Первый глоток

– Думаешь? Ой! Я с ней все по-простому, а она выходит…

– Выходит. Только вот с ведуньей дружить… – Товен посмотрел на сестру.

– …в дом беду приводить, – прошептала Тэни окончание известной поговорки. – Товен, миленький, что ж делать-то?

– Луссар собирать, – брат налег на лопату, пряча улыбку, вывернул из земли новый куст. – Нам, между прочим, эту грядку сегодня закончить надо.

Тэни кинулась подбирать клубни. Товен переворачивал пласт за пластом. Корзина быстро заполнялась.

«Умница у меня сестрица, – относя в сарай очередную корзину, думал Товен. – Трусиха и умница».

***

По лесу тек сумрак, застревал в зарослях подлеска, скапливался в ложбинах. Насти спотыкалась, шипела, но как не старалась, не могла разглядеть корни деревьев под слоем опавших игл и листьев. Воспитанница ведуньи рисковала опоздать на Большой круг.

И это вдобавок к утренним неприятностям!

В первый раз, Настя отправилась в поселок после завтрака. На траве и кустах серебрилась роса, над полянами в поисках последних цветов метались перелетки. Стоило выйти на берег, ветер заколыхал подол платья, вынудил кожу щетиниться мурашками. Настя пожалела об оставленной дома куртке и прибавила шаг.

Берег Ревухи был высок, но надежен. Дома на нем строили без опаски, а к воде добирались по деревянным спускам. Один – Черный или Рабочий – располагался на дальнем конце поселка, вблизи мастерских. Другим, устроенным со стороны Скалы и прозванным Бабьим, пользовались хозяйки – ходили на мостки полоскать белье. Две прачки – обе дородные, обе в летах – трудились внизу и сейчас. Третья, неся корзину белья, поднималась по лестнице. Настя признала Тэни.

– Привет!

Подруга вздрогнула и подняла голову:

– Да услышат тебя духи, отмеченная!

Ветер враз потеплел. Настя расправила плечи.

Отмеченная!

Не зря, выходит, Настя скакала у костра. Дарини о похожем сколько раз намекала. И вот случилось. Сбылось! Но пусть другие прозревают, а дочка старосты при Насте останется.

На выгнутом, словно лук, берегу, в четыре нити тянулся поселок. Рыжие срубы, вызолоченная осенью листва, фигурки грерокцев на дальнем, Рабочем спуске.

Одолев последние ступени, Тэни поставила корзину на траву:

– Ты уж прости. Я раньше, вроде как, не понимала. Ты – ведунья, ты подарила духам Танец, а я с тобой…

– Толстушки надоумили?

Тэни замахала руками:

– Куда им! Товен. Он мне, будто глаза открыл.

– Долго же ты спала, – Настя хмыкнула. – Прическа посвященной. Я уж полтора года ее ношу. А вы нас за то вертихвостками кличете.

Подруга покачала головой:

– Не злись. Мы с тобой болтаем о чем не попадя, а тебя духи слышат. Отмеченных они любят. А я… вдруг осерчают? Вот я и решила… – Тени облизнула губы. – Лучше нам врозь.

– Значит, Товен, – будто про себя, проговорила Настя.

Внизу послышалось громкое «ах». Подруги бросились к перилам.

Суетясь и причитая, толстушки вылавливали что-то из реки. Сверху смотреть – два колобка перекатываются. В ход пошел припасенный для таких случаев шест, и вскоре над водой появилась беглянка – то ли юбка, то ли рубаха.

– Развесили уши, раззявы, – Настя повернулась к прачкам спиной. – Где этот любитель косогоров? Дома? Тэ-ни! Когда отмеченная духами требует, следует отвечать.

Дочка старосты с трудом оторвала взгляд от знаменитых на весь поселок сплетниц:

– Насти, он прав, понимаешь? И мы это видели. Прямо сейчас.

– Где он?

– Дома…Ой, мамочки! Как тебя убедить?

