Наследие Драконьей Крови

Зимдир скулил на руках у Авродар, которая сама едва сдерживала рыдания. Найдамир стоял, низко опустив голову, и крупные солёные слезы капали на картофельную ботву. Он не хотел причинять брату боль. Он просто хотел, чтобы исчез тот, кто посмел ранить его маму.

Вечер опустился на дом тяжёлым, давящим покрывалом. Миранда так и не вышла готовить ужин, лишь изредка подавала Авродар короткие команды из кухни. Девочка изо всех сил старалась помешать что-то в кастрюльке, шмыгая носом. Найдамир не заходил в дом. Он сидел на завалинке, обхватив колени руками, и боялся даже поднять глаза. Зимдир, всё ещё всхлипывая, свернулся клубочком на руках у матери, которая молча укачивала его, невидящим взглядом уставившись в одну точку.

— А ты чего тут сидишь? — раздался из темноты низкий спокойный голос.

Игдраил вышел из леса, плавно ступая огромными лапами. На его широкой спине покоилась корзина, полная добытых в глубине гор камней, которые переливались всеми цветами радуги в последних лучах заката: кроваво-красная яшма, молочно-белый кварц, зеленоватый малахит.

— Просто... — Найдамир дёрнул плечом, пытаясь скрыть от отца покрасневшие глаза и виноватое выражение мордочки.

Игдраил поставил тяжёлую корзину на землю и, тяжело вздохнув, опустился рядом с сыном, обдав его запахом лесной хвои и прохладного камня.

— Рассказывай, — сказал он, не повышая голоса, но так, что ослушаться было невозможно. — А то будешь корить себя до самой старости. Я знаю, ты до сих пор вспоминаешь тот случай на пруду.

— Я не из-за этого... — пробормотал Найдамир.

— А из-за чего тогда?

Мальчик молчал, подтянув колени к самому подбородку. Его плечи мелко дрожали.

— Зимдир поймал крота под землёй... — наконец выдавил он, и слова полились бурным потоком, перемежаясь всхлипами. — Мама хотела его спасти... а тот её... поцарапал... Сильно. Кровь была... — он разрыдался, закрыв лицо руками.

Игдраил осторожно прижал сына к себе, его огромная, покрытая корой ладонь легла на спину мальчика, успокаивающе поглаживая.

— Я хотел... я хотел, чтобы Зимдир отпустил крота ... но я... я хотел, чтобы они оба исчезли! И крот, и Зимдир! Я разозлился на него! А мама... мама меня ударила. И накричала. Сильно. — слова Найдамира заглушались рыданиями.

Игдраил молча выслушал его, продолжая гладить сына. Когда мальчик затих, он поднял голову и негромко, но властно позвал:

— Миранда!

Найдамир испуганно дёрнулся:

— Нет, папа, не надо!

— Да, Игдраил? — Миранда вышла на порог, её фигура чётко вырисовывалась в свете, льющемся из дома. Лицо было бледным, но спокойным.

— Не надо, мама! — снова вскрикнул Найдамир.

— Чего не надо? Надо. Миранда, скажи нам, всем нам, что ты почувствовала сегодня? Когда увидела, что твои дети в опасности? — голос Игдраила был спокоен, как гладь горного озера.

Из-за маминой спины несмело выглянула Авродар.

Миранда перевела взгляд на Игдраила, потом на детей, и её глаза наполнились той самой теплотой, которую они так боялись потерять.

— Страх, Игдраил. Простой животный страх. — Голос её дрогнул, но она продолжила: — Я всегда боюсь. Неважно, в облике дракона или человека. Я боюсь за вас всех. За вас и за вашего отца тоже. Каждую секунду.

— Правда?.. — пискнула Авродар, не веря своим ушам.

— Конечно, глупенькая. — Миранда слабо улыбнулась. — Аврора, я до сих пор вздрагиваю, когда ты, такая маленькая, но такая умелая, берёшь в руки нож, чтобы помочь мне на кухне. Я боюсь за Найдамира каждый раз, когда он ныряет в пруд, — вдруг он устанет или его зацепит коряга на дне? И за Зимдира. Он ещё совсем кроха, живёт инстинктами и не понимает, где добро, а где зло. Я боялась, когда вы были маленькими дракончиками: Авродар ползала повсюду, особенно по потолку, а Найдамир вообще умудрялся плавать почти в кипятке... — она перевела дыхание, и её голос стал тише, но твёрже: — Но больше всего на свете я боюсь, что ваша связь, которая только-только начала формироваться, однажды разорвётся. Что вы станете чужими друг другу.

