Пропасть. Все части

Затем Элис стала просыпаться по ночам. Сначала редко, потом всё чаще.

— Мне опять снился тот лес, — говорила она, сидя на краю кровати, кутаясь в халат. — И в нём… не мальчик. Просто голос. Он не говорит слова. Он… зовёт. Протяжно. Как эхо. И в этом зове такая тоска, Итан… такая бесконечная, одинокая тоска.

Итан, уже раздражённый её «проектом», грубил:

— Перестань копаться в этом дерьме, Элис! Ты начинаешь видеть это во сне! Это самовнушение!

Она смотрела на него не с обидой, а с печалью, как на ребёнка, который боится темноты и поэтому кричит на неё.

— Это не самовнушение. Это память места. Он хочет, чтобы его услышали.

А потом была та ночь. Октябрьская, ветреная, с первым ледяным дождём. Он проснулся от холода, раскрытое окно, занавески трепетали, как паруса призрачного корабля. Кровать рядом была пуста.

Сердце упало. Он бросился на улицу, в одних пижамных штанах, накинув на плечи куртку. Дождь сек по лицу. Он знал, куда бежать.

Он нашёл её на Старой Смайлер-роуд, в том самом месте, где годы спустя найдут Лору Клэй. Она стояла босиком в грязи и мокрых листьях, в одной ночнушке, прилипшей к телу от дождя. Она не дрожала. Она смотрела на чёрный силуэт Пропасти, и на её лице сияло выражение такого безмятежного, такого чуждого блаженства, что у него перехватило дыхание.

— Элис! Ради всего святого!

Она медленно повернулась. Капли дождя стекали по её щекам, как слезы.

— Он показал мне, Итан, — прошептала она, и её голос звучал отстранённо, будто доносился издалека. — Он показал мне свои игры. Города из теней и света. Приятные воспоминания. Он так одинок. Он просто хочет, чтобы с ним поиграли. По-настоящему. Он говорит… он говорит, что взрослые играют неправильно. Они играют в злость, в жадность, в страх. Он хочет играть в чистые игры. В прятки. В догонялки. Но его игра… она длится слишком долго для нас. И мы ломаемся.

Он схватил её, почти силой, закутал в свою куртку, потащил домой. Она не сопротивлялась. Она улыбалась той же неземной улыбкой. В ту ночь он впервые увидел в её глазах не свою жену, а кого-то другого. Кто-то, кто смотрел на него из глубины, с любопытством и лёгкой жалостью.

На следующий день приехали врачи.

«Острый психотический эпизод. Возможно, шизофрения».

Итан, испуганный, измученный, полный стыда за свой страх и злости на эту нелепость, подписал бумаги. Когда санитары вели её к машине, она на прощанье посмотрела на него и сказала тихо, но очень чётко:

— Ты боишься его, потому что не понимаешь. Но он не злой, Итан. Он потерянный. Как я теперь.

Её слова стали приговором их обоим.

Итан поставил фотографию обратно. По его щеке скатилась слеза, оставив горячий след на холодной коже. Он не вытирал её.

Всё, что он говорил Броку, было правдой, но не всей. Он не показал ему главного, дневника Элис. Той самой тетради в бархатном переплёте, которую он прятал даже от самого себя.

Он прошёл в гостиную, не включая свет, и подошёл к книжному шкафу. Его пальцы, привыкшие к этому движению, сами нашли нужный промежуток между толстыми томами по истории Орегона. Он достал её, тетрадь в бархатном переплёте, тёплую на ощупь, будто живущую своей собственной, замедленной жизнью. Дневник Элис.

Он не открывал её годами. Боялся. Но сейчас, с холодной девочкой в больнице и упрямым шерифом, который шёл тем же путём неверия, страх перед прошлым стал слабее страха перед тем, что может повториться.

Он сел в её кресло у камина, включил настольную лампу. Свет вырвал из мрака круг на страницах, испещрённых аккуратным, женским почерком, который к концу становился всё более нервным и рваным. Он начал читать наугад, ища не доказательства для Брока, а подтверждение для самого себя, что он не сходит с ума.

...он говорит не словами. Он говорит чувствами. Прямой трансляцией. Сегодня он передал мне ощущение падения, долгого, бесконечного, в полной темноте, но без страха. Только удивление. А потом удар. И тишина. И долгое-долгое одиночество в темноте, пока не появился первый свет. И первые голоса сверху. Люди. Они были так заняты, так громки. Они не видели его. Не слышали. Он стал наблюдать. Это была его первая игра...

