каменной маской решимости, под которой бушевало море страха. — Это мистер Шоу, наш адвокат из Портленда. Мы забираем дочь. Сегодня! Все ваши распоряжения о наблюдении незаконны. У вас нет оснований её удерживать.

— Основания — её состояние, мистер Клэй. Она не может дать согласие на выписку, она нуждается в медицинской помощи.

— Она моя дочь! — Голос Дэвида сорвался на крик, эхом прокатившийся по пустому коридору. — И я знаю, что для неё лучше! Лучше — быть дома! Вдали от… от всего этого! — Его взгляд метнулся к окну, за которым темнел склон Пропасти.

В этот момент из палаты донёсся звук. Не крик. Не плач. Монотонное, ритмичное постукивание. Как будто кто-то отбивает медленный, неумолимый такт.

Все замерли. Эллисон распахнула дверь.

Лора сидела на кровати, отвернувшись от них. В руке она сжимала карандаш и методично, раз за разом, ударяла им по металлическому бортику кровати. Тук. Пауза. Тук. Пауза. Тук. Ровно один удар в секунду. Как метроном. На столе перед ней лежал свежий лист. На нём была не спираль. Это был простой ряд вертикальных чёрточек, аккуратно выстроенных в линию. Как счёт. Как отметки на стене тюремной камеры.

— Что это? — прошептала Сара, вцепляясь в руку мужа.

— Она начала это сегодня на рассвете, — тихо сказала Эллисон. — Сначала пять чёрточек. Потом шесть. Сейчас… семь. Она считает.

— Считает что? — спросил Лиам, но холодный комок в желудке уже подсказывал ответ. Дни. Она считала дни. Дни с момента возвращения. Или дни до… чего-то.

Мистер Шоу, адвокат, кашлянул.

— Эмоционально тяжёлая сцена, но это не меняет юридических аспектов…

— Закройте рот, — безразличным тоном сказал Лиам, не отрывая глаз от Лоры. Он повернулся к Дэвиду. — Вы видите? Вы понимаете, что с ней происходит? Это не шок. Это программа. Она считает время до следующего акта? И вы хотите отнести её туда, где этот акт должен состояться? В свой дом?

Дэвид задрожал. В его глазах боролись отцовская любовь, древний ужас и ярость беспомощности.

— Ты не понимаешь… здесь она на виду. Он знает, где она. Дома… может, оно забудет. Может, если мы будем тихими…

— Оно не забудет, — перебил его Лиам. — Он уже оставил свой автограф у меня на кухне. На льду. Он играет, Дэвид. И ваша дочь — его любимая игрушка в этой партии. Заберите её — и вы сделаете свой дом центром игровой площадки.

Слово «игра» подействовало на Дэвида, как удар током. Он отшатнулся. Его адвокат что-то бормотал про давление и незаконные предположения, но Дэвид уже не слушал. Он смотрел на дочь, на её бездумное, механическое постукивание, на ряд чёрточек. И в его глазах что-то надломилось. Он молча развернулся и пошёл прочь, тяжело волоча ноги. Сара, бросив на Лиама взгляд, полный немой ненависти и благодарности одновременно, бросилась за ним.

Адвокат, оставшись в одиночестве, беспомощно пожал плечами и удалился.

— Ненадолго, — сказала Эллисон. — Он вернётся. С судьёй или с приказом губернатора. У нас, может, день. Два.

Лиам кивнул, глядя на чёрточки. Семь чёрточек. Семь дней, как Лора вернулась. Что наступит на восьмой? На девятый?

Глава 11. Безмолвные свидетели.

Итан ждал его в машине. Узнав о счёте, он побледнел.

— Оно синхронизирует её. Подгоняет под свой ритм. Как заводную куклу. — Он протянул Лиаму листок с адресами. — Я нашёл ещё двоих. Тех, кого нашли и кто ещё жив.