Вместо ответа раздалось строптивое «фыр». Бросив уговоры, Настя потянула подругу за рукав.

Тропа провела по берегу и, отвернув от обрыва, влилась в улицу. В пыли проступили следы телег. Путь лошанов отмечали отпечатки подков и комья навоза. Вдоль реки потянулись амбары. Напротив, через улицу, темнели заброшенные дома и заросли низкорослых белис. На тонких, словно у кустов, ветках трепетали серебристые кругляшки-листья – лакомство для бородачек. С десяток светлых пятен и сейчас маячили меж стволов. Раз высунулась голова: узкая морда, глупые глазки-пуговки, а между ушей рога – льнут друг к дружке и назад загибаются.

Слева показалась приземистая кривобокая постройка. Из трубы сочился дымок. Исполосованная щелями дверь, скрипя, покачивалась на сквозняке.

«Опять Людэ улицу топит, – с раздражением подумала Настя. – Нет бы, дрова поберечь».

С уходом ватаги поселок, будто уснул: безлюдно на улицах, тихо во дворах. Так было в Грероке, в соседних Чащобах, так было в богатом медом и прочими пчелиными дарами Каменце. Проклятых озер страшились, но на них же надеялись. За ватажников тревожились, но ими же гордились. В пору Зимних встреч грерокцы хвастались перед жителями других поселков просеками сквозь лес и путевыми столбами в лугах. Устроенная прадедами дорога тянулась до дальних, самых богатых озер. Рыба там водилась жирная, а зубоскалы славились размерами и мехом, густым, блестящим и не боящимся воды.

Развалюхи кончились. По сторонам самой длинной в поселке Речной улицы стояли крепкие, цвета обожженной глины дома. Срубы сложены из серединных стволов смолистых горен, на изломе двускатных крыш прилажено по четырехконечной звезде. Богатый на постройки двор старосты окружал особенный, песочно-бурого узора плетень. Многие грерокцы на спор и втихомолку пытались воссоздать у себя такую ограду. Узор не давался.

Тэни на правах хозяйки открыла калитку, и подруги вошли во двор. Товена отыскали на заднем дворе – засучив рукава, паренек орудовал колуном.

– Ты что про меня Тэни наплел? – сходу напустилась на приятеля Настя.

– Не наплел, а предупредил. И, между прочим, здравствуй! – оставив колун, Товен обтер руки о штаны.

Настя мысленно отругала себя за оплошность:

– Испугался, что мне на косогоре ляпнул? Да, Товен? Так сестра – не ты. Глупостей не говорит.

– А ведунья говорит, будто у Повелителей с отмеченных спрос особый. Стало быть, и догляд за вами непростой. А нам, прочим, лишние неприятности без надобности.

Настя недобро прищурилась:

– Сомнение в справедливости духов взяло?

– Я Повелителей чту. Спроси в поселке любого – подтвердит. А вот ты… ты чужая.

– Товен, не надо, – попросила Тэни.

Брат отмахнулся:

– Да, чужая! Отмеченная духами? Пусть так. Все равно, чужая.

– Тише, Товен, – озираясь, шикнула на брата Тэни. – Духами заклинаю, тише!

Товен ухмыльнулся, демонстративно расправил плечи:

– Зачем? Весь поселок знает: Насти родом из поселка, что стоял у белых холмов.

– Да, стоял. А теперь его нет! – Настя подступила к приятелю. – Озерка забрала всех. Только нам с Людэ духи позволили выздороветь и ватагу Грерока на нас навели. Хотели, наверное, показать, что случается, когда поселок живет без ведуньи.

Товен погладил рукой обух колуна:

– Поселок без ведуньи у белых холмов… А где те холмы? За лесом! Старики говорят, там живут демоны.

Сестра прижала руки к груди:

– Товен? Ты думаешь, что ты говоришь?

