Первый глоток

Елена Евдокимова

Первый глоток

Часть 1

Глава 1

Каков попутчик, такова и дорога.

Верность старой, как мир, поговорки Товен сегодня прочувствовал до зубовного скрежета: сестрицу-копушу дождись, с ее подружкой-зазнайкой договорись, плетеные короба – благо, что пустые – на себе за обеих тащи, да еще моли духов, чтоб никто из поселка не встретился.

Обошлось. Хотя спору нет: будущему охотнику заниматься сбором трав не пристало. Товен тоже не хотел. Но пошел. И не прогадал, между прочим! Пусть рубашку испятнал пот, пусть сапоги и штаны порыжели от пыли, зато вот она добыча: синекрылая орлянка – висит притороченная к поясу, как у заправского ватажника.

Теперь бы домой успеть до заката.

Вокруг, тревожимый ветром, шумел гореновый бор. Пахло ягодами и хвоей. Подъем по косогору казался бесконечным: о корень обопрись, крутобокий валун обойди и смотри чтоб по мху не скользнула нога: вниз по круче катиться долго, да и самострел можно сломать.

Гребень холма открылся внезапно. В лицо прянул ветер. От солнечных зайчиков зарябило в глазах. Товен провел пятерней по волосам – к пальцам прилипло несколько иголок. Длинный, смолистые, они не желали отставать от пальцев, даже когда Товен потер руки о мох. От косогора неслись охи с проклятиями. Охи, несомненно, принадлежали сестрице. Проклятия – ее подружке-зазнайке. Товен хмыкнул и, покончив с иголками, уселся на бревно: ждать.

Первой наверху оказалась зазнайка. Ростом не вышла, зато на ногу легка. Черные волосы собраны в хвост высоко на затылке. И хоть бы одна иголка пристала к вышитой рубахе и широким, заправленным в остроносые сапожки штанам!

– Взял бы у сестры короб, –подходя, заявила зазнайка. – Боишься, плечи оттянет?

– Помощь коварна. Так старики говорят.

Скинув с плеч громоздкую, полную пучков травы ношу, зазнайка тоже устроилась на бревне:

– Когда помогали тебе, ты думал иначе.

Товен вскочил:

–Что-о?

Глядя на приятеля снизу вверх, зазнайка накручивала на палец прямой черный локон и ухмылялась. «Ничего ты мне не сделаешь» – читалось в зеленых глазах. «Не сделаю, – нехотя признал Товен. – Пока не сделаю, вертихвостка ты плеснеглазая».

Он заставил себя разжать кулаки:

– Два дня до Танца. Понимаешь, Насти? Всего два дня! И обмен – не помощь. Мы договорились. Вы мне гнездовье орлянок покажете, а я вам пряницу соберу.

– И много ты, братец, собрал? – дородная, в длинном свободном платье, сестра походила на хорошо натопленную печь: лицо пылает, коса растрепана, лента невесты того и гляди соскользнет с волос.

– Я, между прочим, охотник. И на четвереньках мне ползать …

– Да что ты говоришь! Как последнюю орлянку к поясу прицепил, так сразу охотник? – поднявшись с бревна, Насти помогла подруге снять короб. – Слышишь, Тэни? Зимние обряды твоему братцу без надобности.

Товен вскинул голову:

– Я этого не говорил!

– Ну, еще бы! Подбирай самострел и пошли. Охотник он… И короб у сестры забери.

– Да чего уж там, – быстрыми, умелыми движениями Тэни переплетала косу. – Я сама, как-нибудь…

Одним рывком, Насти переставила короб подруги под ноги Товену:

– Если опоздаем, Большой круг пройдет без нас. Жаккод еще в прошлый раз грозился.

– Отец это просто так сказал, для острастки.

– А если взаправду? Вот возьмет и запретит?

Товен уже взялся за влажные, потом пропахшие лямки, но тут не выдержал:

– Кому запретит? Тебе?!