...иногда он берёт тех, кто подходит близко. Не из злобы. Из любопытства. Как ребёнок берёт жука в банку. Он смотрит, как они живут, как думают, как боятся, как любят. Потом выпускает. Но банка меняет жука. А его игра длится для жука целую жизнь...

...он не понимает времени. Для него десять лет, как один вдох. Он не понимает, что отбирает у нас. Он думает, мы просто устаём от игры и засыпаем. А когда просыпаемся, готовы снова. Он не знает о смерти. Он знает только сон...

Итан перевернул страницу, и его дыхание застряло в горле. На следующем листе был набросок. Небрежный, сделанный на полях, но узнаваемый. Спираль. Та самая, ровная, закрученная к невидимому центру. А под рисунком подпись Элис: «Увидела во сне. И на камне у Чёрного ручья. Он называет это «дыханием». Голос тишины?»

Сердце Итана заколотилось. Он лихорадочно пролистал дальше, к последним, самым трудным для чтения страницам. Там, среди записей о «голосе в водопроводе» и «тенях, растущих из стен», он нашёл ещё одну пометку, сделанную уже дрожащей рукой:

«Спросила Мэй про старые случаи. Она сказала: «Те, кого возвращают, всегда несут на себе знак. Внутри или снаружи. Они становятся тихими. Упорядоченными. Или рисуют одно и то же. Круги. Спирали. Как будто пытаются повторить узор, который выжгли у них в мозгу». Спросила — какой узор? Она не ответила. Но её глаза… она знает. Она всегда знала».

Итан откинулся на спинку кресла, в голове у него стучало. Узор. Спираль. Знак. Лора рисовала спирали. В отчёте 1963 года о Сьюзен Мэйфилд упоминались «геометрические фигуры», которые она выцарапывала на стене палаты. Даже в деле о мальчике в 1949 году соседи говорили, что он «всё раскладывал по кругу».

Это была не просто мистическая чепуха. Это был симптом. Физическое, документально подтверждённое проявление одного и того же… состояния. Заражения. Воздействия.

Он поднял голову и посмотрел в чёрное окно, за которым маячил силуэт Пропасти. Это не была сила природы в абстрактном смысле. Это было что-то с памятью. С привычками. С узнаваемым почерком. Что-то, что оставляло свою подпись на жертвах, как художник ставит монограмму на картине. И эта подпись была спиралью.

Ему были не нужны теперь газетные вырезки. Ему нужен был этот дневник и медицинские заключения по старым случаям. Нужно было доказать Броку, что Лора не уникальный инцидент, а часть серии. Часть цикла. Проявление болезни места, которая имеет свою диагностическую картину.

Он встал, твёрдо сжимая тетрадь. Страх сменился леденящей решимостью. Он не позволит городу списать Лору на несчастный случай или работу маньяка. Он не позволит им заткнуть рот правде ещё на одно десятилетие, пока не придёт черёд следующего ребёнка.

Он взял дневник, свою папку и вышел на крыльцо. Ночной воздух был холодным и острым. Ветер с Пропасти донёс до него запах прелой хвои и далёкой грозы. Итан твёрдо направился в сторону тёмного центра города. Он шёл к шерифу. И на этот раз он принесёт не слухи, а улику. Улику, написанную почерком его жены и повторённую карандашом в руке потерянной девочки. Улику в виде спирали, тихого, ужасающего крика о помощи, который длился уже больше ста лет.

Глава 6. Дуга страха

Три дня. Три дня Лиам Брок жил в своём кабинете, как отшельник в келье, отгороженный от внешнего мира грудой бумаг, карт и кофейных стаканчиков. Воздух здесь стал своим, замкнутым миром, пахнущим бумажной пылью, чернилами и навязчивой идеей.

Стена напротив его стола превратилась в святилище безумия. На огромную топографическую карту окрестностей Грэнтона, купленную в туристическом центре в Лейк-Вью, он нанёс сетку координат. Затем начал втыкать булавки. Процесс был медитативным, почти священным.

