Первый глоток

– Капсулы целы? – спросил Андер. Людмила слышала его дыхание, свистящее, как у астматика.

– Капсулы? O, прости! – Она послала запрос. Ответ пришел быстро. – Настя в порядке. Пробуждение через семнадцать минут. Аварийное. Значит, с момента катастрофы прошло…

– Неважно. Сколько человек отозвалось? Только честно.

– Ты… первый.

– Единственный, – поправил ее Андер. – Контрольный пакет на Землю ушел?

Людмилу, как водой окатило: отчет о прохождении маршрута!

– Мы не завершили маневра, когда система дала сбой, – нехотя признала Людмила.

– Плохо… Как Настя проснется, собирайтесь и уходите. Чем дальше, тем лучше.

– Ты не вправе отдавать мне приказы.

– Это просьба.

Людмила усмехнулась и тут же поморщилась – спина напомнила о себе тянущей болью. Закон, да что там закон, обычай! запрещал пассажирам вмешиваться в дела экипажа. Хотя, где теперь пассажиры и где экипаж?

– Похоже, это я вас подвел, – помолчав, сказал Андер. – Глава Рода дал разрешение, и я решил, что меня отпустили. Знал, что ценят. А они рассудили: если не им, то никому.

– Бред!

– Это когда у одного, то бред. Когда у двоих, то предчувствие. Наташа отмалчивалась, но меня не обманешь, – в голосе Андера послышалась горечь. – Жаль, проститься с ней не успел.

Схема корабля выводиться на экран отказывалась, но Людмила помнила ее наизусть. Изучая отчет системы, она искала свободный выход из лаборатории и дисковой зоны. Вариантов не находилось.

– Вы… вместе?

– Скоро будем. – Андер закашлялся, продолжил сипя: – Насте о этом разговоре ни слова. Скажешь, что погибли все.

Людмиле сделалось зябко:

– Я не смогу.

– Думаешь? Сколько между нами щитов? Три?

– Система находит один, но должно быть четыре. Блок с первого я сниму, наверное.

– А остальные? В секторе жизнеобеспечения припрятаны излучатели? Или ты намерена эти громады руками отжать?

Людмила зажмурилась. Мертвец за спиной? Да лучше иметь десять мертвецов под боком, чем поддерживать такой разговор.

– Андер, я что-нибудь придумаю.

– Оставим Люда. Мне говорить тяжело, ног не чувствую. Наташе, считай, повезло. Сразу она.

Людмила молчала.

– Иди, – хрипло проговорил Андер. – Настя там со страху голову потеряет. И чтоб берегла ее! Слышишь?

– Да, я слышу. Обещаю!

– Вот ведь судьба, – голос Андера стал едва различимым. – Вчера от просителей не знал, как отбиться. Каждый в первую партию рвался – чтоб на планету и, желательно, раньше других. И вот оказались. Все! Разом! Только криков радости не слыхать.

– Андер, и все-таки, я попробую.

– Я сказал, хватит! Прощай!

Раздался глухой щелчок – Андер отключил связь.

– Прощай! – ответила в пустоту Людмила.

Считать потерянные Настей комм-клипсы на «Козероге» давно перестали. Постанывая, Людмила выбралась в коридор. В красноватом свете аварийного освещения зеленые плиты пола казались бурыми. Опираясь о стену, Людмила одолела четыре плиты и остановилась, прислушиваясь. Из-за поворота доносилось всхлипывание.

– Настя! Это ты? Настя!

Ответный крик и топоток бегущих ног.

Та встреча до сих пор заставляла Людмилу краснеть от стыда и досады: напугала, запуталась и получила.

Распахнутые глаза, вскинутые брови и полные отчаяния слова:

– Я не хочу! Не хочу жить одна!

Людмила забыла о боли:

– Да как ты смеешь?! Папа тобой гордился, заботиться просил о тебе. Пока дома почуют неладное, пока отправят помощь – нам придется ждать. И мы дождемся.

Слова еще звучали, когда Людмила поняла, что именно открыла девочке. Но Настя размазывала по щекам слезы и всхлипывала, затихая. Людмила ей даже позавидовала.