Вместо ответа, Насти тряхнула головой. Товен едва успел отшатнуться – волосы строптивой спутницы мелькнули у самого носа. Товена обдало ароматом пряницы. «Воистину вертихвостка, – подумал он, наблюдая, как Насти подхватывает свою скромных размеров плетенку. – А сестрица моя хоть и старшая, но дуреха. Зачем, спрашивается, мамашин короб взяла? Руки загребущие? Так всех трав не утащишь. А вот спину сотрешь». Он поморщился.

– Хватит гримасничать, охотник, – Насти уже выбралась на тропу. – Готов? Тогда пошли.

Хотелось огрызнуться, но тени вытягивались в стрелы, между валунов обживалась мгла. «До заката не успеем», – уверился Товен и, подобрав с бревна самострел, зашагал по тропе. Сестра и Насти поспевали следом.

***

Жаккод стоял на крыльце. Ростом и осанкой он превосходил многих, но после сорока лет до бороды и усов добралась седина, а ото лба к макушке, рассекая темную шевелюру, пролегли две залысины. Прежде, глядя на стариковские посиделки, Жаккод посмеивался. Ныне, поднабрав и ума, и лет, любил послушать и поговорить или, вот как сейчас, молча проводить солнце.

Вечер выдался теплым. По округе разносилось блеяние загоняемых в хлева бородачек. Во дворе соседнего дома стучал топор.

Звонкие голоса Жаккод услышал раньше, чем припозднившаяся компания вывернула из-за поворота. Слов разобрать не удавалось, а стоило путникам завидеть на крыльце знакомую фигуру, разговор смолк.

Подходили, хмуро переглядываясь. Насти морщила нос, Тэни поправляла лямки короба, Товен одергивал свою рубаху – он шагал налегке. У калитки компания приостановилась, но Жаккод об угрозах вспоминать не стал, лишь указал на перья заката. Сдерживая улыбку, Насти поспешила отвести взгляд – что бы там Товен не думал, Жаккода она побаивалась.

Староста поселка, как-никак!

– Если так дальше пойдет – станешь добрым охотником, – заметив добычу сына, сказал Жаккод.

У Товена покраснели уши. Насти хмыкнула и тут же скривила рот: лямка короба натерла плечо, а заодно напомнила о травах. Собранное предстояло сегодня же перебрать и развесить сушиться в кладовой.

– Тэни, ну-ка подожди! Давай, пряницы добавлю.

– Да что ты! Нам хватит…

Дверь дома распахнулась и на крыльцо выплыла хозяйка, в просторном вишневом платье, круглолица, румяна. Темные блестящие волосы прикрыты цветастым платком.

– Вернулись-таки, неугомонные! Ждешь их, демонов, волнуешься, а они… Нас-ти! Ты что это удумала? Ну-ка кончай!

– Да не надо нам столько, тетушка Оли, – откликнулась Насти, отправляя в короб подруги охапку пучков. – Чес-слово, не надо!

– Сказано, кончай! И давайте-ка в дом, живо! Ужин стынет, а они на улице торчат.

Товен и Тэни поспешили во двор.

– Нас-ти! Тебя это тоже касается.

– Да поздно уже, тетушка Оли.

– А ведунье я что скажу? Воспитанница ее весь день моих деток по лесу водила, пряницей, вон, поделилась, а домой голодной ушла? Товен, ну-ка постой!

Будущий «добрый охотник» попробовал увернуться. Оли хватила сына за ухо:

– Ах ты, демон залесский! Нет, отец, ты посмотри, что сын наш удумал! Птицу вонючую в дом волочет. В сарай ее, живо. И руки помой. Нас-ти?

– Давай-давай, заходи. Ишь, заупрямилась, – поддержал жену староста.

Воспитанница ведуньи подчинилась. На столе добытчиков ждала горка печеных клубней и ягодный пирог. Домой Насти отправилась не раньше, чем поела и того, и другого. Тэни вызвалась ее проводить.