Красные булавки. Места исчезновений. Каждая с крошечной бумажной биркой. 1949. Мальчик, Джимми Прайс, пропал, собирая хворост в полумиле от Чёрного ручья. 1963. Сьюзен Мэйфилд исчезла с тропы во время школьной экскурсии к водопаду Слёз (ироничное название теперь вызывало у Лиама спазм в желудке). 1972. Мисс Эвис (тогда просто девочка Эвелин) потерялась на семейном пикнике. 1987. Пять шахтёров. Шахта «Глаз Дьявола». Красный флажок, как клякса крови. 1995. Арчи Бэйнс. Озеро Клатскат. 2004. Подросток, Марк Тиллман, ушёл в лес с металлоискателем и не вернулся. 2014. Лора Клэй. Старая Смайлер-роуд.

Синие булавки. Места, где их находили. Все те же, кроме шахты. Синие головки теснились возле красных, но не всегда точно. Джимми Прайса нашли в двух милях от места исчезновения, у подножия крутого обрыва, куда, по словам спасателей, одиннадцатилетний мальчик вряд ли мог забраться сам. Синие булавки образовывали пунктирную линию.

Зелёные булавки. «Места тишины». Дом престарелых. Лечебница «Кедровая роща» для Сьюзен Мэйфилд. Скромный домик мисс Эвис. Квартира матери Арчи Бэйна в соседнем городке, куда они переехали. Здесь, по словам Итана, «возвращенцы» жили своей странной, замершей жизнью.

Лиам отступил на шаг, прищурился. Затем взял моток тонкой бечёвки. Он начал соединять синие и зелёные булавки, не следуя дорогам, а прямо, по воздуху. Сначала ничего. Потом, едва уловимая дуга. Он добавил красные булавки, соединив места исчезновений. Дуга стала чётче. Она не была идеальным полукругом, это была неровная, зубчатая линия, но её направление было неоспоримым. Она огибала восточный склон Пропасти, как гигантская подкова, брошенная вокруг горы. Все случаи лежали внутри этой подковы. Ни один за её пределами

Эпицентр, геометрический центр этой дуги, пришёлся аккурат на чёрное пятно, обозначавшее шахту «Глаз Дьявола». Лиам измерил расстояние. От шахты до самой дальней точки (озеро Клатскат) 3.2 мили. До ближайшей (Старая Смайлер-роуд) чуть больше мили. Радиус действия. Как у маяка. Или у хищника, патрулирующего свою территорию.

Он сел за стол, руки дрожали от адреналина и кофеина. Это не могло быть случайностью. Он вспомнил курс криминальной географии. Психологический профиль маньяков, которые действуют в «комфортной зоне». Но здесь зона была не вокруг дома преступника, а вокруг пустого места в горе. И временной промежуток десятилетия. Ни один маньяк не живёт так долго и не действует с такой периодичностью.

Тут дверь распахнулась, и ворвалась Эллисон Рэйес. На сей раз в её глазах был не научный азарт, а профессиональное бессилие, смешанное с личным страхом.

— Лиам, я не знаю, что делать. — Она опустилась в стул, не снимая куртки. — Это выходит за рамки медицины. И за рамки моих полномочий.

— Что случилось? Девочке хуже?

— Нет. В том-то и дело. Она стабильна. Ужасающе стабильна. Её показатели не меняются на йоту. Она не спит, не бодрствует. Она… пребывает. И рисует.

Эллисон достала из папки не распечатки анализов, а стопку листов. Десятки, может, сотни листов. На каждом та же самая спираль. Иногда маленькая, в углу, иногда занимающая весь лист, карандашный стержень стирался до металла от нажима.

— Она не останавливается. Если дать ей бумагу, она заполнит её одним узором. Если бумаги нет, она рисует пальцем на простыне, на запотевшем стекле, на подносе для еды. Медсёстры боятся заходить к ней. Говорят, от неё исходит холод.

— А родители?

— Мать, Сара… она не уходит. Ночует на раскладушке у двери палаты. Сегодня утром санитарка услышала, как она плачет во сне. Не просто плачет, а… умоляет. Повторяла одно и то же: «Не забирай моих детей… пожалуйста, не забирай моих детей…» — Эллисон сглотнула. — Она на восьмом месяце, Лиам. Это стресс, который ей противопоказан. Я пыталась уговорить её поехать домой, отдохнуть. Она смотрела на меня пустым взглядом и сказала: «Я не могу его оставить. Он заберёт и этого». Она говорила о ребёнке, которого ждёт.

Лиам почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Страх Сары был уже не за Лору, а от неё. Или от того, что она представляла.

— А отец? Дэвид?

Эллисон потёрла виски.

