Тетрис

— Когда вы рядом, в вас невозможно заподозрить маму Вероники, вы скорее сёстры, нежели мать и дочь, — искренне восхитилась Маша молодостью и красотой Селены, — и вы похожи, почти, как двойняшки.

И действительно, когда мама с дочерью сидели, вот так близко, как сейчас, лишь едва заметный платиновый блеск в волосах, да еле видимые морщинки, подбирающиеся к огромным чёрным глазам Селены, заставляли усомниться в том, что перед вами сёстры.

— За это нас здесь не очень любят, — нежно чмокнув маму-сестру в щёку, согласилась с комплиментом Вероника, — и не только за это. Мы совсем не похожи на индейцев. Это удивительно, ведь и мой папа, и дедушка, и прадедушка были из местных индейцев, а значит невысоких, коренастых и коротконогих. Как будто индейский бог, то ли напоминая нам о «грехе» нашей пра-пра-прабабки, то ли наоборот, поощряя её любовь с гринго, провёл через почти пять сотен лет эти «белые» гены. И что особенно странно, провёл их, сохраняя исключительно в женщинах нашего рода. Мои братья, — Вероника показала гостьям фото братьев на экране своего смартфона, — такие же майя, как и все в нашей деревне, а я, мама, бабушка, прабабушка, мы все метисы. Мам, покажи наши семейные альбомы.

Селена покинула застолье и, подойдя к большому светло коричневому шкафу, со стеклянными дверцами, достала оттуда три больших альбома с фотографиями. По массивным кожаным грязно-коричневым переплётам было понятно, что два из них очень старые, возможно, возрастом более 100 лет, а один простенький, современный, с обложкой из простой матерчатой книжной ткани, но того же цвета, что и два его древних собрата. Вероника расчистила пространство на столе для альбомов, а Селена, вернувшись на своё место на диване, открыла на вид самый старый из них. Фото в основном были однообразные — предки Селены и Вероники: рядом со своей асьендой, на рынке, на лошади, на повозке, рядом с повозкой, около католической церкви, у приходской школы. Менялись только одежда, сами поколения предков, ну и конечно признаки, по которым угадывался технический прогресс. Что сразу бросалось в глаза при просмотре этой фото-истории, это «разнообразие» мужчин и «однообразие» женщин. Мужчины были хоть и похожи, но всё-таки разнились лицами, фигурой и осанкой. А вот женщины, подтверждая тезис Вероники о генах гринго, пробившихся через столетия, были словно на одно лицо. «Прямо переселение душ, какое-то», — не сговариваясь, думали Марии, рассматривая на фотографиях «красивую половину» этого семейства. «Может, они ведьмы. С другой стороны, тем лучше. Не только человеческие силы будут помогать нам, когда мы полезем в подземелье», — чувствуя покалывающий холодок по спинам, продолжали синхронить мысли Марии. Если бы они знали, что это, последнее предположение, было почти в точку. Селена и Вероника были потомками жены того самого жреца, которого, индейские боги, 500 лет назад, заживо захоронили в его собственном храме.

— Все женщины в вашем роду, словно на одно лицо, — осторожно натягивая улыбку, «учитывающую вновь открывшиеся обстоятельства о ведьмах», вымолвила Маша. А Мария, с точно такой же, как у подруги по оружию, миной, согласно и сдержанно кивнула головой.

— Наша 500 т-летняя прабабка, была женой последнего жреца храма, куда вы собираетесь сегодня пойти, — вдруг, и совершенно будничным тоном, сообщила Селена сенсационную новость Мариям, — это не такая уж тайна, и она известна всем нашим соседям. Я про прабабку и про храм, — мама Вероники равнодушно ухмыльнулась, — как рассказала мне моя мама, а ей её мама, ну и так 500 лет кряду — наша прабабка, 500 лет назад, согрешила с миссионером или монахом, а может и просто испанским солдатом, и родила дочку-метиса. С тех самых пор все девочки в нашем роду только метисы и почти, как вы выразились, на одно лицо. А ещё, и это для вас будет самым интересным, жрец допустил в свой храм этого чужака-испанца — наставившего ему рога, и за эту вольность индейские боги жреца и убили… Они погребли его прямо в собственном храме. После всего случившегося нашу прабабку возненавидели, потому что считали её виновной не только в разрушении храма и смерти жреца, но и в упадке всего Lakam-Haʔ. Хотя, как можно прочесть в интернете, и до этого происшествия, Lakam-Haʔ целых 700 лет пребывал в запустении. Вы спросите, как же так, как нашей прабабке удалось выжить и не быть растерзанной толпой. Несомненно, если бы это произошло в Испании, то так бы и было, и костёр стал бы для неё и её незаконной дочери последним «пристанищем». Но здесь прабабку боялись, и просто выгнали из деревни. Как ей тогда удалось выжить, я не представляю. Но, она не только выжила, но и сохранила свой род ещё на 500 лет. Вы позволите мне задать вопрос? — неожиданно обратилась Селена к Мариям.