Сказки о заботливой и щедрой Земле годились для ребенка. Но так уж устроен человек: отвергнув один миф, он цепляется за другой. Древние, времен Долгих перелетов архивы сообщали об отправке к Лераде переселенцев с Земли. И если ошибки не было, если колонисты не вымерли и не одичали, их стоило поискать. Оставалось решить, как это сделать, отмеряя расстояния шагами калеки и ребенка.

В рюкзаках разместились палатка и концентраты. Компенсаторы веса поддерживали и груз, и ходоков. Над головой висело рыжее солнце, под ногами шуршали непривычно темные листья травы. Ветер доносил журчание воды. Небольшая, но быстрая река текла между холмов на равнину.

Людмиле вспомнилось предупреждение Андера. Раскаркался, понимаешь! По-умному рассудить, он не только ученостью – мнительностью великой славен. Был славен! А Людмиле теперь гадай: данкирцы или сотарцы? Соперники-конкуренты, пекущие технические новинки, словно пирожки, или отшельники-тихони, бродящие по космосу с бородатых времен. По виду – люди, и по мыслям похожи. В особенности данкирцы.

Это Земля, словно мозаика, собрана из народов. На Данкирии деление иное. Три десятка Родов с разными интересами и разным влиянием оберегают, защищают и развивают закрытый для чужаков мир. У данкирцев даже обращение особое есть – «щур» или «щури». Земляне, когда услышали, решили, что это перевод. Уж больно похоже звучало: «щур», «чур», «пращур». И что интересно, по значению схоже. «Щур» – тот, кто к Роду принадлежит, пусть даже принят в него за заслуги. А если нет за тобой Рода, значит ты «нещур», то есть изгой. Никто за тебя не заступится и к Вечной крепости проходу не даст.

Именно из-за этой Крепости у землян первая война с данкирцами приключилась. Висел земной корабль на орбите Данкирии, а потом не стало его, без причины, вдруг. Земля взыскала плату колонией – данкирцы, в отместку, разорили две базы. После сотарцы соизволили подсказать землянам: «Нельзя над Вечной летать. Не терпят такого данкирцы. Или Крепость не терпит».

Вот и думай, кто больше о Вечной крепости знает.

А о сотарцах знаний у землян почти нет – слухи. Известно, что народ это древний; по технологиям, и землян, и данкирцев обставит, а вот колониями не обзавелся. Нет колоний. Зато есть Источник – ему поклоняются. И есть знак – золотая змея. Сотарцы его чтят, данкирцы ненавидят. За что, почему – пойди разберись. Связаны они как-то – данкирцы с сотарцами. А раз так, резон и возможность напакостить «Козерогу» имелись у тех и других.

Это если про случай забыть. Про Его Величество Случай!

На третий день путешествия, к реке подступил светлый, пропитанный смоляным духом бор. Если бы не оплетка из гибких, похожих на лианы ветвей – сосны как сосны. К концу седьмого перехода берег подрос. К концу девятого, в стороне от реки, в низине, взгляду предстали озера. На одиннадцатый день компенсаторы веса начали сдавать – пришлось остановиться. Спина, вопреки надеждам, болела по-прежнему – Людмиле приходилось лежать. Настя ходила за водой, выполняла мелкие и не очень мелкие поручения. А потом притащила с озер рыбу, большую, жирную. Анализатор выдал заключение: безопасна.

Озерное проклятие отметило и Людмилу, и Настю, но, промучив день, отпустило. Грерок оказался менее милосердным. После встречи с ватагой и тряски на телегах, Настю забрала ведунья, а Людмила оказалась в бараке для одиноких стариков.

Грязь, смрад, сморчки беззубых лиц – прошло семнадцать тягостных дней, прежде чем Настя смогла убедить Дарини, а та – старейшин, что отмеченная духами достойна лучшего. Пришлось сказать «спасибо» семилетнему ребенку: за кров, за одежду, за снятую боль. Однажды, Людмила обнаружила, что из «тети» превратилась в «Люду», а там и до «Людэ» оказалось недалеко.

Девочка окунулась в новую жизнь, Людмила брела по краю. Не раз она задумывалась об их будущем, но представить, что переживет Настю, не могла.

Пережила. Только зачем?

***

Людской поток заполнил луг, нащупал тропу и хлынул обратно. Жаккод и старейшины вскочили с мест. Ватажники, не сговариваясь, подвинулись ближе друг к другу.

На скалу поднялись двое.