— Дэвид Клэй — это отдельная история. Он был сегодня у меня. Требовал немедленно выписать Лору. «Она моя дочь, я заберу её домой, вы не имеете права её держать». Я объясняла про необходимость наблюдения, про нестабильное состояние. Он не слушал. Говорил, что все эти ваши анализы и исследования только делают хуже. «Вы светите фонарём в его окно! — кричал он. — Вы показываете ему, что она здесь! Он придёт и заберёт её обратно, а заодно может и кого ещё!» Потом он… он извинился. Сказал, что не в себе. Но его глаза, Лиам… он не просто боится. Он знает что-то. Что-то, что заставляет его видеть в собственной дочери приманку для чего-то ужасного.

Лиам посмотрел на карту. На дугу, в центре которой была его собственная метка «больница». Лора была здесь, в эпицентре внимания. И её отец, похоже, боялся именно этого внимания. Не медицинского, а другого.

— Что ты хочешь от меня, Эллисон? Юридического приказа не отдавать её?

— Я хочу, чтобы ты поговорил с Дэвидом. Как шериф. Официально. Объяснил, что это часть расследования. Что девочка свидетель. Что её нельзя просто забрать. И… — Она замолчала. — И узнал, что он имеет в виду под «он». Кто этот «он», который может прийти? Похититель? Или…

Она не договорила. Не нужно было. Её взгляд скользнул к карте на стене, к дуге страха, вычерченной красными и синими булавками.

— Он не скажет, — тихо произнёс Лиам. — Он боится. Так же, как боится мэр и весь его совет. Они боятся не преступления, а… последствий расследования. Как будто само наше любопытство — спусковой крючок.

Эллисон кивнула, вставая.

— Я держу её здесь, сколько могу. На основании нестабильного психосоматического состояния. Но если Дэвид придёт с адвокатом… или если начнётся давление сверху… — Она не стала уточнять, что «сверху» — это мэр Грин. — Поговори с ним, Лиам. И поторопись. Потому что я каждую ночь слушаю, как беременная женщина умоляет невидимого монстра пощадить её нерождённого ребёнка. И мне начинает сниться то же самое.

Она ушла, оставив Лиама наедине с картой и со стопкой рисунков Лоры. Он взял верхний лист. Спираль. Бесконечная, закрученная внутрь себя. Он вдруг представил Сару Клэй, спящую у двери палаты, её рука, непроизвольно лежащая на округлившемся животе. И её сонный шёпот, обращённый к тьме за окном, к чёрному силуэту Пропасти: «Не забирай моих детей…»

Это была уже не загадка. Это была мина замедленного действия, тикающая в самом сердце его города. И Дэвид Клэй, похоже, хотел просто отнести её подальше, в лес, и надеяться, что она не взорвётся. А Лиам, со своим расследованием, сверлил в этой мине дырочки, пытаясь разглядеть устройство. Разница была лишь в том, что Дэвид боялся взрыва. А Лиам начинал бояться того, что мог найти внутри.

Глава 7. Узоры на коже

Вопреки инстинкту, который кричал ему зарыться глубже в бумаги, Лиам решил пойти к людям. К тем, кто носил на себе память этой аномалии. Итан оставил ему адрес.

Библиотека Грэнтона была тихим, тёплым местом, пахнущим старым деревом, клеем и бесконечным терпением. За столом каталогов, как часовой на посту, сидела мисс Эвис. Маленькая, сухонькая, в скромном платье и кардигане, её пальцы в тонких белых хлопковых перчатках перебирали карточки с нечеловеческой аккуратностью. Каждое движение было выверено, каждое прикосновение к бумаге мягким и точным. Лиам наблюдал за ней минуту. В её движениях была та же механическая, лишённая суеты плавность, что и у Лоры, когда та рисовала спирали. Только отточенная десятилетиями.

— Мисс Эвис?

Она вздрогнула, как мышь, застигнутая светом фонарика. Книга из её рук выскользнула и с глухим стуком упала на пол.

— О, шериф! Простите, вы меня напугали. — Её голос был тихим, ровным, как струйка воды.

Лиам поднял книгу, старый том по краеведению.

— Извините, я не хотел. Мне нужна помощь с одним… узором. Может, вы встречали что-то подобное в местных орнаментах? У индейцев племени клатскат, может?

Он положил перед ней листок с фотографией спирали Лоры, увеличенной и отпечатанной на глянцевой бумаге. Спираль казалась почти живой, гипнотической.