Шли через лес по широкой, выстланной иглами горен тропе. Смеркалось. Из чащи доносились уханье и треск. Над головой, невидимые за ветвями подлеска, пересвистывались ивьюнки. Насладиться голосами юрких птах Насти мешала Тэнина болтовня. Сплетни от кумушек-болтушек сменялись новостями из Дома решений, особо длинного рассказа удостоился Дирен.

Сын старейшины на Тэни глаз положил весной, а с лета ходил в женихах. Парень был толковый, учился на плотника. Другой, бывало, с утра за дело возьмется, к вечеру кончит, а после поправить придет, если позовут. Дирен спешки не признавал: думал, примеривался и уж потом делал. «Тихоход», – возмущалась Насти. «Основательный», – поправляла подруга. Говорить о женихе она могла днями. Принялась и сегодня. Насти слушала вполуха, но вдруг насторожилась. В привычно бесхитростную речь Тэни вкралась другая – осторожная и витиеватая. Следом подоспел рассказ – о том, как родители Оли-невесты преподнесли в подарок будущему зятю переданный из Лесного поселка оберег.

После такой подсказки понять намек смог бы и пухлощекий карапуз. Но слишком явно проступали в речи подруги интонации тетушки Оли, да еще саднили ободранные на косогоре ладони – Насти захотелось подурачиться.

«А какой оберег?.. Круглый? А почему без звезды?.. Ах, посередке вырезана. О четырех лучах, как положено… А помогал когда?.. А последний раз?.. Ну, просто чудеса! А до того?..»

Тэни поправляла косынку, украдкой облизывала губы – любопытство подруги казалось ненасытным. В небе разгорались звезды. К звукам леса добавился гул быстро текущей воды. Деревья расступились, открыв просторный, с трех сторон охваченный бором луг. С четвертой стороны луг окаймляла речка Ревуха. Острым когтем над ней нависала громада скалы Грерок. Это она даровала свое имя поселку, за что величалась грерокцами кратко и уважительно: Скала.

– Погоди, – Тэни схватила подругу за рукав. – Зря ты так. Ну, захотела схитрить, так не со зла ведь. Духи свидетели, не со зла!

– Примету вздумали обойти?

– Насти, пожалуйста! Нужен оберег Дирену. Страсть, как нужен!

– Тогда вспомни, что Товен сказал: обмен – не помощь. До Танца два дня. И до той поры меня ведунья от себя не отпустит. Я даже к Людэ зайти не смогу. Сегодня хотела, да с вами весь день пробродила. Присмотришь за ней?

Подруга вздохнула.

Больная и нелюдимая, Людэ жила в лачуге на окраине поселка. Грерокцы ее сторонились, но терпели – Людэ была отмечена духами. Также, как ведунья. И Насти.

Тэни подтянула узел на косынке:

– Я загляну.

Из чащи донесся крик орлянки – будто кто железом по железу провел. Тэни вздрогнула и придвинулась ближе к подруге.

– Красиво здесь, правда? – Насти понадеялась, что вечерний сумрак скроет улыбку.

– По-моему, так жутковато.

Воспитанница ведуньи хмыкнула – знала, какие слухи ходят о луге, как знала и ту, кто эти слухи пускал.

– Может тебя проводить?

– Я тебя, а ты меня? – на лице Тэни появилась вымученная улыбка. – Дойду как-нибудь. А ты про оберег не забудь.

Когда фигура подруги затерялась в вечернем сумраке, Насти сорвала с ветки стрельчатника длинный, с белыми прожилками лист и, не выдержав, рассмеялась. Представлять, как трусиха Тэни пробирается через темные дебри было забавно. Особенно когда знаешь: предназначенный Дирену оберег лежит у ведуньи с весны.