При упоминании о своих прошлых шалостях Авродар и Найдамир стыдливо опустили головы. Они вдруг остро осознали, что мама всегда была рядом. Всегда волновалась. Всегда любила.

— Я люблю вас всех одинаково, — зазвенел голос Миранды. — У меня нет и не может быть любимчиков. И я оторву голову каждому, кто посмеет вас обидеть! Но когда один член семьи причиняет вред другому... это неправильно. Это хуже всего на свете.

Найдамир поднял глаза на брата. Зимдир больше не скулил, но всё ещё вздрагивал и тихо постанывал на руках у матери. Мальчик встал и медленно подошёл к ним. Он заглянул дракончику в глаза, но тот всё ещё обиженно прятал мордочку.

— Прости меня, Зимдир, — голос Найдамира дрожал. — Я очень испугался за маму. Я хотел, чтобы крот исчез... Я не хотел сделать тебе больно, правда! — по его щекам снова потекли слёзы. — Я испугался и разозлился. Прости меня, пожалуйста.

Зимдир поднял голову, посмотрел на брата своими огромными, ещё влажными глазами и, жалобно заскулив, протянул к нему передние лапки. Миранда осторожно опустила его на руки Найдамиру. Братья прижались друг к другу: один тихо поскуливал, второй вздрагивал от беззвучных рыданий.

Авродар, наблюдавшая за ними, не выдержала. Она подбежала и обняла их обоих, прижав к себе так крепко, как только могла.

— И меня простите... — прошептала она, уткнувшись носом в макушку Найдамира. — Я старшая, я должна была лучше за вами присматривать... Простите меня...

Игдраил смотрел на эту картину: трое его детей, обнявшись, плачут и мирятся. В их маленьком мире снова воцарился хрупкий, но такой важный мир. Он перевёл взгляд на Миранду. Она стояла на пороге, прижимая к груди перевязанную тряпкой ладонь, и на её лице, освещённом тёплым светом из дома, сияла улыбка — усталая, но бесконечно счастливая и любящая. Игдраил шагнул к ней, чтобы обнять и разделить с ней эту минуту тихой семейной радости, но вдруг её улыбка померкла. Глаза широко распахнулись, закатились, и она, обмякнув, начала медленно оседать на землю.

— Миранда!

**

— О-ре-хи. — Олюква рассматривала орешек округлой формы, проводя ножом по тонкой выемке. Она положила нож и ладошками разломила скорлупу на две половинки, увидев внутри всё то же самое, что и во всех предыдущих: гладкое ядрышко, уютно устроившееся в деревянной колыбели. Вынув орешки, она отправила их в баночку, уже наполовину заполненную, а скорлупу ссыпала в другую. — На человеческом языке они звучат куда проще и... Короче, что ли. Правда, ребята?

Олюква посмотрела на собак, развалившихся на коврике, но те отозвались дружным разноголосым поскуливанием. Гермес — с протяжным зевком, будто сама мысль об ответе его утомляла, Арес — утробным, сонным звуком, даже головы не поднимая. Олюква рассовала по баночкам отдельно орешки и скорлупу.

— Вы побегать хотите? — спросила она с жалостью в голосе.

Собаки мгновенно подобрались, сели ровно, как по команде, и сделали морды до того невинными, будто ничего, кроме как мирно дремать на коврике, им и не нужно было вовсе. Гермес даже улыбнулся, высунув язык.

— Хорошо, — усмехнулась Олюква.

Она протянула руку к двери повозки и стала выстукивать ритм. Тук-тук-тук, тук. Пауза. Тук. Тук.

За дверью повисла тишина, а затем раздался ответ: тук-тук.

— Ребята хотят прогуляться, — крикнула Олюква, не вставая.

Дверь со скрипом отворилась, и внутрь ворвался свежий, влажный воздух, пахнущий мокрой листвой и далёкой грозой. За дверью моросил дождь, рисуя косые линии на сером небе. Знакомая лошадь, терпеливо переминавшаяся с ноги на ногу, тряхнула гривой, а фигура в тёмном плаще, державшая дверь, сидела у неё на спине. Каэл'тур заглянул в проём так, чтобы его было видно, его взгляд из-под капюшона упёрся в двух собак, которые при виде хозяина моментально подобрались ещё сильнее, но сделали при этом такие печальные глаза, словно их только что лишили последней радости в жизни.