Первый визит был к миссис Этель Брайт, восьмидесяти с лишним лет. Она жила в крошечном домике на краю города, заросшем диким виноградом. Её нашли в 1955 году, в десятилетнем возрасте, спящей на крыльце соседской фермы через два дня после исчезновения. Больше она никогда не говорила.

Она открыла дверь сама, хрупкая, как птичка, с ясными голубыми глазами. Увидев Лиама в форме, она улыбнулась и жестом пригласила войти. Дом был музеем тишины и порядка. Каждая вещь на своём месте, пылинки не сыскать. Она указала им на диван, сама села в кресло-качалку и… просто смотрела. Улыбаясь. Её руки лежали на коленях, пальцы перебирали складки платья, выписывая в воздухе едва уловимые, повторяющиеся петли. Лиам присмотрелся. Её пальцы выводили микроскопические спирали на ткани.

— Миссис Брайт, — начал Итан мягко, как будто говоря с ребёнком. — Мы хотим помочь одной девочке. Лоре. Она… она сейчас как вы тогда. Молчит. Рисует узоры. Помните, что с вами случилось? В лесу?

Этель Брайт перестала улыбаться. Её глаза стали пустыми, далёкими. Она медленно подняла руку и указала пальцем на восточную стену дома. Туда, где была Пропасть. Потом она поднесла палец к губам в жесте «тише». И начала покачиваться в кресле, всё быстрее и быстрее, её пальцы теперь судорожно теребили ткань. На её лице не было страха. Было… сосредоточенное ожидание. Как будто она прислушивалась к музыке, которую слышала только она.

Больше они ничего не добились. Уходя, Лиам заметил на прикроватном столике потрёпанную детскую книжку, сборник сказок. Она была раскрыта на одной странице. Иллюстрация изображала мальчика, заглядывающего в тёмную пещеру.

Второй адрес привёл их в государственную психиатрическую лечебницу в Лейк-Вью, в тридцати милях от Грэнтона. Здесь, в отделении для хронических больных, содержался Марк Тиллман, тот самый подросток, исчезнувший с металлоискателем в 2004-м и найденный через неделю без него, в состоянии ступора.

Их провели в убогую, пахнущую хлоркой комнату для посещений. Марку было теперь под тридцать, но он выглядел старше. Он сидел в инвалидном кресле, уставившись в стену, обвитую мягкими матами. Его руки были пристёгнуты мягкими ремнями к подлокотникам, чтобы он не причинил себе вреда.

— Он не агрессивен, — сказала медсестра. — Но он… царапает. Всё время. Если не остановить, стирает пальцы до кости.

Лиам подошёл ближе. Марк не реагировал. Его взгляд был пустым, устремлённым в никуда. Но его пальцы… Даже пристёгнутые, они совершали мелкие, судорожные движения. Будто что-то чертили в воздухе. Лиам наклонился, чтобы разглядеть подлокотники кресла. Пластик был испещрён тысячами тончайших, перекрывающих друг друга царапин. Не хаотичных. Они складывались в тот же самый спиралевидный узор. Он выцарапал его так глубоко, что пластик местами протёрся насквозь.

— Марк, — тихо позвал Итан. — Марк, ты слышишь? Мы из Грэнтона.

Никакой реакции. Только вечное царапанье.

— Что он видел? — прошептал Лиам. — Что могло так… стереть человека?

— Не «что», — сказал Итан, глядя на царапины. — «Кто». И этот «кто» показал ему что-то такое, от чего мозг предпочёл сгореть, оставив только это. Единственную мысль, которую можно выцарапать в вечности.

Выходя из лечебницы, Лиам чувствовал себя так, будто побывал на кладбище живых душ. Тишина миссис Брайт и вечное царапанье Марка были двумя сторонами одной медали, полного стирания личности. И Лора шла по тому же пути. Сначала спирали. Потом счёт. Что дальше? Полная тишина? Бесконечное царапанье?

Они ехали обратно в Грэнтон, когда зазвонил телефон Итана. Он посмотрел на экран и замер. Цвет сбежал с его лица.