– Где Насти?

Жаккод замешкался с ответом.

– Что вы с ней сделали? – громче спросила ведунья.

Староста указал в сторону обрыва. Пара прислоненных к скале сапожек довершила ответ.

– О духи! – голос Дарини охрип. – Ты посмел? Судить отмеченную духами? Без ведуньи?!

На Скале зашептались, площадка перед скамьями стала просторнее. Жаккод выставил бороду вперед.

– Да, ведунья, мы посмели. Насти принесла несчастье в наши дома.

– Скорее отвратила беду еще большую.

Они стояли друг против друга. Схожие летами и примерно одного роста. Разве что поясом Жаккода Дарини могла обернуться раза два.

– Вы устроили самосуд!

– Нет! Мы положились на милость Повелителей.

Дарини подошла к ватажникам. Пристальный взгляд ощупал фигуры и лица. Особого внимания удостоился атаман. Ни вопросов, ни замечаний. Но отчего-то ватажники ближе подступили друг другу, а метавшийся по толпе шепот стих.

Ведунья будто того и ждала. Резко повернулась, и отошла к скамье под четырехконечной звездой.

– Я желаю выслушать рассказ участников похода, – усаживаясь, объявила она.

Жаккод и старейшины поспешили к своим местам, с луга возвращался народ. Тэни подтолкнули ближе к Людмиле. Заметив это, дочка старосты вздрогнула и отступила в толпу.

– Я буду говорить с ватагой без атамана, – заявила ведунья.

Вожак покосился на товарищей и остался на месте.

– Каррон, я жду.

Атаман отбросил со лба грязно-желтую прядь и отступил в толпу. Грерокцы потеснились, освобождая место уважаемому человеку.

– Так в чем, по-вашему, вина младшей ведуньи?

Под сапогами ватажников скрипел песок. Молчаливое совещание тянулось долго, но кончилось раньше, чем терпение ведуньи. Вперед шагнул известный удачливостью рыжеволосый охотник.

– Ты нас ведунья не кори. Мы это… ради поселка… ради вас на озера шли. Что ж тут лукавить? Боялись. А шли! Оттого, что знаем. Всех вас знаем. А Насти, она это, чужая она. И Танец ее ненашенский, то есть неправильный.

– Мы все видели, что духи отнеслись к Танцу благосклонно.

– Знаки они это… как и Танец, неправильными могли быть.

– Это в священном-то круге знаки неправильные?! – усмешка Дарини больше напоминала оскал хищника.

– А как же несчастья? – воскликнул долговязый, тщедушного вида парень. – Знаешь, ведунья, они ведь гнались за нами с первых же дней. Сперва утонул Мурон.

– Он умел плавать?

– Нет…

– Тогда зачем полез в воду?

– Ну, знаешь, – долговязый покосился на рыжеволосого товарища. Тот молчал. – Первый улов, как-никак. Ну-у, мы, как водится, как дедами-прадедами заведено: развели костер, посидели…

– Отведали пряной настойки, – подсказала ведунья.

– Ну-у, разве чуть-чуть.

– И боящийся воды зверолов отправился поплавать. Что потом?

– Троих свалила озерка.

– Разом?

Долговязый кивнул:

– Они к Длинному озеру пошли, на ползуна. Ну, а как вернулись, так, знаешь, и слегли.

– Припасы брали?

– Зачем? Это ж Длинное. Кто ж мог знать, что там порченная рыба завелась?

– Знать?! – воскликнула Дарини. – Зачем вам знать? Еще предками нашими установлено: любое озеро подлежит проверке.

– Так то «любое», а это Длинное. Туда, знаешь, еще прадед мой хаживал, надежным его называл.

– И много добычи вы нам привезли с таких вот «надежных» озер?

– Мы, – долговязый покосился на притихших ватажников. – Знаешь, мы…

– Без добычи мы, ведунья, пришли, – перебил товарища рыжеволосый. – Совсем без добычи.

– Что-о? – Жаккод привстал.

Вокруг зароптали. Пока, правда, тихо.

– Тут это, как озерное проклятие объявилось, испугались мы. За поселок за нашенский испугались, – рыжеволосый то и дело оглядывался на товарищей. То ли поддержки искал, то ли на подсказку надеялся. – Вот и решили. Лучше пустыми вернемся, чем с собою беду принесем.

