Пропасть. Все части

Он отключился, не слушая благодарностей. Повернулся к Итану. Лицо его было каменным.

— Итан. Бери машину. Мчишься в больницу. Будь их голосом, их защитой. Ты умеешь говорить. Говори с толпой. Говори о дочери. О ребёнке, который ещё не родился. Они боятся, но они не монстры. Напомни им об этом. Но не дай им пройти.

Итан, всё ещё бледный, кивнул. Он уже доставал ключи.

— А ты?

— Я иду в шахту. Один. У меня есть правда, — сказал он. — Может, она и есть якорь. Мой отец пытался бороться. Город пытается откупиться. Ни то, ни другое не работает. Потому что все они говорят с монстром. А я должен узнать, что на самом деле скрывается в этой проклятой горе. Даже если это последнее, что я сделаю.

Ветер завыл с новой силой, сорвав с ветки клочья старого мха и разбросав их по руинам. Воздух затрепетал, слабый, но отчётливый сейсмический толчок, будто где-то глубоко под землёй пошатнулась гигантская колонна

Итан уже бежал к машине, его силуэт растворялся в надвигающихся сумерках. Лиам посмотрел на часы. До полуночи чуть больше трёх часов.

До «десятого дня».

Глава 15. Спуск

Вход в шахту был черной дырой в склоне горы. Деревянные крепи сгнили и обрушились внутрь, создавая впечатление, будто гора скорчила гримасу, обнажив кариозный, прогнивший зуб. Лиам остановился перед этим зевом, чувствуя, как холодное, влажное дыхание из глубины овевает его лицо. Запах стоял специфический: плесень, сырой камень, ржавчина и что-то еще, сладковато-приторное, как запах старой, давно забытой в подвале земли.

Он привязал канат к корявому, но прочному корню сосны у входа, проверил узел дважды, свесил конец в черный провал. Проверил фонари. Налобный моргнул и загорелся ровным белым светом. Ручной ответил ему ярким лучом.

— Ты вытащил занозу, — эхом прозвучали в голове слова Ленни. Что ж, теперь посмотрим, что будет со старой раной.

Он начал спуск.

Первые несколько метров были наклонным ходом, выдолбленным в породе, усыпанным щебнем и глиной. Под ногами скользило, приходилось цепляться руками за выступы. Воздух быстро терял свежесть, становясь спертым, насыщенным вековой пылью. Фонарь выхватывал из мрака следы прошлого: обрывки троса, сломанную деревянную вагонетку, застрявшую в развилке, пятна на стенах, напоминавших высохшую кровь.

Затем путь стал вертикальным. Старые, ржавые металлические скобы, вбитые в стену шахты, вели вниз, в непроглядную черноту. Лиам зацепил карабин за скобу, свесился в колодец. Луч фонаря терялся, не достигая дна. Он сделал глубокий вдох, ощутив, как густой, холодный воздух обжигает легкие, и начал осторожно спускаться.

С каждой парой метров холод усиливался. Он пробирался сквозь куртку, свитер, забирался под кожу. Казалось, что стужа исходит из самой горы. Влажность на его ресницах, превращалась в иней.

И тишина. Та самая, густая, давящая тишина, которую он ощутил у руин, только здесь она была абсолютной. Его собственное дыхание, скрип карабина, шорох одежды о стену, все это звучало оглушительно громко в этой могильной тишине. И под этим шумом нарастало что-то еще. Ощущение. Ощущение пристального, немого внимания. Будто стены шахты не просто из камня, а из спрессованного любопытства, которое теперь, после столетий сна, медленно просыпается и поворачивается к источнику вибрации, к нему.

Он спустился еще ниже. Луч фонаря выхватил из темноты стену, и он замер. Камень здесь был покрыт не налетом. На нем были узоры. Спирали, круги, запутанные, как детские каракули, линии. Они не были вырезаны человеком, они словно проступили изнутри породы, как прожилки в мраморе, только темные, почти черные на сером фоне. Они пульсировали в свете фонаря, ненадолго сохраняя свечение, когда луч уходил дальше. Фосфоресценция? Или что-то другое?

Лиам оторвал взгляд от узоров, заставил себя двигаться дальше. Канат под ним все еще болтался в пустоте.

И тогда он услышал.

Сначала это было похоже на шум в ушах от перепада давления, высокий, тонкий писк. Потом писк обрел форму. Плач. Детский, всхлипывающий плач. Он доносился не из одной точки, а отовсюду сразу, отражаясь от стен, накладываясь сам на себя, создавая жуткую полифонию страдания.

