Первый глоток

Что еще? С духами пообщаться, пока посторонних глаз нет?

Из четырех граней деревянного истукана Настя выбрала ту, где с нижнего яруса округу озирал дух Воды: рот разинут, брови сдвинуты, волосы и борода скручены в завитки-водовороты. Не дух, а водяной, чес-слово! Говорят, Повелитель таким легендарной Анни являлся. Хотя, водяных на Лераде не знают, и Настя б не знала, если бы не Людэ.

Юная ведунья сунула в рот «водяному» травину. Вид у Повелителя сделался озадаченным. Настя хмыкнула. Когда-то, в первый год жизни в поселке, она предложила ведунье выровнять истукана и соскоблить с дерева мох. Результат Настю поразил. Первый и единственный раз Дарини накричала на воспитанницу, да еще заставила соскабливать мох, но не с идола, а со ступеней Скалы. Настя провозилась три дня. Вдвое дольше ведунья лечила воспитаннице руки. Урок Настя усвоила, но случая отплатить за обиду не упускала – пусть не наставнице, так деревяшке. Сейчас, уходя, она помахала «водяному» рукой.

Хозяйка лачуги сидела на кровати, подложив под спину подушку. Гостью встретила жалобами. И спина, мол, болит, и грерокцы на дороге пылят, а тут еще Настя запропастилась.

Что, времени нет? А на купанье время находится? От учебы Настя нос воротит. Язык родной скоро забудет. И что за повадку, понимаешь, взяла – «Людэ» ее называть? С местными понятно – дикари. Но для Насти она Людмила. Хотя бы когда они вдвоем… Что Людэ? Опять Людэ? О Вселенная, что за наказанье такое!

Настя отвечала привычными отговорками. Мысли занимал утренний разговор с Дарини: каким окажется его продолжение? С пола и стола исчезли объедки и мусор, позабытой чистотой обзавелся стоящий на печи чугунок. Способа примириться с ведуньей не находилось. Разве что Дарини силинки не найдет.

Череда жалоб оборвалась.

– Что стряслось на этот раз? – спросила Людмила.

– Ничего. Чес-слово ничего!

– Нас-тя. Хоть мне не ври. Приступы чистоты у тебя случаются исключительно по случаю неприятностей.

Не отвечая, Настя подобрала полено и, устроившись на скамейке, достала нож – тот самый, что не давал покоя Товену. Первая лучина походила на нить, вторая на черенок для совка, в третьей лезвие застряло.

– С Товеном я поругалась. Заносчивым больно стал.

– Товен – это… сын старосты? Настя, с ним нужно помириться.

– Ты прямо как Дарини. Та тоже на меня зла. Может, мне им в ножки кинуться?

– А дело настолько серьезно?

Полено шлепнулось на пол. Следом полетел нож – вошел в доску пальца на полтора и замер, поблескивая.

– Ни за что!

– Нас-тя! – Людмила подалась вперед, но, поморщившись, откинулась на подушку. – Ведунья понапрасну… Ну, вот, опять бегут.

С улицы донеслись торопливые шаги. Дверь взвизгнула, и вслед за облаком пыли в лачугу вошла Тэни: дышит тяжело, щеки пылают, из-под косынки выбилась прядь волос.

– Людэ, ты… Насти? Слава духам, нашла! Скорее! Беги за ведуньей.

Отмеченная духами выдернула из доски нож, убирая, спросила:

– Никак Товен колуном себе по лбу попал?

– Товен? Почему Товен? – Тэни в недоумении уставилась на подругу, но тут же опомнилась: – Ой, мамочки! Да скорей! Там ватага вернулась.

– Так скоро?!

– …четверо на озерах сгинули, совсем. Один вроде как утонул, а на прочих проклятие пало. На площади что делается! Жуть. Все злые. Танец поминают и тебя. Скажи ведунье. Пусть уймет их.

– Дарини ушла в лес.

