Приёмный покой для потерянных

— Тогда будете танцевать там, где стоите. Так обычно и происходит в семьях.

Он взял пакет крепче и пошёл к двери.

На пороге обернулся. Женщина за окном уже принимала следующего посетителя — пожилую с шарфом.

— Что хотите получить? — спросила она.

— Чтобы он тогда остался, — сказала пожилая.

— Год?

— Всю жизнь.

Андрей вышел, не дослушав. Потому что понял: если останется ещё на минуту, то начнёт слышать не чужие истории, а общий язык всех людей, которые однажды чего-то не получили и решили, что теперь это объясняет всё.

За дверью пахло полировкой, мокрой шерстью, больничным спиртом и чем-то старым, праздничным, давно испорченным. Музыка стала громче.

Тамара Ильинична шла впереди.

— Добро пожаловать, — сказала она, — в место, где все знают шаги наизусть и всё равно наступают друг другу на ноги.

— Это обязательно?

— Нет. Но вы же любите семейные традиции.

— Не люблю.

— Тогда странно, что так бережно их храните.

И перед Андреем распахнулись двери Танцзала семейных обид.

Глава 4. Танцзал семейных обид

Танцзал семейных обид был устроен в бывшем актовом зале, если у больниц бывают актовые залы для тех, кому уже поздно аплодировать. Высокий потолок, мутные люстры, паркет, натёртый до скользкой желтизны, стены цвета старой простыни, вдоль них — стулья, на стульях — люди с лицами, которые можно увидеть только на семейных праздниках после третьего тоста и первого честного замечания. Слева стоял рояль, укрытый белой больничной простынёй, как покойник, который в молодости умел играть. Из старого динамика под потолком хрипел вальс. Не настоящий вальс, а его пожилая родственница: мелодия спотыкалась, шипела, иногда заедала на одном обороте, будто тоже никак не могла выбраться из семейного сценария. На входе висела табличка: “ТАНЦЗАЛ СЕМЕЙНЫХ ОБИД. Партнёры выдаются по внутреннему сходству. Менять партнёра бесполезно.”

Андрей остановился на пороге и сразу понял, что это место ему не нравится. Не потому что было страшно. Страшные места хотя бы честны: там темно, там скрипит, там за углом кто-то готов испортить тебе вечер. Здесь было хуже. Здесь было узнаваемо. Пахло полиролью, пылью, чужими духами, мокрой шерстью, больничным спиртом и чем-то сладковатым — как в ДК, где когда-то проводили выпускные, юбилеи, собрания жильцов и концерты детей, которые ещё не знали, что взрослые будут хлопать им не от восторга, а потому что так положено. В центре зала танцевали пары. Но танцевали странно. Каждая пара повторяла один и тот же набор движений. Мужчина шагал вперёд, женщина отступала, потом она хватала его за рукав, он вырывался, она обиженно поворачивалась, он возвращался, виноватый и злой, они кружились, наступали друг другу на ноги, расходились на два шага и снова сходились. У другой пары всё было наоборот: мать вела взрослую дочь, дочь улыбалась, улыбка была тонкая, как трещина на чашке, потом резко освобождала руку, мать хваталась за грудь, дочь бросалась обратно. Третья пара вообще не касалась друг друга: старик и мужчина средних лет стояли напротив, делали шаг вперёд, шаг назад, кивали, будто соглашались, и ни разу не смотрели в глаза.

— Я не танцую, — сказал Андрей.

Тамара Ильинична стояла рядом, скрестив руки на груди. В этом зале она выглядела не медсестрой, а вахтёршей на входе в чужую наследственность.

— Все не танцуют, — сказала она. — Пока не включат музыку.

— Я серьёзно.

— А тут, милок, все серьёзно. Поэтому и смешно.

Она кивнула на паркет.

— Видите вон ту пару?

— Мама, перестань, — сказал мужчина. — Я сам.

— У тебя воротник криво.

— Мне сорок семь лет.

— И что? Воротник от возраста ровнее не становится.

— Ты всё время лезешь.

— Я забочусь.

— Ты контролируешь.

— Я мать.

— Это не лицензия.

— Ах вот как ты со мной.

— Это не танец, — сказал Андрей.

— Конечно танец. Просто без удовольствия. В семьях такое любят.

— Зачем они это повторяют?

— Потому что знают шаги. Новые учить страшнее.