— Эхо, — прошептал Лиам себе под нос, и его шепот тут же был поглощен, будто его съели. — Это не настоящее. Это просто эхо.

Но знание не помогало. Каждый всхлип впивался в него острыми коготками, цеплялся за что-то глубоко внутри, за ту часть, которая все еще помнила о собственном одиночестве, о потере. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки, от иррационального, всепоглощающего желания… найти этого плачущего ребенка. Успокоить его. Это было глупо, смертельно опасно, но инстинкт оказался сильнее рассудка.

Он зажмурился на секунду, ухватился за якорь реальности: холодный металл скобы под пальцами, запах сырости, вес рюкзака на спине.

Лора. Сара. Итан в городе, где бушует толпа. Десятый день.

Лиам открыл глаза. Плач стал тише, но не исчез. Он превратился в фоновый гул. Лиам продолжил путь, двигаясь теперь быстрее, почти механически, стараясь не вслушиваться. Наконец, его ботинок коснулся твердой, неровной поверхности. Дно.

Он осветил пространство вокруг. Небольшая камера, грубо выдолбленная в скале. От нее в трех направлениях уходили низкие, аркообразные ходы. Воздух здесь был неподвижен и так густ, что его можно было почти резать ножом. На полу валялся хлам: сломанная кирка с погнутым древком, пустая, проржавевшая фляга, обрывки тряпья, а дальше, в углу, ботинок. Один, старый, кожаный, с оторванной подошвой. Он лежал так, будто его скинули с ноги.

Лиам перевел луч на стены. Здесь узоры-спирали были гуще, они сходились в одной точке, у входа в центральный ход. Тот самый, откуда тянуло самым пронзительным холодом. На стене возле этого входа кто-то углем или сажей нарисовал детский рисунок. Кривой домик с трубой. Три палочки-человечка рядом. И солнце в углу листа. Но солнце было перечеркнуто двумя жирными, яростными крестами.

Сердце Лиама екнуло. Он подошел ближе, забыв на мгновение об осторожности. Его луч скользнул внутрь центрального хода.

Там была тьма. Плотная, вязкая, почти осязаемая. Луч фонаря, обычно яркий и резкий, здесь терял силу, рассеиваясь, как будто тьма его пожирала. Он видел лишь первые два-три метра туннеля, выдолбленного в камне. И на этих метрах, на стенах и потолке, свисали странные, студенистые наплывы. Что-то, напоминавшее сгустки черной смолы или застывшей грязи, но они дышали. Слегка, почти незаметно пульсировали.

Именно оттуда доносился плач. Теперь он звучал не как эхо, а как будто источник был прямо там, за поворотом, но его он не мог разглядеть. И с плачем смешивался другой звук. Очень тихий, едва уловимый. Похожий на… бормотание. На детское бормотание, когда ребенок разговаривает сам с собой, играя в вымышленном мире.

— Джейкоб? — Имя сорвалось с губ Лиама само по себе, шепотом.

Бормотание прекратилось.

Тишина нахлынула мгновенно, став еще более гнетущей, чем раньше. Даже плач стих. Лиам замер, затаив дыхание, чувствуя, как каждый волосок на его теле встает дыбом. В непроглядной тьме прохода что-то прислушивалось.

Он отступил на шаг. Его пятка наткнулась на тот самый старый ботинок. Раздался тихий скрежет кожи о камень.

И в глубине туннеля, в той самой непроглядной черноте, что пожирала свет, что-то шевельнулось. Не пошевелилось, именно шевельнулось, как однородная масса. И донеслось тихое, неопределенное шуршание, будто множество маленьких ножек заскребли по камню. Или будто что-то большое и бесформенное поползло, волоча свое тело по полу шахты.

Холод ударил новой волной, заставив зубы Лиама выбить дробь. Воздух стал не просто холодным, а чужим. Он больше не был инертным. Он был насыщен ожиданием. Голодным, детски-нетерпеливым ожиданием.

Лиам посмотрел на два других прохода. Они казались менее враждебными, но куда они вели? В тупики? К обвалам? Центральный был главным. Он это чувствовал костями. Там, в его глубине, была разгадка.

Шуршание в темноте усилилось. Стало ближе. Теперь к нему добавился легкий, сухой стук, как будто камешки падали с потолка.