Настя ответила машинально. Усталость, безмерная и беспричинная, разом охватила руки и ноги. Вдалеке слышался звон колокола. Казалось, на колокольне Грерока ударили в набат. «Вы чужие», – вспомнила Настя слова Товена. Или так говорила Дарини?

– Ну-ка пошли.

Окрик Людмилы остался без ответа. Настя вытолкала Тэни на улицу и потянула за дом. Под единственным окном к стене привалилась скамейка. Рядом рос куст стрельчатника. Ветер рвал с него пожелтевшие листья и уносил за огороды в лес.

– Оберег для Дирена просила? – подступив к подруге, спросила Настя. – Вот тебе повод угодить ведунье. Приведешь в поселок – проси, чего хочешь.

Тэни обхватила себя руками за плечи:

– Может, ты сама?

– Чтоб после сказали, будто младшая ведунья испугалась ватажников? Те-ни! Нужен тебе оберег или нет?

– Ой, мамочки, – Тэни с опаской покосилась на начинающийся за огородами лес. – Где искать-то?

– На Сухом болоте. За огородом мостки – видишь? Там тропинка. Прямо до расколотого камня ведет. Оттуда с горки все болото видать. Иди, пока гости не заявились.

Тэни послушалась. Настя смотрела ей в след, а в душу ползли сомнения.

На площади крик? Там и драки случаются. А Тэни за последнее время чего только не привиделось. Вот стыдно-то будет, если ведунья примчится зря.

Подождав, пока дочка старосты скроется в зарослях, Настя вернулась на дорогу, пройдя мимо построек, пробралась к реке. Между амбарами и обрывом тянулась тропинка. Ее окаймляли плети камнееда. Жесткие, похожие на ладонь листья радовали глаз: летом сочной зеленью, а теперь, осенью, ярким пурпуром. Послушать грерокцев, тропинкой не пользовался никто. А вот, поди ж ты, не исчезала.

До ближайшего к площади огорода Настя добралась без встреч и неприятностей. И те, и другие сулил рокот. Низкий и грозный, он то затихал, то набирал силу.

Толпа взяла в кольцо Дом решений. Тут же стояли телеги. Староста что-то кричал с крыльца, но его мало кто слушал. Ржали лошаны. Причитали и выли матери и жены, сыпали проклятьями отцы и деды погибших. Зеваки роптали и требовали наказать виновных. Имя младшей ведуньи повторялось часто и громко. Поминали и ведунью, но реже, с оглядкой.

Отпрянув, Настя села на корточки, прижалась спиной к плетню. «Убедиться хотела? Так убедилась. А теперь… бежать отсюда и поскорей».

С площади донесся вопль. Настя не удержалась – выглянула.

Толпа, лошаны, телеги. В пыли у Дома решений лежит старуха, распустив седые космы, бьет руками по растрескавшейся земле.

Двое зевак кинулись поднимать безумную. Настя приметила Товена. Брат Тэни бегал вокруг, но протиснуться между старшими ему не удавалось. Старуху унесли. Товен с досады пнул камень. Тот запрыгал в сторону обрыва. Товен проследил его путь. И встретился взглядом с Настей.

Не моргнуть, не вздохнуть. Голоса умерли, люди превратились в истуканов. Остался сын старосты. Неестественно медленно рука Товена поднялась, рот приоткрылся. Раздавшийся следом звук Настю поразил. Неожиданно громкий, он больше походил на скрип.

Скрип плетня?

В тот же миг, точно луссар за ботву, юную ведунью схватили за волосы и потянули вверх. Настя взвизгнула и выпрямилась.

– Таг, таг, таг, – прогнусавил над ухом старческий голос. – Тот-то я гадаю, гто это там у меня, у гворого, за оградой таится? Эй, вы, гто покрепче, сюда давай! Давай, давай, поторапливайся, а то вон как брыхгается!