Он ответил, слушал секунду, и его рука с телефоном опустилась.

— Она… она проснулась. Элис. Она в сознании. И она просит тебя. Говорит: «Приведи того, кто ищет зло в горе».

Лечебница «Кедровая Роща» была не унылым казённым зданием, а скорее дорогим, ухоженным санаторием, спрятанным в сосновом бору. Воздух пах хвоей и деньгами. Их встретила главный врач, подтянутая женщина лет пятидесяти с озабоченным лицом.

— Мистер Кольер, мы в недоумении. Ваша жена последние пять лет была в стабильном, медикаментозно контролируемом спокойном состоянии. Сегодня утром она проснулась, села в кровати и попросила бумагу и ручку. Мы, конечно, дали. Она написала одну фразу. Врач протянула листок.

Аккуратный, знакомый Лиаму по дневнику почерк. На листе было выведено: «ПРИВЕДИ ЕГО. ТОГО, КТО ЧЕРТИТ КАРТЫ СТРАХА. ЕСТЬ ЧТО СКАЗАТЬ ПЕРЕД КОНЦОМ ИГРЫ».

— Она говорила что-нибудь ещё? — спросил Итан, его голос дрожал.

— Она сказала: «Он считает. Уже семь. Когда будет десять, игра начнётся по-настоящему». Потом замолчала и смотрела в окно. На восток.

Ледяная игла пронзила Лиама. Семь. Десять. Лора считала дни.

Элис Кольер находилась в светлой, почти домашней палате. Она сидела у окна в кресле, закутанная в плед, и смотрела на лес. Когда они вошли, она медленно повернула голову. Её лицо было бледным, исхудавшим, но глаза… глаза были ясными. Глубокими. И невероятно усталыми, как будто она не спала сто лет.

— Итан… — Её голос был тихим, хрипловатым от неиспользования, но твёрдым. — Ты привёл его.

Итан не мог говорить. Он просто кивнул, его глаза наполнились слезами.

— Миссис Кольер, меня зовут Лиам Брок, я…

— Шериф. Я знаю. Ты рисуешь карты. Ищешь узор. — Она внимательно посмотрела на него. — Ты похож на отца. Того же упрямого огня в глазах. Он тоже искал. И нашел слишком много.

— Что он нашёл? — тихо спросил Лиам, присаживаясь на стул рядом.

— Он нашёл дверь. И понял, что за ней — не монстр. Не демон. — Она перевела взгляд в окно. — Душа. Душа, которая играет со страшными игрушками, потому что других у неё нет.

— Вы говорите о… том, что в Пропасти?

Она кивнула.

— Он стар. Очень стар. Но его разум… В момент, когда мир для него оборвался. Он не понимает, что мы хрупкие. Что время для нас течёт иначе. Для него взять кого-то на день — как пригласить поиграть. Но его день — это наши годы. А его игры… они оставляют шрамы. На теле. И в душе.

— Зачем он это делает?

— От одиночества, — просто сказала Элис. — От скуки. Он смотрит на наш мир, как на яркую, шумную витрину. И иногда тянется рукой, чтобы взять понравившуюся игрушку. Посмотреть поближе. Послушать, какие звуки она издаёт, когда боится, когда радуется, когда любит. Он коллекционер чувств. Живых книжек. А потом… иногда забывает поставить на полку. И игрушка остаётся у него. Навсегда.

Лиам вспомнил пустые глаза Лоры, царапины Марка, тихую улыбку миссис Брайт. Игрушки на полке сувениров безумного, вечного ребёнка.

— Как его остановить?

Элис покачала головой, и в её глазах мелькнула бесконечная печаль.

— Не остановить. Можно только… договориться. Или отвлечь. Дать ему новую, такую интересную игрушку, что он забудет о старой. Но это жестоко. — Она посмотрела прямо на Лиама. — Он смотрит на тебя. Ты для него новая, сложная головоломка. Ты не боишься. Ты стучишься. Он решил, что ты хочешь играть.