– Думаю. И жду, когда другие задумаются. – Брат, наконец, взглянул на сестру: – Настин охотничий нож. Я к нему, между прочим, давно присматриваюсь. Бывало, дожди льют – свой нож чистить не успеваешь, а на ее хоть бы раз пятно углядел.

Настя машинально схватилась рукой за пояс, потом опомнилась: какой нож? она же не в лес – в поселок отправилась.

– Что-то я не пойму: то ножи, то демоны, – процедила Настя. – А Тэни-то здесь причем?

– Не хочу, не хочу, чтобы моя сестра водилась с… с…

– С будущей ведуньей Грерока, – закончила за Товена сестра. – И знаешь, прикусил бы ты, братец, язык. И так глупостей наговорил сверх меры. Завидуешь ты, братец. Моей с Насти дружбе завидуешь!

Товен расхохотался. Резкие, хриплые звуки больше походили на вопли орлянки.

– Да плевать ей на нас! Она сама да калека старая – вот все ее заботы. И, между прочим… – понизив голос, Товен огляделся в поисках лишних ушей. К счастью, в соседних дворах и на улице было пусто. – Между прочим, последнюю орлянку подстрелил не я, а она.

Щеки юной ведуньи, будто огнем обожгло:

– Ты мог отказаться!

Рот приятеля расплылся в ухмылке.

– А я решил посмотреть, что будет. Духи запрещают женщинам охотиться на орлянок. Но ты даже Повелителей ухитрилась обмануть.

– Товен, я – младшая ведунья.

– Ага. И, между прочим, на днях просила за весь поселок.

Настя уставилась на сына старосты. Таким простым, безобидным казался. И нож. Дарини до сих пор невдомек, а этот заметил.

Быстро, едва не бегом, Настя пошла со двора. Тэни в растерянности крутила головой. Спина уходящей подруги и поджатый рот брата излучали одинаковую непримиримость.

– Насти, постой! – Тэни забежала вперед, встала у калитки. – Последнее перо. Оно, вроде как, не его? Да?

– Язык попридержи! – процедила Настя. Впереди на улице маячили две фигуры. Докричаться получится, поговорить – нет. Из-за дома донесся стук. – Слышишь? Колет. И я пойду.

– А я… – Тэни прижала ладони к щекам: – Ой, мамочки! Белье. Я его там, на тропинке оставила.

К Бабьему спуску возвращались молча. Тэни забрала корзину и поспешила домой, Настя свернула на лесную тропу – ту, что вела к Скале и хутору ведуний.

Лес полнился запахом ягод. По сторонам тропы осенними красками пестрел подлесок. На шуршание палой листвы наслаивалось позвякивание горен. И все же, Насте казалось, будто она по-прежнему слышит стук колуна. Проходя луг с идолами, младшая ведунья поежилась, подумала с досадой: «Танцы, запреты, духи – да чтоб их всех демон побрал! И озерное проклятие прихватил, в придачу. Хотя…» Младшая ведунья покачала головой. Чем бы не считать озерку: болезнью или испытанием – однако, не покрой семь лет назад кожу Насти и Людэ розовая сетка, Жаккод чужаков мог бы в поселок и не принять...

Беда подкралась тогда летним вечером. Впервые после катастрофы Настя с Людэ поели вдоволь и с удовольствием. Терпеливо, что само по себе казалось чудом, Людэ слушала Настин рассказ о лесных озерах и о рыбе, которой в них «видимо невидимо». Спать легли поздно. А дальше? Тело покрыла корка бурых, тошнотворного вида пузырей. Настей овладели холод и жажда. Сохранила память и спуск к Разбегайке – желание избавиться от мерзкой корки оказалось сильнее слабости. Страх Настю тогда пощадил, но за былую поблажку дань собирал до сих пор – снами.

Разложив сохнуть на камнях куртку и брюки, Настя сидит на берегу. Вода смыла остатки пузырей, и кожа кажется покрытой розовой паутиной. «Неужели такой и останусь?» – тревожится Настя. И тут, словно ливень с чистого неба: «Тетя Людэ! Ночью пить не дала и теперь не хватилась».