Первым у плетня оказался мастеровой: поверх одежды повязан фартук, в волосах щепки, а на лице ухмылка. Настя по ней и черканула – ногтями. Парень отпрянул, но рядом уже сопел бородатый, со свороченным носом ватажник. Настину руку он перехватил. Цедя проклятия, мастеровой поймал другую. Бдительного деда отпустили домой. В горле старика булькало и клокотало. В такт кашлю сотрясалась изуродованная горбом спина.

«Дед Серена, – признала Настя. – А Дарини говорила, будто он не встает…»

Юную ведунью вытолкнули на площадь. Белые пятна лиц, темная полоса одежд. Толпа притихла. Или это у Насти заложило уши? Подгоняемая ветром, от берега к Дому решений волна за волной катилась пыль.

– Ну что, довольна? – разодрал тишину старушечий визг.

Толпа качнулась, поглотила Товена и зевак, выплеснула вперед ватажников. Настя попыталась вырваться. Куда там!

Площадь, будто взорвалась.

– На горе на нашенское посмотреть пришла?

– Вона, как глазищами зыркает. Говорю вам, это она виновата – прогневала духов, а нам отвечать.

– Во-во! И как не прогневать-то? Она ж это… чужая она.

– Ясно чужая. И не духам, чай, – демонам служит.

– Во-во! Я и говорю – отродье она демоново.

– Чай и я о том. Жечь ее надобно!

– Же-ечь?! – взвизгнула простоволосая старуха и, потрясая кулакам, повернулась к толпе. – Ишь чего выдумали! Да я за Лерона, за сыночка, ее своими руками…

– А я – за Жилка, – в упор глядя на Настю, проговорила рослая молодая женщина с бледным узким лицом.

Ни к месту Насте вспомнилось это же лицо. Недавно, да. Этой весной, глаза узколицей были влажны не от слез, а от счастья, а голову охватывал свадебный, из цветов плетеный венок.

– Эй, бабы, охолоните чуток, – попробовал вмешаться дед Вас, но старого кузнеца оттеснили.

Узколицая со старухой рванулись к Насте, но самой проворной оказалась толстуха в засаленном платье: взвыла дурным голосом и вцепилась «демонову отродью» в волосы. Узколицая, подскочив, отвесила Насте пощечину. Когда подоспела старуха, выяснилось, что для троих места не достает. Старуха толкнула соперниц, получила локтем в бок, ответила… Новые «мстители», не разобрав, ринулись ей помогать. Началасьсвалка. Тузили и тех, кто призывал опомниться, и тех, кто случайно оказывался на пути. Кое-кто из зевак уже забыл, зачем полез в драку.

Внезапно, над толпой поплыл голос колокола: затопил площадь, накрыл дворы и затих, увязнув в лесной чаще.

– А ну прекратить! – раздался от Дома решений рык старосты. – Ишь размахались. Захотелось в реке искупаться? Прекратить, я сказал!

Большинство опомнились сами. Особо буйных оттащили.

На лбу и щеках Насти алели царапины, из губы сочилась кровь. Шнурок ведуньи то ли соскочил, то ли развязался, и волосы космами свешивались на лицо. Сознание Настя не потеряла, но, отпусти ее сторожа, едва ли устояла бы на ногах.

– Оли? – подозвал жену староста. – Проследи, чтобы Насти привела себя в порядок. Одежду поправь и прочее. А вы, – обратился он к «стражам», – коль взялись – стерегите дальше. Головой отвечаете!

Он поднял руку:

– Жители Грерока, как староста, я обещаю: если Насти виновна, мы поступим с ней по обычаю предков. Но прежде будет суд! Я иду за ведуньей. Кому есть, что сказать, пусть сделает это на Судной скале.

Глава 3

Истертая ногами и временем каменная плита притулилась под боком громады Грерока. У подножья священного исполина, покрытые деревянными щитами, располагались каменные седалища для старосты и старейшин. Скамья под выбитой в скале четырехконечной звездой отводилась ведунье, а площадка впереди – для желающих говорить.

Многое повидала Судная скала. Бывало, до утренней зари велись на ней споры, случались и драки. Но и тогда оставалось здесь место, куда никто не ступал по собственной воле.

