Пропасть. Все части

Потом краски поблёкли. Запах пирога сменился запахом лекарств и затхлости. Комната стала темнее. Женщина лежала в постели, такая худая, почти невесомая. Она гладила руку Джейкоба, сидевшего рядом, и шептала:

— Будь сильным для папы. Помоги ему.

А потом её не стало. И свет ушёл навсегда.

Отец. Сначала просто сгорбленный, разбитый мужчина. Потом его глаза, голубые и ясные, как у Джейкоба, стали мутнеть. В них поселилась лихорадочная искорка. Он говорил о Боге, потом о Дьяволе. О том, что зло должно быть наказано. Он смотрел на Джейкоба, на его светлые волосы, на его нрав и видел в нём чужака.

Лиаму хотелось крикнуть, предупредить того, прежнего Джейкоба, который всё ещё верил, что папа просто грустит. Но он был лишь тенью в чужой памяти

И вот тот день. Отец неожиданно оживился.

— Пойдём к горе, сынок, — сказал он голосом, в котором дрожала странная, неприродная живость. — На старую смотровую. Помнишь, мама любила туда ходить?

Джейкоб, обрадованный проблеском старого отца, легко согласился.

Лес был тихим, слишком тихим. Давно знакомые тропинки казались чужими. Они взошли на гору и вышли к обрыву. Отец положил руку на плечо Джейкобу. Рука была тяжёлой, костлявой.

— Папа? — обернулся Джейкоб.

И в этот миг Лиам увидел это в лице отца. Безумие в нём кристаллизовалось в нечто ужасающе ясное, спокойное. Это была не ярость, а холодная, ритуальная решимость.

— Прости, — тихо сказал отец. — Но ты не мой сын. Ты дьявол. Я должен изгнать тебя.

И он толкнул...

Не силой ярости, а с мерзкой, рассчитанной точностью. Джейкоб, не издав ни звука, полетел вниз. Его широко открытые глаза, полные непонимания и боли от предательства, на последнюю секунду встретились с взглядом отца. А тот развернулся и пошёл прочь. Не побежал. Пошёл. Как человек, выполнивший тяжёлую, но необходимую работу.

Тьма поглотила картинку, но знание, как раковая опухоль, вросло в Лиама. Он понял всё. Почему отец не вёл поиски. Почему отец, уважаемый в городе человек, настаивал, что мальчика не нужно искать. Он скрывал правду. Он похоронил сына дважды: в пропасти и во лжи. И эта ложь, это непризнанное, не оплаканное преступление пропитало землю Грэнтона. Оно стало семенем проклятия. Джейкоб не просто умер. Его предали. Его лишили даже статуса жертвы.

Они стояли в тумане снова. Лиам дышал рвано, его колени подкашивались. Перед ним дрожал мальчик, но теперь это был просто мальчик. Искажённое болью, бледное личико, по которому текли невидимые, но настоящие слёзы.

— Он… он сказал, что я не я, — прошептал Джейкоб, и его голос был поломанным, детским. — Он посмотрел на меня и не увидел меня.

— Я вижу тебя, Джейкоб, — хрипло сказал Лиам. Он чувствовал не страх, а вселенскую, удушающую жалость. — Я вижу, что он сделал. И мне жаль. Мне так жаль.

— Они все знали! — крикнул Джейкоб, и туман вокруг завихрился, в нём послышались отголоски стонов — Лоры и других, заточённых в его боли. — Они все молчали! Твой город молчал! Они не искали!

— Они боялись. Они поверили ему. Но это должно закончиться. Тебе нужно отпустить их.

— НЕТ! — Рёв Джейкоба был подобен зимнему ветру, вырывающему с корнем деревья. — Они должны помнить! Должны бояться! Должны видеть его лицо, как и я!

— А ты видишь другое лицо? — тихо, но настойчиво спросил Лиам. Он сделал шаг вперёд, сквозь ледяную ауру ненависти. — Ты помнишь синюю кружку? Солнечный зайчик на столе? Руку на своем лбу, лёгкую, как пух? Она ведь не ушла. Она там, в памяти. Там, куда он, — Лиам кивнул в сторону невидимого леса, — не может добраться. Твоя мама ждёт тебя не в этом городе. Она ждёт тебя там, где нет лжи и нет боли. Только её любовь.

Джейкоб замер. Его ярость дала трещину, и из неё хлынуло невыносимое, столетнее горе.

— Я хочу к маме, — простонал он, и это был крик затерянной, испуганной души. — Я так хочу к маме.

— Тогда отпусти город. Отпусти Лору. Они не твои враги. Твой враг — это только твоё воспоминание о нём. А ему не нужно давать силу. Ему нужно… повернуться спиной. Как он когда-то сделал тебе.