— Ребятки, — строго начал Каэл'тур, и в его голосе послышались нотки, не терпящие возражений, — если вы выбежите сейчас под такой дождь и в эту слякоть, я вас больше к Олюкве не пущу.

Эффект был мгновенным. Гермес и Арес понурили головы, уши обвисли, и они с таким неподдельным трагизмом воззрились на хозяина, словно только что потерпели не поражение, а самую страшную участь в своей собачьей жизни.

— А сколько нам ещё добираться? — спросила Олюква, сгребая со стола мелкие крошки и ореховую пыль в ладошку и ссыпая в ведёрко.

— Уже скоро прибудем к лагерю, — отозвался Каэл'тур, поворачивая голову и всматриваясь вдаль сквозь пелену дождя. — А сам город большой?

Каэл'тур хмыкнул, поправляя капюшон, чтобы дождь не заливал лицо.

— Ну-у-у... Не совсем так, как ты, возможно, думаешь. Но его история и постройка меня до сих пор удивляют. Основатель по имени Аквард обосновал этот город прямо на берегу моря. Сначала он развивался за счёт жемчуга, рыбьей икры, редких пород рыб и морских растений, что растут только в солёной воде. А потом город так разросся, что вплотную приблизился к этому озеру. — указал на озеро, которое шестой день было по правую сторону от них. — И теперь у них двойная прибыль: и море, и пресная вода. — усмехнулся он.

— И-и-и... — Олюква замялась, теребя край туники. — Мы туда отправляемся за рыбой?

Каэл'тур от души рассмеялся, запрокинув голову, так что капли застучали по открывшемуся лицу.

— Ха-ха-ха! Нет, моя милая. Вовсе нет. — Он отсмеялся и посерьёзнел. — Этот город известен мне не только рыбными богатствами. Там невероятно развита механика. Хитроумные приспособления для самых разных нужд. Мне нужны свежие идеи для усиления нашего войска. Боргуны, конечно, мастера своего дела, но иногда полезно взглянуть на вещи чужими глазами.

— Вот как... — Олюква поникла, в её голосе послышалась едва уловимая грусть. Она перевела взгляд на собак, которые, казалось, разделяли её состояние, лёжа всё с теми же скорбными мордами. — Ребята, идите побегайте. Мне тут есть чем заняться, а вам движение нужно. Ну же!

Собаки переглянулись и жалобно заскулили в два голоса, словно спрашивая: «Ты точно этого хочешь?»

— Идите, разомнитесь, — поддержал Каэл'тур, и в его голосе проскользнули тёплые нотки. — А то Олюква вон как за вас переживает, что я уже ревновать начинаю.

Этого оказалось достаточно. Гермес и Арес моментально вскочили, отряхнулись, радостно гавкнули на хозяина — то ли в знак благодарности, то ли подшучивая над его ревностью — и пулей вылетели в распахнутую дверь, через мгновение исчезнув в зарослях мокрого папоротника, поднимая тучи брызг.

— Вот озорники, — покачал головой Каэл'тур, провожая их взглядом. Он обернулся к Олюкве, и его голос стал мягче: — Хочешь со мной прогуляться по городу?

Олюква замерла, удивлённо вскинув брови.

— Я же сильванка, — напомнила она тихо, словно это всё объясняло. — Меня там...

— Знаю, — перебил Каэл'тур спокойно. — Я могу наложить иллюзию. Или, что надёжнее, оденешь мантию с платком, чтобы лицо закрыть. Никто и не заметит. И магию не заподозрит.

Тут он заметил, как Олюква поёжилась, прижимая локти к телу. Мурашки побежали по её рукам, выдавая, что от прохлады, задувавшей в открытую дверь, её тонкая одежда спасала плохо.

— Лучше мантию, — поправился Каэл'тур, шагнув наружу. — И поскорее одеть тебя потеплее. Удачи.

Он закрыл дверь, оставив Олюкву в полумраке повозки. Она стояла и слушала, как дождь барабанит по крыше, как где-то вдалеке перекликаются, лают собаки, и как стучит её собственное сердце — чуть быстрее обычного. Мысли путались. С одной стороны — страх. Она сильванка, а в человеческих городах их не жалуют. С другой — любопытство. Увидеть Акварию своими глазами. Механизмы, о которых говорил Каэл'тур. Может быть, даже море.