Ропот нарастал. Слушатели из задних рядов донимали вопросами тех, кто стоял впереди.

– Ти-хо! – рявкнул Жаккод. – Здесь вам не сход. Кто будет мешать, выгоню!

Голоса притихли.

– Стало быть, о поселке радели, – казалось, для Дарини, на скале не существовало никого, кроме участников ватаги. – А сами-то как убереглись?

Рыжеволосый приободрился:

– А нас это, Каррон нас спас. Мы б без него… Да что там душой кривить. Пропали бы мы. Все как один на озерах сгинули. Атаман-то наш, как рассудил? Танец, он это, неправильный. Так? А коли так, то и факел, в том Танце добытый, не оберег, а это… наоборот, в общем. И не хранить его надобно, а выбросить поскорей.

– От оберега, стало быть, избавились, – подвела итог путаной речи ведунья. – Собрались вместе, отреклись и бросили. Верно?

Охотник качнул головой:

– Нам это, боязно нам стало. Ну, как ошиблись? И Повелители во гнев войдут? Атаману спасибо – выручил. Он это, как увидел, что сомнение нас взяло, так и говорит: сам, мол, все сделаю и перед духами отвечать, коли судьба уготовит, тоже один стану.

– Кто-нибудь видел, как атаман выбрасывал факел?

– Я – нет, – рыжеволосый обернулся к товарищам: пожатие плечами, качание головой. – Не вдели мы, – заключил охотник. – Я ж говорю, сомнение нас взяло. А Каррон…

– Кто видел факел после пирушки?

Ватажники молчали.

– Но ведь его должны были охранять. Каждый. Поочередно!

Скрип песка и шелест ветра. «Оч-чередно», – прозвучал с высоты птичий крик.

– Поленились, стало быть, – заключила ведунья и встала. – Небрежение к оберегу, – объявила она. – Особенно, небрежение к оберегу, освещенному Танцем. Да за одно это духи обязаны были вас покарать!

– Они и покарали, – подхватил староста. – И то сказать, освященный Танцем оберег выбросили!

Ватажники озирались. От ведуньи веяло угрозой, сзади роптала толпа, а возле обрыва цепляла глаз пара девичьих сапожек.

– Сидя в поселке, обвинять легко! – прогудел атаман. Его глаза цвета стали сейчас и блестели, как сталь, холодно и неприступно. – А не пожелает ли ведунья выслушать мое объяснение?

Дарини качнула головой.

– Нет, атаман сбежавшей ватаги. Все, что хотел, ты сказал на озерах. А теперь помоги себе и признайся: когда ты заметил пропажу оберега?

Атаман вздернул прикрытый жидкой порослью подбородок, прищурился. Презрение и злоба лились на ведунью через узкий просвет.

«Отопрется, – пронеслось в голове у Людмилы. – И слова, небось, заготовил, пока драпал с озер».

Рядом с ведуньей встал Жаккод:

– Каррон, мы хотим услышать ответ.

Под скалой заскрипели большие скамьи – старейшины спешили поддержать старосту. Площадка для выступлений превратилась в коридор. Одним концом он упирался в атамана, другим выходил к старосте и ведунье. Молчание тяжким прессом придавило скалу. Даже птицы – и те примолкли.

Лицо Каррона дрогнуло.

– В канун похода к Длинному озеру, – сипло проговорил атаман. – Я искал, но его, будто демоны унесли. Одно покрывало осталось.

Ватажники уставились на вожака. Над скалой поплыл гул, тревожный и грозный.

– О духи! – выдохнула Дарини. – Каррон! Ты понимаешь, что содеял? Признайся ты сразу, гнев Повелителей пал бы на тебя одного. Но ты промолчал! И на ватагу обрушилось проклятие. Ты струсил! И нас ждет голодная зима. И, наконец, ты солгал! И тем заставил старосту осудить невиновного.

– Невиновного река отвергнет.

– Из-за тебя духи отвернулись от поселка. Теперь, могут пострадать невиновные.

Каррон оскалился:

– Даже, если они отмечены духами?

Не отвечая, ведунья обвела взглядом собравшихся на скале:

– Жители Грерока! Карая за потерю оберега, Повелители стремились вас образумить. И что же? Вы подняли руку на отмеченную духами. Хуже того, вы осмелились судить ее без ведуньи! Так почувствуйте груз наших забот. Решите сами, как искупить вину. А до тех пор, ни один из отмеченных не заступится перед духами за ваш поселок.