Марии переглянулись и, продолжая угощаться начос с гуакамоле, синхронно кивнули головами, и доброжелательно заулыбались.

— Как у вас в руках оказались папирусы из нашего храма? Мне Вероника сказала, что вы написали иероглифы майя из них? — и, заметив волнение на лицах гостий, добавила, — не беспокойтесь, я ведь уже говорила, что всегда заодно с дочерью.

Марии снова переглянулись, и «сознались», что несколько дней назад получили фото папируса, ничего не зная о том, что он из «подземного храма». И вообще, им и в голову не приходило, что папирус из Lakam-Haʔ. И если бы не случайная встреча с Вероникой, они бы до сих пор кутили по клубам и барам, дожидаясь, пока подлинник папируса прибудет из США.

— Это удивительно… — Селена смолкла и о чём-то задумалась. Профессорши и Вероника терпеливо и даже с каким-то почтением ждали, пока она вновь заговорит, — 500 лет назад, — продолжила Селена прерванную речь, — наш пра-пра-прадед забрал отсюда то, о чём не имел никакого понятия, и возможно даже воспринимал, как какие-то занятные письмена туземцев. Я видела в интернете… эти… кодексы майянских рукописей, которые почему-то не были уничтожены гринго. Один из кодексов даже «повторно уцелел», когда был обнаружен в корзине для бумаг на выброс… У меня фотографическая память и я помню большинство иероглифов в нашем храме, хотя и не понимаю их значения. В нашей школе ведь не преподают письмо майя, зачем… для работы то нужен только испанский… И когда сегодня, пока мы замешивали гуакамоле, Вероника рассказала, что вы знаете иероглифы из нашего храма, я сразу поняла, что к вам попали папирусы, подаренные нашим жрецом нашему пра-пра-прадеду. Ведь в тех… папирусах… кодексах… которые уже всем известны, нет «наших» иероглифов. Я просматривала эти кодексы много раз, думала, что так найду нашего с Вероникой предка. Того испанца, в которого влюбилась наша пра-пра-прабабка… Тот, кто прислал вам фото наших папирусов, вы знаете, как они к нему попали? — Селена с робкой надеждой посмотрела на профессорш.

— Мама, 500 лет прошло, ты на самом деле думаешь, что сейчас Маша или Мария назовут имя нашего прадеда, — Вероника обняла маму за плечи и сочувственно ухмыльнулась, — а даже, если и так. Что нам с того? Мы 500 лет «прожили» без него…

Селена не ответила на упрёк дочери, потому что всё ещё отказывалась признавать, что события 500 летней давности прямо сейчас настигают её семью. И дело было вовсе не в её пра-пра-прадеде испанце, хотя он и занимал её, виной всему были видения, появившиеся пару месяцев назад, и всё чаще и чаще беспокоившие не только её, но и Веронику. Не обращай на них внимания, — всегда смеялась над мамиными страхами дочь, — я не верю в эти майянские штучки! Но, Селена чувствовала какую-то опасность, и на всякий случай попросила Веронику никому о видениях не рассказывать, а сегодня, когда узнала, зачем пожаловали профессорши, напомнила дочери о своей просьбе. Дочь пообещала молчать, и Селена немного успокоилась.

— Нам неизвестно, откуда у американца папирус, есть только фото папируса. Хотите посмотреть? — спросила Мария и, не дожидаясь ответа, открыла на экране своего смартфона одну из сторон первого казачьего листа, после передала смартфон Селене, а сама вернулась к завтраку.