Настя вскакивает. Берег высок, но первые шаги даются легко. Наверху, в тени горен – палатка. Расстегнутый полог хлопает на ветру.

«Тетя Людэ!» – крик Насти больше походит на писк, но, словно разбуженный им, склон начинает расти, медленно, потом быстрее. Настя спешит изо всех сил, но палатка устремляется ввысь и пропадает в пасти слепящего солнца.

«Неправда, – кутаясь в одеяло, бормочет юная ведунья. – Я поднялась. Я успела!»

Дарини раннему возвращению воспитанницы, если удивилась – виду не показала. Настя тоже помалкивала – до вечера. Лишь когда по дому поплыл аромат гроздевичного чая, воспитанница решилась – рассказала о разговоре на засыпанном щепками дворе. Ни слова от себя не прибавила. Только о ноже умолчала. К чему его к орлянке примешивать? Ни к чему. Чес-слово, ни к чему.

Ведунья воспитанницу не прерывала, но из кружки отхлебывала все реже. Стоило жалобам кончиться, заметила:

– А ведь я тебя спрашивала в тот вечер. Помнишь?

Настя вскинула голову:

– Разве? Ну-у, в общем… да.

– Стало быть, понимала. И Товен понял, по-своему.

– Сболтнет – останется без пера.

Ведунья кивнула:

– Язык он попридержит. Но если, не приведи духи, грянет беда, Товен напомнит о двух чужаках, коих приютил поселок.

– Двух? – привстав, Настя уставилась на ведунью. – А-а Людэ-то здесь причем? Это же я… Я нарушила дурацкий обычай!

Кружка ведуньи с грохотом опустилась на стол.

– Думай, что говоришь! На озерах за Товена стрелять будет некому. А его добыча – еда на твоем столе. И сядь, чего распрыгалась?

Настя опустилась на скамейку. Под руку попалась лепешка. Выдрав середину, Настя сдавила мякиш пальцами.

– Людэ ни при чем. Она… она отмечена духами!

– Да. Но она чужая.

Истерзанный мякиш замер в руке.

– А ты? Своя?

Ведунья подсела к воспитаннице.

– Да, Насти, я тоже чужая. Но я могу назвать место, откуда я родом и где меня помнят. А где твой поселок? Где народ, что говорит на твоем языке?

– Он жил далеко, у белых холмов. Теперь его нет. Я же рассказывала!

Ведунья отобрала у воспитанницы растерзанную лепешку.

– Ты много о чем рассказывала. Услышь жрицы иные рассказы – не видать бы тебе звания младшей ведуньи!

– Да выдумки то были, тетя Дари.

– Вот это верно. Потому что нет у гор никаких поселков. Снег есть, а поселков нет. И не было никогда.

Настя прикусила губу.

Покончить бы разом и с тайной, и с недоверием. Один рассказ – так просто! Но как быть с легендой о Живущих среди звезд?

– Про стрельбище впредь забудь, – сказала ведунья. – И в поселке без особой надобности не появляйся. Хотя бы до возвращения ватаги.

– Сегодня Большой круг.

Ведунья не ответила – пила чай. Кончив, прикрыла полотенцем лепешки. За окном шептался лес, над рекой небо наливалось вечерней синевой.

– Тетя Дари!

– Иди, – сказала ведунья, – но от Тэни и Товена держись подальше.

– А от Тэни-то почему?

– Делай, как я сказала.

Бросив на стол полотенце, ведунья скрылась за перегородкой.

– Ух! – выдохнула Настя и, собрав миски и кружки, поспешила на двор – мыть посуду.

***

Не каждая семья отправила близкого на озера, но возвращения ватаги ждали все. И сейчас, когда долго тянулись дни и в тревогах проходили вечера, стремясь поторопить одни и скрасить другие, раз в семь дней грерокцы собирались на Большой круг – послушать стариков. Те, как водится, говорили о прошлом. В устах седовласых рассказчиков быль переплеталась с вымыслом, легенды сменялись воспоминаниями. Настя тем и развлекалась: фантазии отсеивала, из правды складывала истории – Людэ потом передать.