Она подошла к небольшому сундуку в углу, откинула тяжёлую крышку и принялась перебирать вещи в поисках тёплой мантии. Руки слегка дрожали — то ли от холода, то ли от предвкушения. Вытащив плотную тёмно-синюю ткань, она закуталась в неё и уселась поудобнее. Ноги забралась на сиденье, укрывшись очень плотно.

— Как думаешь, в Акварии продают жемчужины для простых людей? — спросила Владлина, с любопытством поглядывая на брата из-под капюшона. Капли дождя стекали по краю ткани, но она, казалось, не замечала сырости, полностью увлечённая мыслями о предстоящем городе.

— Вряд ли, — отозвался Владымир, не оборачиваясь. Его взгляд был устремлён вперёд, туда, где за пеленой дождя уже угадывались очертания построек. — Жемчужинам нужно много времени, чтобы вырасти до нужного размера. Это тебе не ягоды в лесу собирать. Их годами растят, лелеют, ныряльщики рискуют жизнями, доставая раковины со дна. За просто так такую красоту никто не отдаст. А ты что, хочешь жемчужины приобрести? — Владымир покосился на сестру, в его глазах мелькнула хитринка.

— А кто не захочет? — мечтательно протянула Владлина. — Представляешь, как они переливаются на солнце? Говорят, если жемчужину поднести к свету, внутри можно увидеть радугу. А ещё...

— Я, например, — перебил брат, и на его лице расплылась широкая ухмылка. — Мне и без жемчужин неплохо.

Владлина возмущённо фыркнула и, недолго думая, со всей силы заехала брату кулаком по плечу. Удар вышел звонким даже сквозь плотную ткань плаща.

— Ай! — Владымир схватился за плечо, но продолжал улыбаться. — Ха-ха-ха! Ладно, ладно, извини! Я понял, я всё понял! — он поднял руки в примирительном жесте, едва удерживая поводья. — Все девушки хотят жемчужины. Осознал. Принял. Обязательно тебе её достану. Хоть из-под земли, хоть со дна морского.

Владлина смягчилась, поправила сползающий капюшон и благодарно улыбнулась:

— Спасибо, братишка. Но ты только покажи, где продают, — она подняла палец, подчёркивая важность момента. — Я сама её куплю. И ещё что-нибудь... — её взгляд затуманился мечтой. — Может, брошку с морским коньком. Или шкатулку, инкрустированную перламутром. Или...

— Любишь ты всякий хлам собирать, — хмыкнул Владымир, пряча усмешку в вороте плаща.

Владлина тут же нахмурилась, в глазах сверкнула обида:

— Эй! Это вовсе не хлам.

— Хорошо-хорошо, не хлам, — примирительно кивнул брат, но, помедлив, добавил с невинным видом: — Мусор.

Этого Владлина стерпеть уже не могла. Она развернулась на лошади, замахнулась для нового удара, но в этот момент лошадь под ней, словно почувствовав её резкое движение, споткнулась о невидимую кочку. Владлина качнулась в сторону, потеряла равновесие и едва не вылетела из седла, вскрикнув от неожиданности.

— Владли! — Владымир молниеносно протянул руку, перехватив сестру за локоть и удерживая в последний момент, пока она не сползла на мокрую землю. — Держись крепче, — сказал он уже без тени насмешки, с беспокойством заглядывая ей в лицо. — И помедленнее. Я же пошутил.

Владлина выдохнула, поправила съехавший набок капюшон и благодарно кивнула:

— Хорошо. И спасибо.

Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: и братская забота, и привычное подтрунивание, и та особенная теплота, которая бывает только между самыми близкими людьми. Улыбнувшись, они развернули лошадей и продолжили путь, держась теперь чуть ближе друг к другу.

Далеко позади, на почтительном расстоянии, чтобы не мешать разговору брата с сестрой, но достаточно близко, чтобы не терять их из виду в дождливой дымке, ехали Каэл'тур и Морок. Дождь барабанил по их плащам, лошади ступали осторожно, выбирая дорогу среди луж и раскисшей грязи.

— Да-а, — протянул Каэл'тур, с шумом втягивая влажный воздух. Он повернул голову назад, туда, где за пеленой дождя ехали остальные, и снова уставился в спины впереди идущих. — Погода на южных территориях — та ещё. Вечно эти дожди. Ни тебе солнца, ни тебе просвета.

Морок молчал, глядя прямо перед собой. Капли стекали по его прозрачной маске, но он, казалось, не замечал их.