Обозначенный плоскими камнями круг расположился у обрыва. Забитые мхом трещины, пучки чахлой травы и ни следа тех, кто поплатился за злой умысел или стал жертвой навета. Проступки разбирали в Доме решений – на скалу приходили судить. Случалось такое редко – на памяти Насти всего два раза. Но никогда прежде, юной ведунье не приходило в голову, что настанет день, когда в круге окажется она сама.

Пока Оли промывала юной ведунье царапины, Настя отчаянно мечтала сбежать. В дом ведуньи… нет! лучше в охраняемый истуканами круг. Укрыться за костровым камнем и ждать прихода Дарини.

Но мастеровой с ватажником сторожили строго, их хватка оставалась крепкой и по дороге вдоль берега, и во время пути через лес. Когда под ногами заскрипел рассыпанный по скале песок, Настей овладело безразличие. Она слышала Жаккода, понимала, о чем он говорит, но сказать об уходе ведуньи? Зачем?

Очнуться заставил ветер: обжог холодом ссадины и подтолкнул в спину – прочь от реки. Настя послушалась, но стражи преградили путь. Позади них роптали грерокцы. Ведунью найти не удавалось, и староста отказывался начинать без нее. Чем больше доводов приводил Жаккод, тем ближе к скамьям подступала толпа. Старейшинам – кто за старосту встал – огрызались, несогласных соседей спихивали на луг.

Площадка для выступлений скрылась под ногами недовольных. Ропот перешел в гвалт. Жаккод покосился на юную ведунью, поймал растерянные взгляды старейшин и поднял руку.

– Грерокцы! Всех нас сюда привела беда. Мы ценим мудрость ведуньи и с благодарностью следуем ее советам. Но испытывать сердце мудрейшей жестоко. Судьбу грерокца решают старейшины. Так пусть они решат и судьбу воспитанницы ведуньи. Мы начинаем, и да поможет нам дух Скалы.

Толпа отхлынула. Староста опустился на скамью. Рядом рассаживались старейшины. На площадке задержался один – коренастый, с заметным брюшком бородач. Его лысая макушка блестела на солнце, на старосту бородач глядел, не мигая – глаза в глаза. Под обрывом ворчала река. Вокруг перешептывались грерокцы. Жаккод не выдержал – нахмурился и отвел взгляд. Настя встрепенулась: «Вот сейчас, может быть...» Позади бородача возникла суета, послышались крики, ворчание.

Староста вскинул голову:

– Что там еще?

На скалу поднимались согнанные на луг грерокцы. Победители милостиво потеснились, давая им место. Бородач покачал головой и сел под скалой справа от старосты. Между ним и Жаккодом осталась пустая скамья – место ведуньи.

«Где же она?» – тревожилась Настя. Дарини запаздывала, а из слов старосты получалось, что даже успей ведунья до конца суда, она не сможет его остановить.

Или все-таки сможет?

***

Шаги на улице стихли. Отдалились и смолкли голоса. Последней улеглась пыль. В щель между досок виднелся кусок истоптанной сотнями ног земли.

«Все, дофыркалась!»

Как могла быстро, Людмила накинула поверх платья засаленную куртку, сунула ноги в разбитые, с обрезанными голенищами сапоги. Перед тем, как выйти за дверь, пришлось проковылять до кровати и забрать сучковатую палку-клюку: с недавних пор, у правой ноги появилась привычка отзываться болью на каждый шаг.

Из слов Тэни Людмила поняла всего три: «площадь», «ватага», «проклятие». Чтобы испугаться их оказалось достаточно – для Людмилы, но не для Насти.

Нельзя сказать, чтобы девочка не ведала страха. Боялась, конечно… Людмилы, советов ее. Все, понимаешь, назло делала. И на площадь отправилась из вредности, не иначе. И вляпалась. Теперь иди ее, выручай.