Потомки любви монаха и неверной жены жреца прильнули к экрану. Вероника больше с равнодушием, а Селена с почти благоговейным трепетом. Пока мама уменьшала, приближала и перемещала картинку, дочь, поучаствовав в созерцании «семейной» реликвии первые несколько секунд, снова обратилась к начос с гуакамоле. Глядя на безразличие Вероники, Маше вдруг пришло в голову, насколько могут не совпадать желания не только «отцов и детей», но и вообще людей, объединенных, казалось бы, одной целью.

— Они обе майя, но как разнится их отношение к происходящему, — думала Маша, наблюдая холодное спокойствие дочери и неутомимый интерес матери, — а ведь мы с Марией ничем не лучше. Нас тоже, порою, перестаёт волновать культура майя — в глубинном её понимании, и ладно меня — я из России, но Мария, с которой если сдуть её весь столичный и научный снобизм — и есть майя. Мы просто погрязли в материальном, оправдывая это исключительно наукой. Да, да, и нечего себя защищать. Я иногда перестаю болеть всем этим, и тогда случаются такие вещи, как это сообщение от Марии, которые вновь зажигают во мне тот самый, детский, юношеский задор. Но теперь, когда мы в полутора километрах от нового открытия в майянской культуре за последние лет 30, во мне прямо какой-то могильный холод. И мне как будто совсем не хочется идти в это подземелье. Странно всё это… Не иначе это индейские боги что-то хотят нам сказать… Нет, ерунда. Наоборот, всё складывается слишком даже удачно: наша с Марией статья о метрической системе майя, папирус американца, встреча с Вероникой, подземный храм — в котором, скорее всего мы найдём надписи и рисунки всех казачьих листов (а значит, мне можно не говорить Марии, что я утаила от неё второй лист и родственника белогвардейца), …билет до Паленке, ну и на закуску «переселение душ» в потомках конкистадора по женской линии. И весь этот гладкий путь, не смотря на отвратительное материальное — наши диссертации и директорство Вероники…

— Это точно из нашего храма, — прервала размышления Маши и второй завтрак Марии и Вероники, Селена, — я хоть и видела эти иероглифы и рисунки много раз, но только теперь, когда на этом папирусе они расположены в таком порядке, поняла, что это части какой-то машины или прибора. На стенах храма это выглядит совсем по-другому, как какие-то предания или индейские хроники. Что здесь написано? — указала Селена на самый крупный иероглиф и посмотрела на профессорш.

— Большая вода, — сбивчивым хором ответили Марии.

— Lakam-Haʔ? — переспросила Селена на майянском.

— Именно, — подтвердила Мария.

— Так вот, почему Паленке называется Lakam-Haʔ! Из-за этой схемы! У вас есть предположения, для чего она? — Селена смотрела на Марий, а в голове у неё копошились неясные куски из её видений.

— Мы не знаем, — Мария повернулась к Маше, — понятно, что это чертежи частей чего-то большого, но чего именно… Но мы не думаем, что это имеет какое-то прикладное значение, — закончила сбивчивое объяснение профессорша.

— Что бы это ни было, — подхватила гипотезу коллеги, Маша, — это не более чем предположения сходные с фантастическими теориями о геоглифах Наска и надгробиях, где одежда индейца майя напоминает снаряжение космонавта. К сожалению, наукой все эти выдумки никак пока не подтверждены.

— Значит… — Селена с недоверием скакала взглядом с одной профессорши на другую, — вы…

— Именно так, — перебила Мария, угадав ход мыслей Селены, — мы не пришли сюда в поисках «божественных технологий» или инопланетного присутствия. Мы хотим всего лишь нескольких вещей: открыть миру настоящий Lakam-Haʔ, написать пару диссертаций, и сделать Веронику директором музея «Большой воды».

— Вы забыли про бизнес-идею для наших соседей, — скромно напомнила «будущая директриса».

— И, всеми сотрудниками музея (за исключением научных работников), а также торговцами сувенирами будут ваши односельчане. Можно даже в деревне открыть какое-нибудь мелкое производство сувениров, а не закупать их в Китае, — дополнила Мария свои «несколько вещей».

— Думаете, получится, — в голосе Селены прозвучало сомнение.