Костер со скамьями окрест – круг малый. Восемь костров опоясывают Дом решений, а там огонь в очаге днем и ночью горит. Если на поселок взглянуть с колокольни, да еще Дом решений без крыши представить, получится, что площадь – один большой круг. С востока его теснит река, с запада подпирает колокольня.

Настя свернула на площадь, крадучись прошла вдоль плетней. Отблеск пламени рыжим глазом горел на колоколе. Шестиугольник Дома решений угадывался по прорехе в цепочке костров. У второго Настя заметила Тэни. Рядом сидел Дирен. Парочка предусмотрительно выбрала задний ряд и теперь пользовалась удачей – хорошо различимый на фоне огня, девичий профиль то и дело смыкался с другим, более резким. Юная ведунья поглазела, хмыкнула и отправилась дальше – искать, к кому бы присоединиться.

Сына старосты заметила случайно. Приткнувшись меж взрослых, Товен слушал байки охотников. Вокруг улыбались, покачивали головами, иногда похохатывали. Рассмеялся и Товен, запрокинул голову, затрясся весь и глянул – как раз в сторону Насти. Воспитанница ведуньи метнулась прочь – едва плетень не снесла. Костер она выбрала по другую сторону площади. Здесь собралась детвора и подростки. Младшей ведунье уступили место. Отказываться она не стала.

Рассказчик был один. В былые годы он славился, как умелый кузнец – из Лесного поселка получал заказы. Ныне на мастеровой конец ходил редко, но, если брал в руки молот, работать с ним почитали за честь лучшие мастера. Мифов и преданий кузнец знал без счету. Что-то перенял от деда, что-то услышал в молодые годы, когда в Лесном поселке ходил в учениках. Не чурался и сам новые сказы складывать. На Большом круге послушать старого кузнеца хотели многие. Если мест не хватало, перетаскивали скамьи от соседних костров.

– … и была Ревуха широка и спокойна, да и имя у нее было другое, а какое – уже не помнит никто, – низким с хрипотцой голосом вещал кузнец. – Но сказывают люди, будто много рыбы плескалось в ее водах, да и по берегам живности хватало. Олени кольцерогие, ревуны толстоносые – их теперь даже в Озерном краю не сыскать. То же и во дворах. Кто у нас там ныне? Лошаны да хворые бородачки? Возимся с ними, а толку? Вон, прошлую зиму, весь молодняк пришлось пустить под нож… А прежде, сказывают, в каждом доме усатый хранитель мурлыкал, к хозяевам ластился. А на дворе четвероногий друг на страже стоял.

Старик вздохнул. Вокруг сидели не шелохнувшись.

– Ну, так вот, – продолжил кузнец. – Друзья – друзьями, а я к тому сказ веду, что жизнь в те времена была иной, легкой, веселой. А все потому, что помогал нашим предкам добрый дух. Да-да. Помогал! Звали его то ли Электро, то ли Энеро, а может, это было одно имя. Вниз по реке поставил он небывалое строение и дал ему имя – Станция. Неохватной стеной тянулась она от одного берега до другого, а в высоту доставала до облаков. И проходила через стену вода, а, проходя, отдавала силу, что накопила за долгий путь, и свет, что растворился в ней. Свет – тот, понятно, темноту разгонял, а сила воду из реки таскала, да и другими полезными делами не брезговала. Поговаривают даже, будто корыта с людьми по воздуху перекидывала. Но это уж вряд ли.

Старик крякнул, выпрямил затекшие от долгого сидения ноги.

– Деда Вас, – окликнул его большеглазый, с забавно вздернутым носом мальчишка, – а мне… мне папа говаривал, будто печки в ту пору были диковинные. Они, печки значит, сами готовили, без дров, без углей. А-а еще ножи были, коих ржа не брала.