Ветер бросал в лицо пыль и песок. Людмила ругалась сквозь зубы. Усилий она прикладывала много, но заросли белис, взяв пример с горизонта, по-прежнему маячили далеко впереди. А там еще берег, гореновый бор.

Плохой из калеки спасатель.

***

Редкий сход слышал больше речей. Грерокцы перебивали друг друга. Раз едва не подрались – Жаккод остановил.

Поостыв, вспомнили о привезенных ватагою с Разбегайки чужаках, помянули о странной одежде, о чудном языке. Долго спорили о следах озерки: вроде были они, а вроде и нет. Конец перепалке положил дед Вас. Сомневаться, мол, оно каждому позволено, а только сам он те следы видел и со своего слова не свернет.

От старого кузнеца отступились. Но тут ватажники завели речь о Танце.

Гладко прошел он – спору нет. Но вот внезапная немочь ведуньи? За два дня до Танца все видели – здоровой ведунья была. И после, на гулянье, хворой не сказывалась. Уж не порчу ли кто навел, а после Танца снял? Воспитанница ведуньи, чай все помнят, ночью исчезла, словно боялась людям в глаза смотреть, а последние дни так и вовсе поселок стороной обходила.

Рассказчики из ватажников были плохие, но слушали их внимательно. Жертвы остались в лесах у озер – в поселок вернулись герои. Дед Вас затерялся в толпе, старейшины помалкивали. А староста? Он не помогал и не мешал ни Насте, ни грерокцам.

Наконец, догадки истощились.

– Ну, Насти? – Жаккод повернул-таки голову в сторону обрыва. – Тебе есть, что сказать?

– Я… – воспитанница ведуньи вздрогнула. – Я сделала все, как надо. Честное слово! Да и зачем мне ватаге мешать? Чтобы весной сидеть на воде и луссаре?

Над скалой заметались смешки.

– Голодающая ведунья, – скрипучий женский голос подошел бы орлянке. – Эй, люди! Слыхал кто о такой диковине?

– Во-во! И я про то кумекаю, – поддакнул, стоящий напротив Жаккода, плешивый старик. – Да и с чего ей бояться проклятья-то? Нечего ей бояться.

Настя от отчаяния осмелела:

– Так отмечена я духами или нет?

– Отмечена, милочка, отмечена, – плешивый хихикнул. – Вот только духами ли?

– Между прочим, она над обычаями нашенскими насмехается, – донеслось с краю площадки.

После краткой сумятицы вперед вытолкнули Товена.

– Ишь какой прыткий! – буркнул староста и громче спросил: – Насмехается, говоришь?

– Ага, – голос Товена звенел от волнения. – Это в день первого Большого круга случилось. Тэни с уважением к ней, как к ведунье, тогда подошла. Мол, да услышат тебя духи и прочее. А Насти рассмеялась, корить ее начала. Тэни потом с ней встречаться боялась. Вот и теперь где-то прячется.

– Врешь ты все! – воскликнула Настя. – Не было такого!

– А вот тут, милочка, ты лукавишь, – пропел бархатный голосок. На площадку выкатилась одна из толстушек-болтушек. Живот, будто студень под платьем вздрагивает, безрукавку не застегнуть – мала.

Насте захотелось вцепиться сплетнице в раскормленную морду.

Нет, не получится – сторожа из круга выйти не дадут.

Толстуха обхватила руками живот:

– Видели мы тебя у Бабьего спуска-то. И подружку твою видели. Чего Маркуша молчит, того не ведаю, а за себя скажу. Смутила ты девоньку. И смехом-насмешкой, и словами укоризненными. Страсть как смутила. Перед духами в том поклясться могу.

– А я поклясться могу, что у Насти нож заговоренный имеется, – поспешил вставить Товен. – Видом странный и ржа его не берет.

– Ножа милый не видела – врать не стану. А сестренку твою пожалела. Стоит красавица ненаглядная, личико бледное…

– Ты слова Насти припомни, – прервал сплетницу Жаккод. – Ишь распричиталась!