Мисс Эвис посмотрела на изображение. Сначала с обычным профессиональным любопытством библиотекаря. Потом её глаза, за толстыми линзами, остекленели. Цвет сбежал с её лица, оставив кожу цвета воска. Её дыхание стало частым, поверхностным. Пальцы в перчатках сжались в кулаки, костяшки побелели.

— Нет, — прошептала она, отодвигая листок, будто он был заражён. — Нет, не встречала. Это просто… детские каракули. Без смысла.

— Мисс Эвис. — Лиам наклонился ближе, понизив голос до почти интимного шёпота. — Я знаю, что в 1972 году с вами случилось несчастье. Вы потерялись в лесу. На два дня.

Она замерла. Казалось, она перестала дышать.

— Это… это было давно. Я упала. Ударилась головой. Ничего не помню.

— Но вас нашли. И с тех пор вы всегда носите перчатки. Даже летом.

Её глаза, полные паники, метнулись к двери, к окнам, куда угодно, только не на него.

— У меня… чувствительная кожа. Аллергия. Солнце…

— Мисс Эвис, я здесь не чтобы причинить боль. Я чтобы понять. Чтобы помочь девочке, которая рисует эти спирали. Что с вами случилось? Что вы увидели?

Внезапно она резко встала, задела угол стола, и стакан с карандашами и ножницами опрокинулся с грохотом. Металлический звон пронзил тишину библиотеки. Они бросились поднимать рассыпавшиеся вещи, их руки встретились над упавшей ручкой. В этот момент рукав её кардигана задрался, и манжета тонкой перчатки сползла, обнажив запястье и нижнюю часть ладони.

— О, Боже, простите, я такая неуклюжая! — Её голос сорвался на фальцет, в нём звенела истерика.

Кожа там была покрыта шрамами. Но не обычными, не грубыми. Они были тончайшими, блестящими, как шёлковые нити, вплетённые в кожу. И они не были хаотичны. Они образовывали слабый, едва уловимый, но бесспорный узор. Спираль! Та самая. Начинающаяся от центра запястья и расходящаяся едва заметными витками к краю ладони. Это не было похоже на ожог или порез. Это выглядело так, будто рисунок вырос изнутри, кристаллизовался в тканях.

Мисс Эвис с тихим, полным ужаса криком дёрнула руку, надвинула перчатку и манжет, скрывая узор. Она отшатнулась от стола, прижимая руку к груди, словно раненую птицу.

— Уходите… — Её шёпот был хриплым, полным слёз. — Пожалуйста, просто уходите. Не спрашивайте. Не будите это.

— Не будите что? — настаивал Лиам, его собственное сердце колотилось где-то в горле.

— Его! — вырвалось у неё. — Того, кто внизу. Того, кто смотрит и слушает. Она рисует спирали… значит, он ещё только начал с ней игру. Он только знакомится. Когда он закончит… когда он покажет ей главное… она услышит шёпот. Шёпот, от которого не спрятаться. И тогда она станет как я. Тихой. Навсегда тихой. Её мысли улягутся в узор, и в них не останется места для крика. А вы… — Она посмотрела на него, и в её глазах была не злоба, а бездна жалости. — Вы стучите в его дверь. Громко. Вы звоните в колокол, который он, может, и забыл. Оставьте нас в покое, шериф. Ради всего святого, оставьте нас дремать!

Она выбежала в крошечную служебную комнату и захлопнула дверь. Тихий звук щелчка замка прозвучал громче любого крика.

Лиам остался один среди внезапно враждебной тишины библиотеки. Солнечные лучи, падающие сквозь высокие окна, плясали в пылинках, но несли с собой не свет, а холод. Он посмотрел на свои руки. Ему вдруг показалось, что под кожей на его собственных запястьях тоже начинают проступать тончайшие, невидимые линии. Он резко сжал кулаки, вонзив ногти в ладони. Боль была реальной. Это было хорошо, потому что в этом бреду, обступившем Лиама со всех сторон, он уже не знал во что верить.

Глава 8. Делегация спокойствия

Возвращение в участок было похоже на вхождение в зал суда после того, как приговор уже вынесен. В его кабинете, среди его карт и его безумия, уже сидели трое. Они не трогали бумаги, не смотрели на стену. Они просто ждали, как члены похоронной комиссии.

Мэр Харолд Грин восседал в кресле Лиама, разглядывая свой маникюр. Бен Кроули, владелец лесопилки, человек с руками, как корни дуба, и лицом, вырубленным из того же материала, стоял у окна, глядя на улицу. Мэриэн Фрост, вдова фермера и столп церковной общины, сидела на краешке стула для посетителей, её сложенные руки лежали на коленях, поза была безупречно смиренной, но от неё веяло незыблемой, гранитной уверенностью.