***

Рубленая скамейка под старой, в три обхвата гореной. Крепкий приземистый дом, ровные ряды грядок на огороде. К шуму реки примешивается веселый звон родника. А вот время словно застыло: расползлось лишайником по фундаменту дома, забилось мхом в щели и трещины деревянного столба. С давних пор он высится на поляне. Духи-повелители Воды, Земли, Воздуха и Огня – четыре лика, один над другим – озирают с четырех граней подвластный им мир. Озирают и охраняют. А коли не справятся, на помощь придут Всевидящие звезды. Их знак – четырехконечная, с длинными лучами звезда – венчает конек на крыше дома.

Насти взбежала на невысокое, в три ступени крыльцо. Вместо навеса, над дверью красовались огромные витые рога. В поселке поговаривали, будто они принадлежали демонам, которые то ли обитали, то ли до сих пор обитают в холмах за лесом. Ведунья с воспитанницей предпочитали отмалчиваться.

Повиснув на ручке, Насти потянула на себя массивную дверь.

– Тетя Дари?

Ведунья бросила перебирать травы. В меру высокая, русоволосая, в ловкости она еще недавно могла поспорить с молодыми, но время окружило глаза сеткой морщин, а стройность с годами обернулась худобой.

– Это называется: вернусь засветло?

– Я о Людэ договаривалась. Попросила Тэни, а она болтушка. – Короб со стуком опустился на скамью. Насти пристроилась рядом: – Староста не ругал. Чес-слово! Мы почти успели.

– Почти! – Дарини вернулась к прерванному занятию. Посредине стола на глиняной подставке горело две свечи. По меркам поселка – сущее расточительство. – Никак к Поющим скалам ходила?

– Да ничего со мной не случится, тетя Дари.

– Там обрывов много, и камнепады случаются.

– Зато орлянки водятся.

– А тебе-то они зачем?

– Товен протянул с ловлей орлянок. Пришлось проводить.

– И только?

– Тетя Дари!

Ведунья подняла отложенную ветку, быстро – глаз не успевал следить – пробежала пальцами по стеблю. В миску с дробным стуком посыпались мясистые подушечки-листья. За первой веткой последовала вторая. Все глуше становился стук, все выше росла темно-зеленая горка. Посмотреть – проще некуда, пока не попробуешь сам.

Бег пальцев прервался внезапно. Ветка полетела на стол, ведунья провела рукой по лицу:

– Голова болит.

Насти вскочила:

– От дурман-травы, верно? Говорила же, мне на то болото ходить надо.

– Там трясина.

– И что с того? Я помню дорогу, я…

– Нас-ти! Ведунью Грерока зовут Дарини. И кто, что и где собирает решать ей. То есть мне. Поняла?

Вместо ответа Насти потянулась к полке. Запах свежеиспеченного хлеба не обманул. Под полотенцем лежали лепешки. Воспитанница ведуньи вытащила самую толстую.

Вообще-то наставница ошиблась. В поселке у ведуньи имени не было. Зато имя первой отмеченной духами легенды сохранили – Анни. Со времен Великого мора это имя больше не давали никому. Традиция соблюдалась во всех поселках, что приютились на правом берегу своенравной реки. На левом берегу Ревухи поселений не сохранилось – страшная болезнь, прозванная озеркой, забрала там всех. Правому берегу повезло. Духи позволили Анни пережить болезнь и подсказали суть приходящей с озер беды: не болезнь – кара! Человек возомнил себя равным духам-повелителям, и те, в наказание, отняли у жителей Лерады умение помогать не вредя. Доказательства? Их видели все. А многие на себе испытали.

Знание, обретенное в дни Великого мора: дай больному озеркой воды – и человек умрет; но, если дотянется до питья сам – выздоровеет, коли духи того пожелают.

Страшный урок усвоили после тысяч смертей, но и спустя два с половиной столетия не умели предвидеть, кому духи оставят жизнь, а кто отправиться к предкам. Выдавался ли год спокойным, прокатывалась ли по поселкам беда – уважение к избранным Повелителями росло. У переживших озерку появилось прозвище – отмеченные духами. Вскоре оно превратилось в звание. Правда, получить его по собственной воле не пытался никто.