Вокруг засмеялись.

– Правда были, – возразил мальчишка и с надеждой уставился на рассказчика.

– А ведь Летон прав, – поглаживая бороду, заметил кузнец. – Слыхал я про те печи, да и про ножи. Дед мой сказывал, со времен Великого мора один такой в нашей семье хранился. Правда, до меня не дошел.

Насмешники прекратились. Летон заулыбался. Кузнец прикрыл рот ладонью, откашлялся.

– Ну, так вот, – сказал он. – Чудеса – чудесами, а я вам про духа про доброго сказ веду. Забыл оно делах своих с Повелителями посоветоваться. Вот и обернулась его помощь для наших предков бедой. Разбаловались они. Ладно бы только о прежней тяжелой жизни запамятовали – собой возгордились. От Повелителей, от самих Повелителей! начали нос воротить. Старшие духи и осерчали. Воздух, Вода да Огонь к реке подались, а Земля Электру отвлек. И вот, поднялся у Станции странный ветер: на берегу лист не шелохнется, а подле стены вихри поперек реки встали и воду со дна тянут. Не успело светило дневной путь завершить – вторая стена на реке выросла. Выше первой! Ветер вокруг ярится. Рыб, что уплыть не успели, по сторонам раскидывает. А добрый дух нет, чтобы на детище свое взглянуть – в земле темной увяз и спорит. И проспорил. Разом стих ураган, накренилась водяная стена, взревела и рухнула. Застонала Станция, вздохнула так, что люди в дальних поселках тот вздох услыхали, и раскололась. Что-то вода унесла, что-то земля поглотила. Одни черные столбы остались – в укор гордости людской.

Рассказчик умолк. Перемахнув скамейки, лица слушателей накрыла темнота. Первым опомнился мальчишка-костровой: подбросил хвороста и кинулся раздувать огонь. Пламя лизало ветки, но вместо света вверх полз дым.

– Деда Вас, – прозвенел из-за костра взволнованный голос. – А почему дух… ну, добрый который… почему он новую Станцию не построил?

– Да потому, Серен, что старшие ему не позволяют. Может знают, что добра не принесет или на прошлое гневаются. Вот я про нож сказывал. А знаете, как он пропал? Решил мой дед сам похожий нож смастерить. Знать тем духа Огня и прогневал. Повелитель кузню спалил и нож отобрал. Спасибо колдунье – образумила деда. Более он с духами ровняться не дерзал. И вы не смейте. Почитайте и ждите. Все, как известно, конец имеет. Иссякнет когда-нибудь и гнев Повелителей.

– А с проклятием… ну с этим… с озерным как? – настаивал Серен. – Снимут его духи?

– Обещали. Хотя в Лесном поселке его чаще испытанием кличут. Вроде страшно – один на один с озеркой остаемся. А знаете, что в Лесном о ней говорят? Суть, мол, людская больному озеркой открывается. Принять ее – значит выжить. Только большинству, как видно, легче умереть. Я, признаюсь, по младости лет тем речам удивлялся. Лишь недавно их смысл уразумел. Поймете и вы, с годами. А пока, чтите Повелителей, и проклятие обойдет вас стороной.

– Не обойдет, – худенькая, светленькая девчушка шмыгнула носом. Сидела она рядом с Настей. – Мой брат Повелителей страсть как боялся. Меня ими пугал. А в прошлый поход уколол палец рыбой и умер.

Пламя побороло дым. Из темноты вынырнули лица слушателей, одни серьезные, иные испуганные. Костровой подсел к старику, на щеках мальчишки чернела сажа. Светленькая ждала.

– Брата твоего, конечно, жалко, – сказал кузнец. – Но у нас, мастеров да добытчиков, как? Ладно, если Повелителей за удачу поблагодарить забудем. А коли крепким словцом помянем? Вот духи и следят за нами с особым тщанием. С наших сестер да матерей спрос меньше, оттого и испытание они проходят чаще. Но упаси вас духи, наполнить сердца страхом. Уж больно велик соблазн Повелителям зла пожелать. Может, и брат твой за то поплатился.