Лиам выдохнул струйку пара, которая тут же зависла в ледяном воздухе. Он сделал шаг вперед, к краю входа в центральный ход. Его луч снова ткнулся в пустоту, но теперь, ему показалось, он выхватил на миг что-то в глубине. Отражение. Блеск, похожий на отблеск в мокрых глазах огромного, невидимого существа.

Он разжал пальцы на рукояти фонаря и медленно, стараясь не спровоцировать резкого движения, снял с плеча рюкзак. Он готовился к встрече с неизвестностью.

…

Городская больница Грэнтона

Толпа собралась быстро, как вода после ливня, стекаясь к светящемуся прямоугольнику главного входа в больницу. Их было уже человек тридцать, и к ним постоянно присоединялись новые, привлеченные слухами, страхом и стадным инстинктом. Билл Ковач, краснолицый, с глазами, налитыми кровью от бессонницы и гнева, стоял впереди, упираясь кулаками в стеклянную дверь.

— Отдайте девочку! — Его голос был хриплым от крика. — Вы слышали, что Рэйес по рации говорила! У Клэй схватки! Если она родит, гора возьмет двоих! Оно не будет ждать! Оно заберет весь город! Отдайте ту, что уже и так наполовину там! Спасите хоть кого-то!

Его слова подхватывались, обрастали деталями. Страх, десятилетиями культивируемый, теперь вырвался наружу в своем самом уродливом, первобытном виде. Не все кричали. Многие просто стояли, обнявшись, плача от бессилия. Но те, кто кричал, задавали тон. Двое охранников больницы, выглянувшие на шум, смущенно отступили назад, понимая, что против этой ярости они бессильны.

Именно в этот момент к дверям подбежал Итан, запыхавшийся, с каплями дождя на очках.

— Послушайте! — закричал он, протискиваясь между охранниками. Его голос, обычно глуховатый от выпивки, звучал хрипло, но громко. — Остановитесь! Вы что творите?

— А, Кольер! — Обернулся к нему Ковач. — Тоже приполз? Твоя сумасшедшая жена нашептала тебе новых сказок

— Да, приполз! — отрезал Итан, не отступая. — Вот только она не сумасшедшая! Она слышала его! Она говорила с Джейкобом Валли!

Имя, произнесенное вслух, заставило толпу на мгновение стихнуть. Даже Ковач нахмурился, будто имя само по себе было проклятием.

— Он не демон! — продолжал Итан, пользуясь паузой. — Он мальчик! Мальчик, который боится, что его снова оставят одного! Как его оставил страх его отца! Как мы все его оставили за нашим страхом!

— Какая разница, кто он?! — крикнула старуха Мэй, сжимая в руках распятие. — Он берет наших детей! Он возьмет еще, если не получит то, что хочет! Десять лет! Десять лет покоя! И все из-за этих жертв! Это система! Она работает!

— Система? — Итан рассмеялся, и в его смехе было что-то истеричное и горькое. — Вы называете бросание наших дочерей и сыновей в пасть этого кошмара системой? Это не система! Это трусость! Мы не бьем врага, мы просто подкармливаем его, чтобы он ел не нас! А когда еда заканчивается — ищем, кого еще скормить! Лора Клэй выжила! Может быть, она ключ! Может, через нее мы сможем… Остановить это навсегда!

— Болтовня пропойцы! — заорал кто-то сзади. — Он уже здесь! Чувствуешь? Воздух стал другим! Он ждет! И если мы не отдадим ему то, что привык получать, он возьмет все, что захочет сам!

Толпа снова заволновалась, гул нарастал. Итан видел, как сомнения в их глазах гаснут, затмеваемые знакомым, удобным страхом. Легче поверить в необходимость жертвы, чем в возможность диалога с ужасом.

И тогда с верхних этажей, сквозь стекло и дождь, донесся долгий, пронзительный женский крик. Крик не просто боли, а предельного страдания и ужаса. Крик Сары Клэй.

Все задрали головы. На четвертом этаже, в окне палаты Лоры, ярко горел свет. И на этом окне, прямо на глазах у изумленной толпы, стал проступать иней. Не равномерный слой, а сложные, закрученные спирали, складывающиеся теперь в узор: три круга. Два больших, один маленький, разбитый в центре.

Тишина, воцарившаяся на улице, была оглушительной. Даже Ковач онемел, уставившись на светящийся в ночи знак.