– Ведунья, а что будет с теми, кто вину уже искупил? – рискнул спросить староста.

– Ты о сгинувших на озерах? Их тела не достались огню, а стало быть, дорога к предкам окажется долгой – пока не истлеет последняя кость.

Отвечала ведунья Жаккоду, но смотрела на Каррона. На лбу атамана выступил пот.

– Но староста прав, – продолжала Дарини. – Погибшие вину искупили. Я попрошу духов указать путь блуждающим в безвременье. Но и только.

Ведунья забрала с обрыва Настины сапожки.

– Дарини, – Людмила преградила ей путь. – Спасибо тебе! Спасибо за Настю! Что защитила имя, память о ней!

Вокруг заворчали, негромко. «У ведуньи в поселке имени нет», – запоздало вспомнила Людмила наставление Насти.

– А для чего здесь стояла ты? – Дарини говорила медленно – она хотела быть понятой. – Или наш язык для тебя слишком плох? И не смей ее отправлять к предкам, слышишь! Насти вернется. Духи ее защитят.

Обойдя Людмилу, точно перед ней стоял столб, ведунья спустилась на луг. Окликнуть ее никто не посмел.

***

Ветер подвывал в трубе, рвал кисти с растущей под окном горены. Товен, сгорбившись, сидел у стола. Тут же хлопотала мать, толкла в ступке коренья. Рядом исходил паром пахнущий тиной горшок.

– Зачем увела? – ежась, ворчал Товен. – Ведунья ж вернулась, и сестрица с ней.

Не отвечая, Оли всыпала в горшок содержимое ступки. Мешала долго, бормоча странные, лишенные смысла слова. Наконец присказки кончились и, оставив ложку, мать процедила отвар.

– На-ка вот, выпей!

– Гадость, небось?

– А ты нос зажми и давай-ка до дна. Лихорадка тебя бьет, аль не чуешь?

Товен скривил рот, но покорился. Оли следила за сыном до тех пор, пока пустая кружка не стукнула о стол.

Перебравшись на кровать, Товен закутался в одеяло:

– Холодно. А вода, между прочим, еще холодней. И зачем отец так?

– А затем! – один за другим Оли завязывала мешочки с травами. – Чтоб тебя, дурака, сиротой не оставить.

– Ну, ты скажешь!

– И скажу! Сдается мне, сегодня одним пловцом дело не кончится.

Товен даже зубами стучать перестал:

– Думаешь, ватажники врут? Думаешь, ведунья…

Оли всплеснула руками:

– Нет, люди, вы только на него поглядите! Перья собрал, а ума не нажил. Сестра-то твоя смекалистей оказалась. Жаль, прыти ей не достало. А все-таки отцу помогла.

Товен сбросил одеяло:

– Так чего мы сидим? Обратно бежать надо!

– Ку-уда? – словно птица над выводком, Оли нависла над сыном. – Под руку попасть захотел? У ведуньи она хоть и тонкая, а след на всю жизнь оставит. Сиди!

– Ага, счас! А пальцами тыкать начнут? Струсил, скажут, спрятался.

– Да спрятался. Одна, вон, не успела, так в реке искупаться пришлось.

Товен набычился:

– Все равно пойду. Дверь запрешь – в окно вылезу.

– Ну и лезь! Все бы вам – демонам мать изводить. – Оли повесила мешочки на крюк и вдруг смягчилась: – Давай хоть куртку тебе принесу. На заднем дворе проветривается.

– Только ты побыстрей.

Мать вышла. Товен потянулся за одеялом, но передумал. Холод отступил. Мягкое тепло обволакивало тело, заглушало мысли.

– Как дурак, – зевая, пробормотал Товен. – Выскочил, ляпнул, удрал…

Тихо прошуршав, открылась входная дверь. Оли бросила куртку на табурет, подошла к кровати.

– Как дурак! – лежа поверх одеяла, повторил Товен и засопел.

– Что верно, то верно. Матери он вздумал перечить!

Оли укрыла сына и, выплеснув остатки отвара в печь, поспешила из дома – на луг, к серой громаде Грерока.

Г