Толстуха насупилась, еще больше выпятила живот:

– А ты меня, староста дорогой, не сбивай. Волнительно мне на Скале говорить. Страсть как волнительно. А дочурку твою Насти до того смутила – девонька корзину со бельем стираным у спуска забыла. Мы с Маркушей поднимаемся, а она стоит – корзина Тэнина. Хотели вам занести, да скумекали: спохватится девонька, обратно кинется…

– Да ты не о белье – о Насти сказывай.

Толстуха удивилась:

– А я о ком? Как сыночек твой…

– Я о Насти спрашиваю! Говори или уходи.

Толстуха попятилась за спины ватажников:

– Да я уж сказала все.

Товену затеряться в толпе не удалось. Бледный и всклокоченный, он переминался с ноги на ногу.

«Так тебе и надо! – подумала Настя. – Борец за правду. Про орлянку, так смолчал! А про нож…» Рука коснулась пояса. Пусто! И ножен нет. Не сорваны – сняты. Только когда? И кем?

Размышления прервал голос старосты – Жаккод созывал старейшин. Совещались долго. Спорили, ругались вполголоса. Грерокцы, презрев обычай, тянули шеи, стараясь уловить, кто о чем говорит. До Насти долетало только глухое ворчание реки.

Дружный кивок головами, и, разом умолкнув, старейшины поспешили к скамьям. Староста вышел вперед.

– Я, Жаккод, староста поселка Грерок – да будет почитаем наш дух-покровитель – от имени совета старейшин объявляю: мы думали и решили.

Жаккод поднял руку, подождал пока смолкнут разговоры.

– Озерное проклятие настигло ватагу по вине Насти, – продолжил староста. – Обычай предков велит отдать ее Ревухе. Но! – Жаккод повысил голос: – Насти отрицает свою вину, и по тому же обычаю, мы разрешаем воспитаннице ведуньи положиться на милость Повелителей – самой прыгнуть с Судной скалы. Отказ от прыжка равносилен признанию вины. Решение должно быть исполнено незамедлительно.

По скале прокатилась волна, бормоча, выплеснула особо нетерпеливых на площадку перед скамьями и втянула обратно – дальше, чем прежде стояли.

Жаккод обратился к сторожам:

– Вы начали, вам и на край вести.

Косясь на старосту, мастеровой с ватажником подхватили Настю под руки и поставили на край обрыва. Ворчание реки сделалось громче. Лицо осыпала водяная пыль. На пенящиеся водовороты смотреть было жутко, и Настя невольно отступила назад.

– Нельзя! – ватажник подтолкнул юную ведунью на прежнее место.

Настя оглянулась. Десятки лиц, сотни глаз. Ненависть и горе растворились среди любопытства. Вот и Товен: щеки бледны, в глазах растерянность. «Вспомнил-таки, чем на Судной скале разговоры кончаются», – подумала Настя и тут же выбросила сына старосты из головы – на скале появилась новая фигура: рука сжимает сучковатую палку, одежда с чужого плеча, волосы растрепаны, да и не расчесывали их давно.

«Людэ? Здесь? Узнала-таки! Хотя, как не узнать, если дорога на луг идет мимо лачуги».

Людмила говорила с Жаккодом, что-то втолковывала, сбивалась, с досады мотала головой и начинала вновь. Староста терпеливо отвечал. Река заглушала слова, но Настя видела, как чаще и чаще сбивается Людмила, как резче и короче становятся ответы Жаккода. Наконец староста махнул рукой и встал. Людмила покачнулась. Видно, нога подвела или голова закружилась.

«И здесь бесполезна. Совсем бесполезна!» – с ожесточением подумала о соплеменнице Настя.

– Совет сказал «незамедлительно»! – подойдя к сторожам, повторил Жаккод и вдруг, обращаясь к воспитаннице ведуньи, тихо добавил: – А ты, чем стоять, лучше бы сапоги сняла.

– Не дождетесь! – буркнула Настя. Вспомнилась недавняя пропажа. Сперва нож отобрали, а теперь… на сапожки позарились?