— В какую игру?

— В прятки, — сказала Элис. — Но в его прятках… тот, кто прячется, никогда не хочет быть найденным. Потому что быть найденным — значит стать частью его коллекции. Навсегда. Он уже начал считать. Когда досчитает до десяти… он придёт искать. И он очень хорош в поисках.

Лиам почувствовал, как холодный пот выступил на спине. Счёт Лоры. Десять дней. Десять дней на что?

— Что мне делать?

Элис наклонилась вперёд, и её следующая фраза прозвучала шёпотом, полным древнего, леденящего знания:

— Найди его имя. У всего, что обладает сознанием, есть имя. Имя — это ключ. Ключ может открыть дверь. Или запереть её навсегда. Ищи в самом старом камне. В самой глубокой тишине. До того, как пробьёт десять.

Она откинулась на спинку кресла, внезапно выглядевшей истощённой. Разговор был окончен. Итан, рыдая, обнял её, а она просто гладила его по голове, глядя поверх него на Лиама. В её взгляде было предупреждение и… что-то вроде надежды.

Возвращаясь в Грэнтон, они молчали. Лес за окном машины казался теперь не просто скоплением деревьев, а живой, дышащей стеной, за которой кто-то огромный и одинокий вёл свой вечный, бессмысленный счёт. У Лиама было семь, может, шесть дней, чтобы найти имя в самом старом камне. И он не имел ни малейшего понятия, с чего начать и стоит ли вообще слушать бред сумасшедшей женщины.

И тогда его взгляд упал на папку Итана на заднем сиденье. На уголок фотокопии газеты 19-го века. «Великий Обвал 1882 года: трагедия у подножия Спящего Великана».

Самые старые камни. Самая глубокая тишина. И трагедия, которая, возможно, дала начало всему.

Глава 12. Каменная Летопись

Тишина в подвале ратуши была особого рода, густой, вязкой, будто время здесь текло медленнее, оседая пылью на картонных коробках и позеленевших от сырости стенах. Лиам Брок водил лучом фонаря по стеллажам, и тени от коробок с надписями «Налоги 1955-60», «Переписка с округом» плясали на стене, как призраки бюрократии.

— Здесь должно быть что-то старше, — прошептал Итан Кольер, и его шёпот был поглощён тяжёлым воздухом. — До компьютеров. До микрофильмов. Настоящая бумага.

Итан был прав. В самом дальнем углу, заваленном сломанными стульями и старой канцелярией, они нашли железный шкаф. Невысокий, коробчатый, покрытый шершавой ржавчиной. Он был заперт на висячий замок, который, казалось, не открывали десятилетиями. Лиам приставил монтировку, надавил. Замок поддался с тихим, скорбным скрипом, будто ему было больно нарушать покой.

Внутри, на единственной полке, лежала стопка папок из плотного картона, перевязанных бечёвкой. На верхней, на пожелтевшем ярлыке, чьей-то аккуратной, каллиграфической рукой было выведено:

«Инцидент 1882. Обвал. Пропажа. Закрыто.»

Буквы «Закрыто» были подчёркнуты дважды, с такой силой, что перо прорезало бумагу.

Лиам осторожно развязал бечёвку. Она рассыпалась в прах. Под ней лежали вырезки из газеты «Грэнтон Сентинел», октябрь 1882 года. Бумага была хрупкой, как осенние листья, шрифт — витиеватым, полным драматических оборотов.

«Великий Обвал потряс основание Спящего Великана в ночь на 22 октября…»

«…огромная расселина, зияющая на восточном склоне, подобная ране на лике горы…»

«…погибло несколько голов скота, принадлежавших семье Валли…»

«…чудом избежали гибели дровосеки, работавшие в полумиле от места катастрофы…»

И только в последней, самой маленькой заметке, в самом низу колонки, стояло:

«Община скорбит также о пропаже отрока Иакова (Джейкоба) Валли, десяти лет от роду, сына Иезекииля Валли, уважаемого лесозаготовителя. Мальчик пропал в день обвала, отправившись с отцом к восточным склонам. Поиски, продолжавшиеся три дня, не увенчались успехом. Отец мальчика просит не продолжать поиски, заявляя, что «дитя было взято силой, против коей человек бессилен». Община молится о душе отрока.»