— Я в этом уверена. У меня большие связи в правительстве, и мне будет легко добиться, чтобы ваш музей стал филиалом музея Майя, а Вероника — моим заместителем по науке. Майянский она «уже» знает, закончит экстерном несколько курсов в университете Мехико и вуа ля! А сувениры, это вообще легко, — и Мария нисколько не преувеличивала, ведь одним из её бывших любовников был очень влиятельный чиновник одного из министерств.

— А теперь подарки из России, — это Маша только сейчас вспомнила, что у неё припасено несколько сувениров, про которые она совсем позабыла, — пойду, принесу.

Маша быстро сбегала в свою комнату и вернулась с большой матрёшкой в руке и красной шапкой-ушанкой на голове. Селена примерила шапку, с помощью Маши расставила на столе матрёшек по росту, и кажется, отбросила мучавшие её сомнения, и не столько о карьерных перспективах дочери и бизнес возможностях односельчан, сколько о последствиях открытия миру настоящего Lakam-Haʔ. После этого майянская трапеза была продолжена, а Селена вернулась к альбомам и разговорам о своём семействе.

— Мой муж, отец Вероники, давно умер, а двое сыновей, как и их сестра, перебрались в Мехико. Правда, в отличие от сестры — не насовсем. Они работают там «вахтовым методом», то на стройке, то курьерами… В общем, в тех местах, где хватает их школьного образования. Я не обижаюсь на дочь из-за переезда, а на сыновей наоборот сержусь, за то что они, вместо того, чтобы осесть в Мехико, все свои заработки тратят на переустройство дома.

— Уф! — про себя выдохнули Марии, заподозрившие было достаток в асьенде в «чём-то незаконном».

— Вы знаете, что Вероника откладывает деньги на собственный бар в Мехико? — Селена с гордостью взглянула на профессорш.

— Нет, она нам не говорила об этом, — хитро улыбнулась Мария, — но, теперь, у неё скоро появится альтернатива, если конечно с музеем Большой воды всё получится.

Вероника пожала плечами, и казалось, совсем не разделяла энтузиазма Марии насчёт музея, а больше полагалась на хоть и более хлопотный, но близкий и понятный для неё план с баром.

— Я поддерживаю Веронику, и даже готова продать асьенду, чтобы помочь с баром, — Селена почти мечтательно закатила глаза, — здесь, в этой нищете и безысходности, делать нечего, и с каждым годом становится только хуже. В Lakam-Haʔ работы для всех нет, и в отелях в округе тоже, ведь туристы, как правило, приезжают на один-два дня. Здесь не Канкун и не Акапулько. В самих «развалинах» платят неплохо, если ты гид и знаешь три или четыре европейских языка. В отелях же или если продаёшь сувениры — заработок совсем крошечный, хотя и несколько больший, чем у несчастных фермеров. Поэтому, я своих детей поддерживаю, пусть работают и живут в Мехико. Правда оболтусы сыновья, в отличие от дочери, говорят, что город им не нравится, и они до конца жизни хотят в Мехико работать, а в Бабилонии жить.

— Значит, если с музеем получится, вы расстроитесь? — то ли серьёзно, то ли шутя, заметила Маша.

— Нет, скорее задумаюсь… — Селена захлопнула альбомы с фотографиями.

— О чём?

— Бабилония нас будто не отпускает. Несколько поколений наших предков хотели уехать отсюда. Ну, как минимум, за последние лет сто. Но всегда возвращались… Сыновья мои тому яркое подтверждение. А теперь эта история с музеем, и вашей случайной встречей с Вероникой… Вы бы что подумали? — Селена сжала губы, а глаза её заострились.

— Что это проделки индейских богов! — задорно протараторила Маша, давая понять своей беззаботностью и весёлостью, что она совершенно не верит ни в богов, ни в какие-либо другие мистификации. Хотя, на самом деле, даже её, кандидата наук, всё больше беспокоили совпадения, слишком удачно нанизывающиеся друг на друга, — нет, даже не смей развивать эту тему, — радужно улыбаясь Селене, молча, бичевала свою «ненаучную подоплёку» Маша, — только наука, никаких глупостей!

— Я была бы рада разделить с вами вашу игривость… — Селена встала с дивана и, собрав в стопку альбомы, направилась к шкафу. Похоже, история семейства жреца-отступника и его потомков подошла к концу.