– Не дури! – неожиданно мягко сказал Жаккод. – Глупцам духи не помощники, а от сапог в воде избавиться тяжело. Прилипают они и ко дну тянут. Снимай, говорю!

Настя опешила, не столько от слов, сколько от доброго тона. «Это он обо мне печется или к встрече с ведуньей готовится?» – явилась крамольная мысль. Сторожа, повинуясь старосте, отступили. Придерживаясь о скалу, Настя стянула сапожки.

– Ты, – староста указал на мастерового, – будешь считать. Коли дойдешь до пятидесяти, а Насти не воспользуется своим правом – ты ей поможешь. Начинай!

Парень обернулся на собравшихся грерокцев, словно надеялся, что найдется желающий его заменить. Толпа оставалась недвижной.

– Ну?! – рявкнул Жаккод.

– Один, два…

Страж едва шевелил губами, но Насте чудилось, будто слова сотрясают Скалу.

В поселке не помнили случая, когда бы отданный реке человек вернулся, и все же. Плавать юная ведунья умеет, сегодня купалась и не замерзла совсем.

Мастеровой отсчитывал четвертый десяток. Пусть. Ей хватит.

Настя шагнула за круг. Ватажник дернулся, но не успел – юная ведунья рванулась вперед и прыгнула в пустоту.

***

Толпа потекла вниз, на луг. Старейшины и ватажники уходить не спешили. Держась особняком, разговаривали каждые о своем. Остались и Тэни с Людмилой. Сторонясь друг друга, они не спускали затуманенных слезами глаз с сапожек. Рядом с Товеном появилась Оли, обняла за плечи и увела в поселок. Людмилу утешать было некому. Да и зачем?

Виновата. Кругом виновата. Недосмотрела, понимаешь, и помочь не смогла. Объясниться толком на дикарском языке – и то не сумела. А теперь поздно – для Насти поздно. А для себя?

Обманчиво тихий шелест, сколько он тогда длился? Людмиле казалось, будто она до сих пор слышит, как сжимаются в гармошку сектора, как смертоносными поршнями проносятся по секциям гермощиты. Последняя остановка перед возвращением домой – она и правда оказалась последней…

Невидимая паутина держала руки и ноги. Рвалась она неохотно, но, наконец, отпустила. Людмила открыла глаза. Обзорные экраны залила чернота, подсветка пульта погасла, из прорехи в потолке свешивались кабели. Людмила окликнула оператора – молчание; хотела встать, посмотреть – боль иглами пронзила спину, ручейками лавы расползлась по телу. Пришлось замереть и ждать: десять ударов сердца, сто, двести. Боль отступила, и Людмила развернула кресло.

Помощник сидел к ней боком, наклонив голову: застывший взгляд, на лице – удивление, из груди торчит обломок потолочной панели, другой ее конец выглядывает из спинки ложемента с обратной стороны. Людмила тронула комм-клипсу: экстренный вызов всем, всем, всем. Ухо резанул пульсирующий звук – комм оператора взывал к хозяину. Похожие вызовы звучали сейчас во всех секторах "Козерога".

Ответ не пришел.

Людмила вернула кресло к пульту. Дублирующая консоль поупрямилась, но ожила. Результаты диагностики подтвердили догадку: не авария – катастрофа.

Но почему?

Комм взорвался хрипом и зашептал. Признать голос удалось не сразу – говорил Андер Пентон. Глава экспедиции, для экипажа он был важным, но неудобным пассажиром. Для Людмилы, в первую очередь, хорошим знакомым. Муж лучшей подруги, как-никак.

С Натальей она дружила со школы. Андер появился лет пять назад. Наталья врач, он биолог. Людмила завидовала им белой завистью. Не судьбе – оптимизму, с каким Пентоны защищались от зачастивших невзгод.

Компьютер сообщил координаты собеседника – лабораторный отсек в дисковой части корабля. То, что недавно этот же отсек был объявлен уничтоженным, машину не смущало.