— Ты что, до сих пор на меня злишься? — Каэл'тур покосился на спутника, и в его голосе проскользнула усмешка. — Или никак не можешь обдумать план обучения драконицы? Всё прокручиваешь в голове, взвешиваешь?

Морок продолжал хранить молчание.

Каэл'тур вздохнул, поправил поводья и, помолчав, добавил уже без тени насмешки, тише, почти доверительно:

— Ладно. Молчи, если так легче. Но когда решишь, что пора говорить — я рядом.

Лошади мерно ступали по размокшей дороге, унося всадников всё дальше, туда, где сквозь дождь уже начинали проступать первые огни Акварии.

Дорога, размытая осенними дождями, превратилась в бесконечную ленту из грязи и луж, в которых отражалось свинцовое небо. Обоз растянулся на добрую версту, и каждый его участник по-своему боролся с капризами промозглой погоды.

Впереди, задавая неспешный темп, ехали верховые дозорные — Владымир и Владлина, чьи фигуры в капюшонах то появлялись, то исчезали за пеленой дождя, словно призраки. За ними, тяжело увязая колёсами в раскисшей земле, тащились крытые телеги с провизией и снаряжением. Возницы, закутанные в промасленные плащи до самых бровей, то и дело чертыхались, когда очередная лужа оказывалась глубже, чем казалась, или когда колесо находило особо коварный камень. Пар от дыхания людей и лошадей смешивался с холодным воздухом, создавая ощущение, будто весь обоз дышит одним усталым, протяжным выдохом.

Особняком держалась повозка, которой управлял старый боргун по имени Бругор. Его телега, крепкая, ладная, сбитая из тёмного, пропитанного смолой дерева, уверенно рассекала грязь, будто насмехаясь над бездорожьем. Колёса, окованные железом, не боялись камней, а сам боргун, укутанный в несколько слоёв шерсти и кожи, чувствовал себя если не уютно, то, по крайней мере, привычно к такой погоде. Из-под низко надвинутого капюшона торчала лишь густая рыжая борода, на кончиках которой поблёскивали капли дождя. Время от времени Бругор оборачивался и заглядывал внутрь повозки, где, закутавшись в тёплый плед, сидела Олюква. Она прижимала к себе баночку с орешками и с любопытством смотрела в маленькое окошко, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом сером, мокром мире.

— Ничего, девонька, — прогудел борнуг, заметив её взгляд. — Скоро Аквария. Там и обсохнем, и обогреемся. А пока — терпи. Осень, она такая: и поласкать может, и хлестануть по щекам мокрой веткой.

Олюква лишь кивнула, кутаясь плотнее. В фургоне было сухо и даже уютно благодаря маленькой печурке, которую Бругор протопил ещё на привале.

Гермес и Арес, казалось, не замечали непогоды вовсе. Для них этот дождь, эти лужи, эта хлюпающая под лапами грязь были не наказанием, а величайшим развлечением. Они носились вдоль обоза, обдавая брызгами зазевавшихся пехотинцев, за что тут же получали порцию добродушных проклятий.

— Ах вы ж, шельмецы! — кричал кто-то из возниц, вытирая лицо рукавом, но в голосе его слышалась улыбка.

Вот Гермес, обогнав телегу Бругора, на мгновение прижался носом к щели в дверце, будто проверяя, как там Олюква, и снова умчался вперёд, к голове обоза. Арес же предпочёл отстать, с лаем облаивая колёса, пока не получил от какого-то особо сурового возницы комком мокрой грязи прямо в бок. Отряхнувшись и возмущённо фыркнув, он рванул следом за братом, обгоняя повозку за повозкой, перепрыгивая через лужи, оставляя за собой шлейф из воды и осенних листьев.

А листья... Листья были повсюду. Они устилали размокшую дорогу плотным, мокрым ковром, в котором утопали колёса и лапы собак. Золото берёз мешалось с багрянцем клёнов и тёмной бронзой дубовых листьев. Когда порывы ветра, ещё не потерявшие своей силы, налетали на придорожные деревья, те сбрасывали с себя очередную порцию увядшей красоты, и листья кружились в последнем танце, прежде чем опуститься в грязь, чтобы уже никогда не подняться. Они липли к мокрым спинам лошадей, запутывались в гривах, приставали к колёсам и плащам, напоминая всем, что лето кончилось, и впереди — долгая, холодная зима.