— Видите? — прошептал Итан, но в тишине его шепот был слышен всем. — Он уже здесь. В больнице. Он смотрит на них. Убийство Лоры его не остановит. Оно его раззадорит. Потому что это будет означать, что мы все еще не поняли. Все еще боимся. Все еще готовы приносить жертвы. И тогда он не уйдет. Он останется. Навсегда.

Он сделал шаг вперед, к толпе, которая теперь больше походила на стадо испуганных животных.

— Разойдитесь по домам, — сказал он уже громче. — Заприте двери. Обнимите своих детей. И подумайте. Подумайте о том мальчике в темноте. Не о Горе. О мальчике. И позвольте нам, тем, кто еще не сломался до конца, попытаться сделать то, что должен был сделать его отец. Вытащить его.

Охранники, ободренные изменением в настроении толпы, выдвинулись вперед. Люди начали расходиться, не глядя друг на друга, погруженные в собственные тяжелые мысли. Ковач что-то пробормотал, махнул рукой и пошел прочь, в дождь.

Итан прислонился к косяку двери, вдруг ощутив страшную усталость. Он вытер лицо. Сверху все еще доносились приглушенные стоны и суета. Роды шли тяжело. И он знал, что его слова лишь временная заплата на рвущейся плотине. Узоры на окне не исчезли. Они сияли в ночи, как ледяное, немигающее око.

Он повернулся и бросился внутрь, в яркий свет коридоров. Ему нужно было наверх. К Лоре. К Саре. К этому начинающемуся кромешному аду.

Десятый день.

Глава 16. Игра Джейкоба

— Поиграем? — прозвучал голос прямо у Лиама за спиной.

Лиам резко обернулся. В тумане, в трёх шагах от него, стоял белокурый мальчик. Лет девяти. Бледный, почти прозрачный. Он был одет в старомодные короткие штаны и рубашку с подворотом, которые казались вырезанными из самого мрака. Его глаза были слишком тёмными, слишком глубокими, как два колодца, уходящих в никуда.

— Джейкоб, — прошептал Лиам, не веря своим глазам и ещё не понимая, как действовать. Мальчик, который погиб много десятков лет назад, стоял перед ним и на его лице была хитрая улыбка. Был ли это призрак или галлюцинация от перепада давления при спуске в шахту?

— Ты знаешь моё имя! — обрадовался мальчик. Его улыбка была широкой, но не доброй. — Значит, ты готов играть! Давай начнём.

Лиам не успел ответить. Плотный непонятно откуда взявшийся туман сомкнулся вокруг него, и мир поплыл, расплылся, как акварель под дождём.

Он снова был в кухне своего детства. Пахло овсянкой и старой краской. Солнечный луч пылился на линолеуме. Мама живая и счастливая. Лиам, десятилетний, босоногий, подошёл и обнял её.

Снова туман. Лиам студент, от мамы пришло письмо. Он уже знал. Сердце его, взрослое, застрявшее в теле юноши, сжалось в ледяной ком. Не надо, не открывай, хотел крикнуть он самому себе, но его пальцы уже рвали бумагу. Мир накренился, звук ушёл. Он видел, как его юное лицо искажается в беззвучном крике, и это было в тысячу раз страшнее любого звука. Самоубийство! Как? Как он мог бросить нас?

— Стоп! — закричал он изнутри.

Но игра только начиналась.

Дым. Вонь гари, пороха и крови. Гул вертолётов где-то далеко, слишком далеко. А здесь, в узком переулке, жарко как в аду. Его напарник, Дэнни, прижался к глиняной стене, его лицо в поту и пыли.

— Лиам, прикрой! — кричит он.

Лиам меняет магазин, движения его, как в тягучем кошмаре, неестественно медленные. Щелчок затвора. Он поднимает взгляд. Дэнни выскакивает из-за укрытия. И в этот миг что-то свистит в воздухе. Противный, влажный хлюпающий звук. Дэнни не падает, он обмякает, как тряпичная кукла. Его глаза, широко открытые, смотрят на Лиама не с укором, а с глубочайшим удивлением.

— Почему ты не успел? — спрашивают эти глаза. — Всего полсекунды. Всего полсекунды, Лиам.

Агония вины, острая, как раскалённый нож, пронзила его. Он завыл, зажав голову руками, пытаясь вырваться из этого кадра памяти, вмёрзшего в его мозг навечно.