Светленькая понурилась, но спорить не стала. Старик потрепал по плечу помощника:

– Чего приуныли? Кто перед духами чист, тому опасаться нечего. А для трудного дела можно у ведуньи оберег попросить. Вроде факела для ватаги. Ведь так, Насти?

Юная ведунья едва со скамейки не сверзилась. Не ко времени дед Вас повел разговор. Ох, не ко времени! Насте бы посидеть, послушать и улизнуть, пока Товен не спохватился. Но вопрос прозвучал, и слушатели ждали ответа.

– Дедушка Вас верно сказал: с оберегом в трудных делах надежнее. Но впереди у ватажников долгий путь. Худая мысль или проступок могут прогневать духов, и те лишат оберег силы. Нам остается ждать.

На отмеченную духами смотрели с уважением.

«Еще бы! – подумала Настя. – Кто рискнет перечить ведунье, пусть даже она младшая? Разве что Товен».

Костровой попросил рассказать легенду об орлянке, кузнец согласился, и юная ведунья поспешила встать.

Дед Вас желает поговорить? Насте вопросов хватит.

***

Череда поручений казалась бесконечной: то травы собери, то одежду подштопай, то бальзам свари, то обед приготовь.

– Отправляйся-ка ты сегодня за силинкой, – как-то утром сказала ведунья.

Настя замерла с миской в руке: «В день Большого круга за силинкой?»

Пробродить на болоте до вечера ради двух-трех десятков золотистых колосков – это бы Настя пережила. И от варки бальзама, случись она завтра, не отказалась бы. Но ждать до утра силинка не могла – увядала. Готовить собранное предстояло сегодня.

– Ты погляди, как деревья мотает, – возразила ведунья. – К вечеру, а нет, так завтра тучи нагрянут. Дождь пойдет – пропала силинка.

Настя поморщилась – она тоже заметила перемены.

Время сухих и солнечных дней заканчивалось, подходило к концу и время силинки. Это летом толстые стебли жадно впитывали влагу, иссушая округу; осенью, вызолоченная солнцем трава гибла после первого ненастья. Опадали чешуйки, черным зловонным месивом оседал стебель.

– В день Большого круга дождя не бывает, – пытаясь убедить не только ведунью, но и себя, напомнила Настя.

– В день первого Большого круга. Сегодня третий. Его можно и пропустить.

– Я… я к Людэ зайти обещала. У нее спина болит. Она…

– Она давно позавтракала, а мы не начинали.

Дарини ела скоро и молча. Настя размазывала кашу по миске. За окном ветер рвал листья, тянул по небу цепочки полупрозрачных облаков.

– Разговоры – разговорами, а силинка ждать не станет, – вставая, сказала ведунья. –Раз ты занята, мне придется пойти.

Собралась ведунья быстро. Скрип входной двери Настю будто ножом резанул.

– Тетя Дари, я…

Дверь закрылась. Шаги ведуньи послышались под окном.

Выйти? Догнать?

Насте представился завтрашний день.

Стрельбище в низине. Хромой бородач наставляет малышей. Товен с приятелями ждут поодаль своей очереди. Кто-то вспоминает о младшей ведунье: мол, вчера на Круг не пришла, хотя обещала. «Это ведунья ее наказала, – с ухмылкой поясняет приятелям Товен. – Зазналась, видать, после Танца-то. И, между прочим, ведуньям на посиделки дорога спокон веку заказана. «Кто на песчаный круг встал, тому на Большом делать нечего». Кажется, так говорят старики?»

Отгоняя наваждение, Настя тряхнула собранными в хвост волосами: догонять ведунью она не станет, а вот к Людэ придется зайти. На глаза попались любимые, отделанные цветной кожей сапожки. «Надо себя побаловать», – решила Настя и переобулась.