– Ложилась бы спать, тетя Дари, – уплетая лепешку, сказала Насти. – Травы до утра подождут.

– А почему не до завтрашнего вечера? И хватит кусочничать? Ты ела?

– Тетушка Оли пирогов напекла. Ну, я и…

– Тащи короб сюда и начинай перебирать. Я, как закончу, присоединюсь.

Воспитанница с сожалением отложила лепешку, подумала: «Хорошо еще, что от части пряницы избавиться удалось».

***

Пламя костра скинуло черный шлейф. Товен поворошил угли палкой, осторожно перевернул орлянку.

Похвала отца подняла настроение, но обиду не потушила.

Предложить ему – сыну старосты! – пройтись по поселку с коробом за плечами. И как у вертихвостки язык повернулся! Спасибо сестрице – выручила, хоть и не поняла. А Насти все поняла, да расчет свой имела. А кто она такая, если подумать? Отмеченная духами? После сегодняшней проделки об этом могут и позабыть. Если, конечно, прознают.

Тушка птицы съежилась и почернела. К утру от нее останется горстка пепла: или духу Ветра подарок, или Земле гостинец, если дождь пройдет.

Подкормив огонь, Товен достал из-за пазухи длинное, выдранное из хвоста птицы перо. Орлянка что? Сжечь ее под подобающие приговоры, а пепел духам оставить. Иное дело – перо. Цвет его повторяет краски вечернего неба, а белые крапины подобны россыпи Всевидящих звезд. И перьев таких у Товена десять. Теперь десять! Для посвящения в охотники – в самый раз.

Товен представил, как встанет у песчаного круга, как передаст старосте добытые перья. Их тоже ожидает огонь. Но случится это не здесь, на черном дворе – перья сгорят на у Скалы на огромном камне между изваяниями духов-повелителей. Все охотники и мастера Грерока соберутся смотреть на священный костер. А вот матери с сестрицей и плеснеглазой вертихвостке придется сидеть дома. Из обитательниц Грерока одной ведунье позволено нарушить запрет – на время пока горят перья. Но до той поры должна кончиться осень и начаться зима. А еще должна уйти и вернуться с озер охотничья ватага.

***

В воде голубело небо. С берега в созданное природой зеркало смотрелись кусты. Среди мелкой поросли и ползунов выделялся стрельчатник – выше человеческого роста, с длинными, похожими на наконечники стрел листьями на гибких ветвях. Норовистую реку от заводи отсекала скала.

Насти с разбегу прыгнула в воду. Другой берег манил зарослями багрянца. Увешанные красноватыми колосками тростинки, изгибаясь, касались воды и словно дразнили: доплыви, собери.

Заводь Насти одолела быстро, багрянец перебирала дольше – пока холод в воду не загнал. Плыть обратно, держа тростинку в зубах, оказалось неудобно. Но расстаться с добычей?

Да ни за что!

Возвращаясь домой, воспитанница ведуньи заглянула на стрельбище. Устроенное между холмов на поляне, оно оставалось недоступно ни сильному ветру, ни случайному взгляду. Насти бывала здесь часто. Сегодня, оглядев щиты-мишени, она презрительно скривила рот: ближе к краю – частокол из тренировочных стрел, в центре одна стрела, иногда две.

По другую сторону поляны, понурив головы, стояли мальчишки: семь, восемь, десять лет. Ни Товена, ни его сверстников. Поздно!

Один день до Танца.

Товену очень повезло, что успел. И что Насти на стрельбище не только ради любопытства заглядывала.

– Олухи! Демон вас побери. Все олухи! – опираясь на палку, рокотал грузный бородач. – Летон, я уж решил тебе самострел в руки дать. А ты? Лентяи. Все лентяи! Пока с луком не совладаете...