— Нравится? — прозвучал рядом весёлый голосок. Джейкоб сидел на обломке стены, которого здесь быть не могло, болтая ногами. Его тёмные глаза сияли холодным, голодным любопытством. — Это самые интересные места. Где всё меняется. Где внутри что-то ломается.

Лиам стоял на коленях, голова кружилась, подступала тошнота. Мир вокруг, дрожал и колебался. Он чувствовал, как трещины поползли по его сознанию. Ещё один такой прыжок в прошлое и он уже не соберётся обратно. Не сможет. Страх сменился яростью. Горячей, животной, единственной, что могла противостоять этому леденящему ужасу.

Он поднял голову. Вытер рот тыльной стороной ладони.

— Стоп, — хрипло сказал он.

…

Тем временем в городской больница Грэнтона Итан вылетел из лифта на четвертом этаже, едва не столкнувшись с медсестрой, которая выбегала из палаты Сары Клэй с окровавленными перчатками.

— Где доктор Рэйес? — выдохнул он.

— Внутри! — Медсестра говорила отрывисто, профессионально, но в ее голосе дрожала паника. — Ребенок идет неправильно. Пульс Сары падает. И температура… вы не представляете, что там с температурой…

Она побежала дальше, к аптечному посту. Итан шагнул к двери, замер на мгновение, потом толкнул ее.

Палата была залита ярким, почти хирургическим светом ламп. Эллисон Рэйес склонилась над Сарой, ее лицо было сосредоточенным, но руки двигались с той отчаянной скоростью, которая бывает только когда все идет не по плану.

— Сара, не отключайся, слышишь? Сара! — Голос Эллисон срывался.

Сара металась на кровати, бледная, как простыня. Ее волосы прилипли к вискам, глаза были широко открыты, но смотрели не на врача, не на стены, не на свет, куда-то внутрь себя, в ту темноту, которую видели только те, кто уже касался Пропасти.

— Не забирай… — шептала она, и ее голос был тихим, но каким-то неестественно отчетливым, перекрывающим мониторы и команды Эллисон. — Не забирай моих детей… Мы не хотим с тобой играть… Пожалуйста… Только не их…

— Сара, ты должна тужиться! — Эллисон почти кричала. — Ребенок застрял, если ты не поможешь, он задохнется! Сара!

Но Сара, казалось, не слышала ее. Ее губы продолжали шевелиться, повторяя слова, похожие на молитву, на заклинание, на последнюю отчаянную попытку договориться с тем, кто не принимает отказы.

— Он сказал… Лора сказала… Он хочет играть… Он не хочет быть один… Но я не отдам… Не отдам…

Ее тело выгнулось дугой. Эллисон выругалась, страшно, по-мужски, и закричала на медсестер:

— Давление! Что с давлением?!

Итан стоял у двери, чувствуя себя бесполезным и лишним. Он не должен был здесь находиться. Это была женская, врачебная, интимная территория борьбы за жизнь. Но он не мог уйти. Что-то приковывало его к месту, и это что-то было связано с тем узором на окне, с детским голосом из пропасти, с именем, которое он произнес перед толпой. Джейкоб.

Он посмотрел на окно. За ним, в плотной тьме ночи, начинало твориться что-то странное.

Над горой Пропасть…

Гроза пришла не с той стороны, откуда обычно приходят грозы. Она не катилась с запада, не наползала с равнин. Она зародилась непосредственно над Чёрным лесом, над склоном, где зияла старая шахта «Глаз Дьявола», и оттуда, как опухоль, начала расползаться по небу.

Тучи были неестественного, гнилостно-зеленоватого оттенка. Они закручивались в спирали, те же самые узоры, которые вырезал на стекле иней, которые рисовала Лора. Они двигались слишком быстро, слишком осознанно, смыкаясь над Грэнтоном, как смыкаются пальцы над горлом.

Ветер поднялся внезапно, он издавал низкий, вибрирующий гул, похожий на стон тысячи обеспокоенных голосов. Ветви старых вязов на главной улице скребли по стенам домов. С дорожных знаков срывало краску. Водонапорная башня на окраине загудела, как гигантский камертон.

Первые капли дождя упали на стекла больницы. Они не были прозрачными. Они были мутными, серыми, как пепел.

В родильной палате лампы мигнули. Эллисон даже не подняла головы.

— Держите свет! — приказала она. — Не дайте ему погаснуть!

Медсестра бросилась к выключателям, но свет держался сам, хотя и пульсировал в такт ударам грома, которые теперь доносились даже сквозь стены.