Лиам не знал, работают ли его слова. Он говорил из самой своей израненной сути, из того места, где жила его собственная вина за Дэнни.

Джейкоб смотрел сквозь него, в какой-то свой внутренний горизонт. Слёзы катились по его призрачным щекам, оставляя серебристые следы в тумане.

— Хорошо, — прошептал он. — Лора… свободна. Все… свободны. Я… я ухожу.

Он посмотрел на Лиама, и в его глазах впервые появилось что-то похожее на мир, на облегчение.

— Только, пожалуйста… — Его голос стал совсем тонким, исчезающим. — Не играй больше со мной в эту игру. Это плохая игра. Я не могу… я больше не могу видеть его.

Лиам хотел ответить, хотел сказать, что игра окончена. Но не успел.

Мир внутри Джейкоба, мир его воспоминаний, в последний раз дрогнул. На миг, как вспышка болезненного света, перед Лиамом возникло лицо отца Джейкоба. Не безумное, а спокойное, пустое, смотревшее в пропасть с каменным равнодушием убийцы. И этот взгляд, полный абсолютного отрицания любви, был самой ужасной вещью из всех, что Лиам видел.

Всё поглотила тьма. Настоящая, густая, беспросветная чернота, в которой не существовало ничего. Она ворвалась в него через глаза, уши, рот, сдавила виски.

Лиам не упал. Он провалился. И в этом падении не было ни звука, ни мысли, только последнее, глухое эхо детского плача.

А потом тишина.

…

На мониторе пульса была ровная, безнадежная линия.

Сара лежала неподвижно. Ее дыхание было поверхностным, веки сомкнулись, и она больше не кричала. Не шептала. Просто ушла в темноту, куда-то далеко-далеко, где не было ни боли, ни страха, ни этого маленького мертвого мальчика, которого она так и не успела назвать.

— Она впала в кому, — тихо сказала медсестра, проверяя реакцию зрачков. — Защитный механизм. Организм не выдержал.

Эллисон все еще держала в руках мертвого ребенка. Она смотрела на его личико, спокойное, почти умиротворенное, как будто он просто уснул, и чувствовала, как внутри нее что-то ломается. Не профессиональная выдержка. Та осталась. Ломалась вера в то, что мир устроен разумно.

За окном бушевал ураган. Ветер выл уже не как стон, а как полноценный, захлебывающийся вой. Дождь хлестал по стеклам сплошным потоком, делая мир снаружи размытым, нереальным. Гром грохотал почти непрерывно, и молнии били одну за другой, освещая палату белыми, безжалостными вспышками.

Итан стоял, вцепившись в дверной косяк. Он видел все. Маленькое тельце. Опустошенное лицо Эллисон. Неподвижную Сару. И он думал: Мы опоздали. Все опоздали. Десятый день победил.

И тут медсестра, та самая, которая сидела в палате Лоры, влетела в родильную палату, белая, как мел.

— Доктор Рэйес! — выдохнула она. — Доктор Рэйес, вы должны… там…

Эллисон не обернулась:

— Я занята. У меня здесь труп и кома.

— Но Лора! — Голос медсестры сорвался на визг. — Лора села на кровати! Она говорит! Она спрашивает, где мама!

Эллисон медленно повернула голову. Ее руки все еще сжимали мертвого младенца.

— Что?

— Она пришла в себя! — Медсестра почти плакала. — Она абсолютно нормальная, разговаривает, смотрит на меня! Но она ничего не помнит! Ни про Пропасть, ни про десять дней, ни про то, что говорила! Она просто проснулась и спросила, где мама!

Итан вбежал туда первым, забыв о приличиях, забыв о том, что он здесь чужой, что у него нет права врываться в палату к девятилетней девочке.

Она сидела на кровати.

Не лежала, не рисовала, не смотрела в одну точку в состоянии кататонии. Сидела. Прямая спина, руки на одеяле, взгляд ясный, осмысленный. Ее русые волосы, спутанные и тусклые, обрамляли бледное, но уже не застывшее личико.

Лора смотрела на дверь, и когда Итан ворвался, она не вздрогнула, не испугалась. Просто повернула голову и спросила:

— Вы знаете, где моя мама? Мне сказали, я болела, но я не помню. И здесь так холодно. Почему здесь так холодно?

Ее голос был нормальным. Обычным детским голосом, немного хрипловатым после долгого молчания, но живым, настоящим. В нем не было той потусторонней, чужой интонации, которой она сказала:

— Он хочет играть.

Не было пустоты. Просто ребенок, который проснулся и не понимает, где находится.

Итан открыл рот и закрыл его. Он не знал, что говорить. Как сказать этой девочке, что ее мать только что родила мертвого брата и лежит в коме? Как сказать, что она сама десять лет провела на грани между мирами и служила рупором для того, что живет под горой?