— Иезекииль, — прошептал Итан, и его дыхание подняло облачко пыли с бумаги. — «Бог укрепит». Библейское. Суровое.

— А Джейкоб… «последователь». Или «заменитель», — хмуро добавил Лиам, ощущая ледяное предчувствие. — И отец просит прекратить поиски. Сразу.

Под газетами лежала тонкая книга в потёртом кожаном переплёте, метрическая книга приходской церкви Святого Луки. Листали осторожно. Рождение Джейкоба Валли, 1872 год. Крещение. И… пропажа. Та же дата. Тот же текст, что и в газете. И тут Лиам замер. Пальцы, перелистывавшие страницу, встретили пустоту.

Следующие шесть страниц были вырезаны. Не вырваны, не испорчены. Аккуратно, хирургически иссечены острым ножом у самого корешка. Остались лишь тонкие полоски бумаги, торчащие из переплёта, бледные, как шрамы.

— Кто-то хотел, чтобы этого не читали, — прошептал Итан, проводя пальцем по гладкому срезу. — И сделал это давно. Сразу после того, как записали.

На дне папки они нашли ещё один уцелевший лист, письмо, сложенное вчетверо. Бумага была менее хрупкой, чернила чуть ярче. Письмо священника, отца Майкла, епископу в Портленд, датированное ноябрём 1882 года. Текст был подчёркнут в нескольких местах нервной, дрожащей рукой, не принадлежавшей автору.

«…отец пропавшего отрока, Иезекииль Валли, всегда был человеком благочестивым, но сурового, непреклонного нрава… После трагедии он удалился от общины, отказался от участия в мессах… Твердит о «каре Господней», ниспосланной за некие тайные грехи, и о «нечистоте, кою надлежит очистить огнём веры»… Наотрез отказывается от дальнейших поисков сына, хотя многие готовы помочь… Говорит, что «дитя было проклято и увлечено в расселину силой, против коей человек бессилен, и сие есть знак»… Высказывает всё более тревожные суждения, будто «сама земля возопила под нашими ногами», и требует от общины принести «искупительную жертву», дабы умилостивить гнев… Настроения его сеют смуту и страх среди паствы… Прошу совета, как поступить…»

Письмо обрывалось на полуслове. Ни ответа, ни продолжения. Только жирный, чёрный штамп поверх текста: «ЗАКРЫТО. НЕ ПОДЛЕЖИТ ОБСУЖДЕНИЮ.»

— Искупительная жертва, — повторил Лиам, и слова повисли в затхлом воздухе подвала. — Он просто сдался. Отец Джейкоба сдался. Почему?

Воздух снаружи, после подвальной духоты, показался обжигающе свежим, но не принёс облегчения. Солнце било в глаза, но не грело, будто свет здесь был другого качества, холодный, безжизненный.

— Валли… Валли… — бормотал Итан, прищуриваясь. — Знакомая фамилия. Старая семья. Они жили у Чёрного ручья, на отшибе. Вымерли или разъехались…

Он порылся в своей потрёпанной записной книжке, заляпанной чернилами и пятнами от кофе, нашёл номер. Через час они стояли в холле дома престарелых «Тихая Гавань» в Лейк-Вью. Запах антисептика, тушёных овощей и тихого отчаяния.

Эдгара Валли, восемьдесят шесть лет, дальнего племянника того самого Иезекииля, привезли в инвалидном кресле в гостевую комнату. Он был сух, как осенняя ветка, обтянутой тонкой, пергаментной кожей. Глаза, мутные от катаракт, смотрели куда-то сквозь них.