— Что значат ваши слова о пра-пра-прадеде, который «не имел понятия» о том, что за рукописи к нему попали? — спросила Мария, решив немного продлить повествование о 500-летней истории семьи жреца.

Селена убрала альбомы в шкаф со стеклянными дверцами и, обменявшись быстрым взглядом с Вероникой, безразлично произнесла:

— Он мог не понимать нашей письменности, как и я с Вероникой, а даже если и понимал, почти наверняка счёл нарисованное и написанное за религиозный обряд или выдумку индейцев.

Марии сделали вид, что поверили в объяснение неосторожной оговорки, а Селена, вглядываясь в их непроницаемые лица, лишний раз убедила себя, что никому нельзя рассказывать о появившихся у неё и Вероники видениях.

Вернувшись за стол, хозяйка дома поинтересовалась, как гостьям её индейское угощение. Марии искренне поблагодарили за гуакамоле и начос и добавили, что кажется объелись. Селена с Вероникой расплылись в благодарной улыбке, им было очень приятно, что явно «прожжённые» разнообразными вкусами профессорши, не только хвалят их стряпню, но и с удовольствием «объедаются» ею. От еды разговор сместился в личную жизнь трёх девушек, одиночество и бездетность которых Селену почти возмущали. Она недоумевала почему у Марий, уже добившихся значительных высот в карьере, нет, не только семей, но даже постоянного парня: «С Вероникой, мне хотя бы понятно, она копит на бар, и у неё нет жилья в Мехико, но вы… Зарплата профессора в Москве и Мехико наверное хорошая, жильё есть…». На что профессорши, как ни странно поддержанные Вероникой, защищаясь, приводили целую кучу причин и помех: «Нас боятся мужики, мы слишком самостоятельные и деловые, ну и предполагаем, что ещё и умные, — Марии громко расхохотались, — а умным, успешным и красивым женщинам приходится непросто. Если по материальному достатку мужиков хватает, и даже с переизбытком, то по уму и интересам прямо беда. Это не значит, что все самцы, из тех, кто нам «попадался» — глупы. Как раз наоборот. Просто есть один, точнее целых два важных нюанса. Наши интересы столь специфичны, что найти родственную душу, почти невозможно. Ну, сколько в Москве и Мехико (хотя в Мехико больше) людей «горящих» майянской или вообще индейской культурой? Прибавьте к этому частые, порою многонедельные экспедиции… При этом, мы не говорим, что совсем не интересуемся ничем, кроме науки. Но наша работа, майя, экспедиции для нас очень важны. Хотя не скроем, бывают моменты, и не редко, когда наша любовь к майя охладевает. Но эта слабость, и желание быть как все, быстро проходят… Поэтому, нормальный в обывательском понимании мужик, нас, просто, долго не выдержит. И, ни красота, ни ум тут не спасают. Мужики из «нормального» мира сначала отдаляются, потом начинают изменять… Проверено на нас обеих. Поэтому, либо как у Марии — бесконечный каскад из просто привлекательных самцов и никаких обязательств, либо как у Маши — ни секса, ни самцов!» Вероника, вторя профессоршам, добавила свою «ложку дёгтя»: «Сейчас парень мне будет только мешать, его будет бесить, что я решаю всё сама, работаю почти до утра, потом сплю. У меня не остаётся сил не то, что на любовь, я даже еду ленюсь порою приготовить. Кому из «нормальных» я нужна. Коллег не предлагать! У них, почти у всех, есть одна отвратительная вредная привычка, доступные и пьяные бабы».

— Замкнутый круг, — с иронией заметила Маша, и тут же добавила, — но мы с Марией надеемся на лучшее.

— А, я, — скривила лицо Вероника, — пока не накоплю на бар, даже думать о любви не хочу.

— Маша, ну неужели, ни среди ваших коллег — учёных, ни среди этих… которые учатся на учёных… — запнулась Селена.

— Это аспиранты, — подсказала Маша.

— Да! Ни среди тех, ни среди других, нет парней, которые вам нравятся? — Селена, очевидно, не восприняла доводы Марий.

— Нет! Клянусь!.. Мы фанатички науки — даже, несмотря «на редкие минуты слабости». Наука — это, и наша радость, и наша боль. И, если не учитывать спонтанные и короткие романы, мы одиноки. Нам пока ещё не повезло найти Пьера, как это случилось с Марией Кюри.