— Сара! — Эллисон встряхнула женщину за плечи. — Сара, вернись! Твой ребенок умирает! Ты слышишь меня? ТВОЙ РЕБЕНОК УМИРАЕТ!

Сара открыла глаза. В них, на мгновение, проступила осознанность. Чистая, ясная, человеческая боль.

— Мой… мальчик… — прошептала она.

— Тужься! — закричала Эллисон. — ТУЖЬСЯ!

И Сара закричала вместе с ней, долгим, мучительным криком, который, казалось, вырывал ее душу наизнанку.

За окном полыхнуло. Молния ударила где-то совсем рядом, может быть, в старую водонапорную башню, может быть, в верхушку вяза. Свет погас на секунду, потом вспыхнул снова, но уже не ярко-белый, а тусклый, аварийный.

В темноте, до того, как включились резервные генераторы, Итан услышал голос. Не из динамика. Не из коридора. Из самой стены.

Неразборчивый детский шепот, шелестящий, как опавшие листья.

Свет вернулся. Эллисон смотрела на свои руки. В них, замотанное в окровавленную простыню, лежало крошечное тельце.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…

Ребенок не дышал. Его кожа была синюшно-бледной, пуповина обвивала шею тугим, смертельным кольцом. Мальчик. Она знала это еще до того, как проверила. Маленький мальчик с темными, мокрыми волосиками, прилипшими к головке.

— Сделайте что-нибудь! — закричала медсестра. — Доктор Рэйес, сделайте что-нибудь!

Эллисон уже делала. Она очистила дыхательные пути, начала массаж сердца, искусственное дыхание. Ее пальцы нажимали на крошечную грудку в ритме, который она заучила много лет назад, но никогда не думала, что придется применять к новорожденному. Раз, два, три. Вдох. Раз, два, три. Вдох.

— Давай, — шептала она. — Давай, малыш. Дыши. Пожалуйста, дыши.

Минута. Две. Пять.

…

В шахте «Глаз Дявола».

Джейкоб надул губки.

— Ещё рано. У тебя есть другие воспоминания. Потеря, вина… их так много. Давай посмотрим ещё.

— Нет. Правила игры — другие, Джейкоб. Твоя игра нечестная.

Мальчик нахмурился. Слово «нечестная» явно задело его. Призраки, подумал Лиам с какой-то отчаянной догадкой, они ведь застряли в своём времени. В понятиях о справедливости и честности.

— Почему нечестная? — спросил Джейкоб, и в его голосе впервые послышалась нотка чего-то, кроме любопытства.

— Потому что ты показываешь только моё. А своё спрятал. Трусишь! Настоящая игра — когда оба открыты. Тогда интереснее. Честнее.

Он блефовал, тянул время. Вкладывал в слова всю остаточную силу, весь свой полицейский навык допроса, когда нужно надавить на слабое место. Джейкоб смотрел на него, и в его тёмных глазах мелькнула искра обидчивого ребёнка, которого обвинили в трусости, и древнего, мстительного духа одновременно.

— Мои воспоминания скучные, — тихо сказал Джейкоб. — Там нет ничего интересного.

— Врёшь. — Лиам поднялся, опираясь на холодную стену. Его тело дрожало, но голос обрёл жёсткость. Он понял правила этого места. Здесь всё было вывернуто наизнанку. Правда была инструментом, оружием. — Там есть то, что сделало тебя таким. Покажи. Или признай, что твоя правда трусость.

— Я НЕ ТРУС! — Эхо подхватило крик мальчика и разнесло его по всем штрекам, превратив в рык подземного зверя. Джейкоб спрыгнул со стойки. Его фигура на мгновение расплылась, слилась с тенью, став высокой, сгорбленной. — Хочешь видеть? Увидишь! Хочешь настоящую игру? Ладно!

Он протянул руку. Не для рукопожатия. Это было приглашение в бездну.

Лиам, стиснув зубы, шагнул вперёд и схватил ледяные пальцы.

Сначала был свет. Тёплый, солнечный, пахнущий яблочным пирогом и сеном. Кухня, но совсем другая. Занавески в цветочек, по столу скачет солнечный зайчик. Женщина с мягким лицом и печальными, добрыми глазами наливает молоко в синюю кружку.

Мама. Лиам, будучи лишь наблюдателем, почувствовал, как по его душе разливается мучительная, сладкая грусть. Он видел это счастье через призму грядущей беды, и от этого оно было невыносимо чистым.