— Лиам, — начал мэр, не меняя позы. Его голос был тёплым, отеческим, и от этого становилось только хуже. — Мы пришли как друзья. И как голос сообщества, которое, признаться, всё больше тревожится.

Лиам остановился у порога, не решаясь войти в собственное пространство, которое уже было занято.

— Тревожится чему? Тому, что я делаю свою работу?

— Твоя работа — поддерживать порядок, — мягко вступила Мэриэн Фрост. — А порядок сейчас шаток. В магазине миссис Гловер мать троих детей сегодня отказалась покупать молоко, потому что дата на упаковке была 13-го числа. Она говорила о «знаках». Бен потерял двух лучших вальщиков — они боятся заходить в свой же лес. Люди запирают детей дома после заката. Шёпоты, Лиам. Старые, плохие шёпоты заполняют тишину, которую мы так лелеяли.

— Я расследую похищение ребёнка, — сказал Лиам, и его голос прозвучал резко в тихой комнате. — Чудесное возвращение, которое является медицинской загадкой. Я ищу правду.

— А иногда правда — это яд, — сказал Бен Кроули, не оборачиваясь с окна. Его низкий голос был похож на скрип несмазанных жерновов. — Яд, который отравляет колодец для всех. Мы предлагаем способ откачать этот яд. Аккуратно. Без лишнего шума.

Мэр наконец поднял на него глаза.

— Мы собрали фонд. Значительный. Для семьи Клэй. Чтобы отправить девочку в лучшую клинику, какую только можно найти. В Стэнфорд, в Майо. Чтобы дать ей шанс на нормальную жизнь. А здесь… дело можно благополучно закрыть. Похищение. Семейная драма. Психически нестабильные лица, которые, к несчастью, скрылись. Город вздохнёт с облегчением. Раны начнут затягиваться.

Лиам почувствовал, как холодный комок ярости подкатывает к его горлу.

— Вы предлагаете мне замять уголовное дело. Сфабриковать версию. Солгать в официальных отчётах.

— Мы предлагаем тебе исцелить, — поправила Мэриэн, и в её голосе впервые прозвучала сталь. — Иногда врач должен ампутировать гниющую конечность, чтобы спасти тело. Иногда нужно прижечь рану, чтобы остановить заражение. Ты ковыряешься в ране, Лиам. И рискуешь занести туда такую инфекцию, от которой не спасёт ни один антибиотик.

— Мой отец тоже любил ковырять, — негромко сказал Бен Кроули, поворачиваясь к нему. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, были пусты. — Он задавал слишком много вопросов о шахте. О том, что случилось. И чем это кончилось? Трагедией. Для него. И для твоей матери. Мы не хотим новой трагедии.

Удар был настолько прямым, настолько личным, что у Лиама перехватило дыхание. Они играли не на страхе за город, а на его собственной, самой глубокой вине. Вине сына, который не смог спасти отца от его демонов.

— Мой отец покончил с собой, — выдавил он, но звук получился хриплым, неубедительным. — Это… личное горе. Не имеющее отношения к делу.

— Всё в Грэнтоне имеет отношение ко всему, — сказал мэр, вставая. Он подошёл к Лиаму и положил ему руку на плечо. Жест был тяжёлым, властным. — Мы не враги, сынок. Мы пытаемся уберечь тебя от пропасти, в которую уже падали другие. Подумай. Но подумай быстро. Тишина — хрупкая вещь. И когда её разбивают, осколки летят во все стороны. И ранят всех. Без разбора.

Они ушли, оставив после себя тяжёлый шлейф запахов: дорогой одеколон мэра, сосновой смолы и опилок от Кроули, сладковатой пудры и ладана от Мэриэн Фрост. Лиам стоял посреди кабинета, чувствуя, как стены сжимаются. Они были не злодеями в классическом смысле. Они были хранителями. Хранителями великого, ужасного, лживого спокойствия. И он стал угрозой этому спокойствию.

Глава 9. Плач отца и ледяной автограф

Он не мог оставаться в четырёх стенах. Он сел в машину и поехал без цели, просто чтобы двигаться. Город в сумерках казался вымершим. Шторы на окнах были плотно задёрнуты. На игровой площадке ни души. Даже собаки куда-то попрятались.