– С ним тяжелее. Брат говорит, тяжелее, – срывающимся голосом возразил худой лупоглазый мальчишка.

Прихрамывая, бородач подковылял к спорщику:

– Вот я и говорю, что лентяи!

Насти попятилась. Просить хромого мастера потренироваться с самострелом, сейчас было явно не время.

По пути к дому метелка багрянца была ощипана, тростинка изгрызена и отброшена прочь. Лес дразнил ароматами спелых ягод – Насти терпела. Когда впереди показался огород, к запахам осени добавился новый, горький, резкий, из тысяч других узнаваемый – запах гари.

Рванув напрямик через грядки, Насти одним прыжком одолела ступени и ворвалась в дом. Худшие опасения не подтвердились, но от дыма защипало глаза. Вытащив из печи горшок с теперь уже бывшей кашей, воспитанница ведуньи выскочила на крыльцо:

– Тетя Дари, ты где?

«Где? Где?» – покачиваясь, отозвалась дверь кладовой. Рядом, на траве, стояли три короба. Насти приподняла крышки: мох, горюч-трава, дымник. «А волочь их на луг, небось, мне придется?»

– Тетя Дари!

– Здесь я, здесь, не кричи, – ведунья выбралась из кладовой, шаркая, поплелась к отгороженному плетнем умывальнику.

Насти подбежала к наставнице.

– Опять голова?

– Сильнее вчерашнего. O духи! Да за что мне это?

– Погоди, – воспитанница потянула ведунью к крыльцу. – Сядь. Давай полечу. Другим помогает и тебе поможет.

Насти опустилась на корточки и сжала ладони ведуньи в своих.

Дарини раны заговаривала. Насти, из лени, как-то попробовала им приказать – а те заросли. Из прочих недугов сговорчивыми оказались лихорадка и боль. Дарини твердила, что умение исцелять других – дар Повелителей за пройденное испытание. Превозмог человек озерное проклятие, пережил страшную болезнь – получил покровительство духов, а заодно награду. «Даром» ее, правда, из уважения к Повелителям называли. Даром духи не давали ничего.

И сейчас, стоило на лицо Дарини вернуться покою, у Насти закружилась голова. Нашарив рукой ступеньку, воспитанница ведуньи села. Земля и небо становиться на положенные им места не желали.

– Насти?

Лицо и фигура ведуньи расплывались и расслаивались. Стоило присмотреться, выбранная картинка поднималась навстречу, зато хоровод прочих сливался в пестрое колесо. Прежде такого не случалось. Хотя и желать столь настойчиво Насти не приходилось.

«Сколько она на том болоте отходила, хотелось бы знать?»

Воспитанница ведуньи помотала головой, закрыла глаза – «колесо» продолжало бег.

А если не вглядываться?

Насти попыталась смотреть сквозь картинку. Из пестрых полос выпали спицы-образы, покружились, покачались и, наконец, слились. Насти увидела дом, лес, реку и не на шутку взволнованную ведунью.

– Все хорошо, тетя Дари. Чес-слово, все хорошо!

Дарини покачала головой.

Танцы и заклинания ее воспитанница запоминала легко, в травах разбиралась не хуже ведуньи. Но никогда прежде Дарини не приходилось встречать отмеченную духами, умевшую столь быстро заговаривать боль или останавливать кровь.

Поистине, непостижимы помыслы Повелителей. Невероятно щедро одарили они ту, кто недавно их самих путал со сказочными русалками и приведениями. Да почему путал – путает. И будет путать, пока с такими, как Людэ, дружбу водить не прекратит.

– Ох, Насти! Не доверяешь ты мне. В лес рвешься, будто из дома кто гонит. На стрельбище вот бегать повадилась. Зачем? Забыла, что младшей ведуньей сделалась? Что в осенних обрядах помогать мне должна? А я-то тебя учила. Я-то на тебя наделялась…

Дарини причитала и причитала, но Насти думала о другом. Дурман-трава – растение коварное. Нагнанную им головную боль снять тяжело, но возможно. Другое дело слабость – она должна пройти сама, дня через три, через четыре. Время Танца наступало завтра, а приготовления следовало начинать сегодня, прямо сейчас.