Дождь, который с утра хлестал с остервенением разозлённой кошки, к полудню начал сдаваться. Сначала он просто стал тише, словно задумался — стоит ли продолжать. Потом крупные, тяжёлые капли сменились мелкой, противной моросью, которая висела в воздухе водяной пылью. А затем и вовсе редкие капли стали падать всё реже и реже, пока не прекратились совсем. Тучи, ещё недавно сплошной серой массой давившие на землю, начали медленно расползаться, обнажая клочки бледно-голубого, вымытого неба. В просветах робко проглянуло солнце — неяркое, осеннее, почти оранжевое. Оно не грело, но хотя бы радовало глаз, заставляя мокрые листья на мгновение вспыхнуть настоящим золотом.

Воздух стал чище, прозрачнее. Запахло прелой листвой, мокрой корой и той особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает только после долгого дождя, когда природа, умывшись, замирает в ожидании первого заморозка.

— О-хо-хо, — крякнул Бругор, высовывая нос из-под капюшона и принюхиваясь. — Миром запахло. Смотри-ка, Олюква, солнышко играет.

Олюква привстала, натянула плед до ушей и подставила лицо к маленькому окошку под редкие, но такие ласковые теперь лучи. Вдалеке, за мокрыми полями и перелесками, уже угадывались очертания города.

Аквария приближалась — медленно, но неумолимо, как приближается рассвет после долгой ночи. Город проступал из серой дымки постепенно, словно проявление на старом холсте: сначала неясные очертания стен, потом — шпили башен, черепица которых блестела от недавнего дождя, отражая робкие солнечные лучи.

— Ого, — выдохнула Олюква, рассматривая через маленькое окошко, из которого дул холодный ветер. Плед сполз с одного плеча, она быстро поправила его, заворожённо глядя на открывшееся зрелище. — Бругор, смотрите! Это оно? Это Аквария?

Боргун прищурился, вглядываясь вдаль из-под густых бровей. На его обветренном лице появилось подобие улыбки.

— Она самая, девонька. Аквария-красавица. Видишь вон те башни? — он махнул рукой в сторону города. — Это маяки. Днём они просто стоят, а ночью зажигают огни, чтобы корабли в порт заходили. А вон там, левее, — это главный вход. От него улица ведёт прямиком к большому базару. Столько всего диковинного можно закупить.

— А жемчуг там продают? — выпалила Олюква и тут же смутилась своей непосредственности.

Бругор хрипло рассмеялся, и его смех раскатился над мокрой дорогой, спугнув стайку птиц, копошившихся в придорожных кустах.

— Продают, как не продавать. Только смотри за кошельком — разорят в два счёта. Акварианцы народ хитрый, торговый. Улыбаются тебе, а сами прикидывают, сколько с тебя можно содрать лишнего.

В этот момент мимо них, взметая фонтаны грязи из последней, особо глубокой лужи, промчались Гермес и Арес. Они неслись наперегонки, и было непонятно, кто из них сейчас лидирует. Гермес, более длинноногий, вырвался вперёд, но Арес, компенсируя недостаток скорости хитростью, внезапно вильнул в сторону и попытался подсечь брата плечом. Оба пса с громким тявканьем покатились кубарем по мокрым листьям, подняв тучу брызг и прелой листвы.

— Ох, баловники, — покачал головой Бругор. — Всю дорогу мне своими игрищами глаза мозолят. Но молодцы, весело им. А это хорошо, когда кому-то весело в такую хмурь.

Олюква улыбнулась, наблюдая за собаками. Те, отряхнувшись (и заодно обрызгав проезжающую мимо телегу), снова пустились вскачь, теперь уже к голове обоза, где маячили фигуры Владымира и Владлины.

Всадники к этому времени уже придержали лошадей, ожидая, пока подтянется остальной обоз. Владлина поправила капюшон, вглядываясь в приближающиеся стены.

— Красиво, — тихо сказала она, и в её голосе послышалось что-то похожее на благоговение. — Даже после дождя. А представляешь, как здесь солнечным днём?

Владымир, прищурившись, окинул взглядом открывающуюся панораму. Город действительно был прекрасен. Даже издалека было видно, как продуманно он выстроен: мощные стены из светлого камня, уходящие прямо в воду, широкие каналы, врезающиеся в городскую черту, мосты, перекинутые через них, словно каменные кружева. А над всем этим великолепием возвышались те самые башни-маяки, увенчанные огромными чашами, в которых, должно быть, разводили огонь по ночам.

— Красиво, — согласился он, но тут же добавил с привычной усмешкой: — Жаль только, что мы не на экскурсию приехали. А по делу.