Главный обряд года исполнялся у подножья Скалы на лугу. Каменные изваяния, олицетворяющие повелителей Лерады: духов Земли, Воды, Воздуха и Огня, охраняли засыпанный песком круг. Ступать на него имели право лишь отмеченные духами. Ведуний из отмеченных и назначали – в Лесном храме, повелением жриц. Накануне обряда, будущей исполнительнице Танца полагалось очиститься телесно и, предпочтя еде воду, заняться приготовлениями. Одни – например, сбор хвороста для костра – выставлялись ведуньями напоказ. Другие, вроде умножающего силу снадобья, готовились тайно.

Но никакому отвару не повернуть вспять годы или сделать старого молодым. Подменить стареющую ведунью могла другая отмеченная. Если замены не находилось, ведунье грозил суд жриц. Дарини рисковать не хотела – полтора года назад она представила служительницам Храма свою воспитанницу.

В Лесной поселок отправились вдвоем по весне. Сборы, переходы, ночевка в лесу – Насти наслаждалась приключением. До цели путешествия добрались в сумерках, в гостевом доме расположились на ночлег. Ведунья спала, Насти маялась, досадуя на застрявшее за горизонтом солнце. Осматривать Лесной поселок отправились вместе, с утра.

Вместо одной площади – три, вместо двух улиц – множество больших и малых. А чтоб весь поселок взглядом окинуть – мечтать не стоит. Слишком велик! Имелся у Лесного поселка и свой луг. Священный! Каждый идол – как два грерокских, а песчаный круг больше привычного раз в пять. Танцевали здесь жрицы, но особого звания луг удостоился не из-за них. По соседству, в огромной пещере таилось чудо: знаменитый Лесной храм или, как здесь его называли, Храм памяти.

Войдешь, взглянешь, и дух захватит. Над головой – пробитые в скале окна в виде четырехконечных звезд. Под ногами тоже звезды – из цветных камней выложены. Но если решил постичь тайну Храма, приходи перед рассветом и оставайся до сумерек.

От восхода к закату плывет по небу рыжее солнце, перебираясь от одной «звезды» к другой, заглядывают в храм его лучи, разбегаются по мозаике пола, разгоняя сумрак, касаются стен. Попадется ниша – проем заискрится серебряной вязью, озарится свод – на свет явится фреска, яркая даже спустя сотни лет.

Ладные, будто игрушечные, дома над рекой. Чудные, похожие на лодки, повозки. Вот на холме пасется кольцерогий олень: гибкая шея, тонкие сильные ноги, остроносая морда ткнулась в траву. В небе над ним парит птица. Чернокрылая, грозная она вот-вот ринется к земле за добычей. Дождаться бы!

Но жизнь видения коротка. Солнце продолжает путь, и, напоминая о всесильности времени, картина погружается в тень. Лучи нащупывают новую фреску. Что на ней будет? Служительница храма, если захочет, может подсказать, но, если забудет, ответит просто: «Живущие среди звезд». Внешне похожие на людей, веселые и серьезные, юные и постарше – их можно найти на любой фреске. И пусть в речных поселках ждут прощения от Повелителей, у отмеченных духами есть другая, тайная легенда – о звездожителях.

Пять веков назад эти существа посетили Лераду, делами и советами помогали людям, избавляли от болезней и бед. Минул век, пошел другой, прошлое забылось, и лерадцы перестали уважать своих покровителей. Живущие среди звезд разгневались и ушли. Следить за Лерадой остались их помощники –духи-повелители. Когда люди искупят вину, помощники известят Живущих среди звезд и те вернутся, а с ними вернется прежняя жизнь.