По недоумённым гримасам Селены и Вероники, профессорши поняли, что хозяйки асьенды никогда не слышали о знаменитых супругах. И тогда Мария, как опытный лектор и тёзка великой женщины химика, провела пяти минутный экскурс о жизни и работе двух культовых нобелевских лауреатов.

— А вот если Вероника станет директрисой музея, а значит, бросит ночные смены и мечты о собственном баре, то наверняка быстро найдёт мужа, — игриво подытожила Мария, — так, что, для неё Бабилония может быть и не таким плохим вариантом.

— Не «каркайте»! — наслаиваясь друг на друга, завопили мама с дочерью.

— В том смысле, что мама готова терпеть моё одиночество, пока воплощается моя бизнес-идея, чем нам навсегда застрять в Бабилонии, — краснея, призналась Вероника.

Профессорши, услышав это странное пояснение, подумали об одном и том же — если жизнь в Бабилонии и Паленке, настолько противна потомкам адюльтера жены жреца, к чему эти разговоры о директрисе музея, и решили выяснить причину подобного раздвоения личности до того, как полезут в подземелье.

— Если вы так хотите отсюда сбежать, зачем тогда Вероника соглашалась стать директором музея? — почти возмутилась Мария, — я уверена, найдётся куча желающих на эту должность и без неё, например — из тех же гидов по руинам LakamHaʔ.

— Я не знаю… — смущённо расстроилась своему двуличью Вероника, — наверное, потому, что боялась вас огорчать. Вы так хотели меня отблагодарить… за мою помощь… Может, мои братья согласятся… Хотя, если мы продадим асьенду… — не состоявшаяся директриса виновато посмотрела на профессорш. Веронике было очень стыдно признаться, что единственной причиной её согласия на эту поездку — была оплата Мариями всех дорожных и сопутствующих расходов.

— Ты вовсе не обязана… Я просто подумала, что эта должность может быть тебе интересна… Но, если ты окончательно решила, что хочешь жить в Мехико, тогда, конечно, эта работа не для тебя. Директору LakamHaʔ нужно быть в LakamHaʔ… А, что касается жителей Бабилонии и их торговле сувенирами, я всё же, могу это устроить…

— Спасибо, — Вероника скромно потупила глаза.

— Пожалуйста, — дружелюбно улыбнулась Мария.

— У меня вдруг появился немного странный вопрос. Можно сказать, даже «научный», — бесцеремонно вклинилась во взаимное излияние любезностей, Селена, — на папирусе написано Большая вода, почему вы говорите, что даже не предполагали, что папирус как-то связан с Паленке. Ведь заглавие прямо указывает на это?

Марии, обменявшись игрой взглядов, решили, что на этот «каверзный» вопрос ответит Маша:

— Очень просто. На нас подействовала «научная слепота» — это когда, так много известно о чём то, что, перестаёшь замечать даже вопиющие «подсказки». Руины Паленке исследованы вдоль и поперёк — съёмка со спутников, радиолокаторы, георадары, классические раскопки. Невозможно поверить, что на таком небольшом участке земли что-то могли пропустить. А ещё, мы с Марией почти наизусть знаем все иероглифы майя в руинах Паленке. Такого набора иероглифов, как в папирусе американца, в Паленке нет. Когда я только прилетела в Мехико, в первый же день, мы пролистали каталоги по всем известным «местам майя». В первую очередь по Паленке. Нигде нет хоть какой-то значимой части иероглифов из папируса. Максимум от двух до пяти. Причём в Паленке только два! Боги майя очень тщательно хранили от гринго свою тайну… И, второе… Если в исторических подлинниках документов фигурируют слова, даже полностью совпадающие с географическими названиями, это совершенно не означает, что в местах упомянутых в документах ты что-нибудь найдёшь… Переименования, названия «с потолка», враньё писца, ошибки…

Когда Маша закончила краткий экскурс в будни учёных-археологов-географов, Вероника, вспомнив, как познакомилась с профессоршами, ещё более уверилась в том, что индейские боги, так долго скрывавшие храм Большой воды, сами зачем-то ведут туда гринго…

Остаток дня женщины посвятили снаряжению ночной экспедиции. Ночной, потому что, при свете дня, компания в недвусмысленной одежде и обвешанная таким же недвусмысленным оборудованием, несомненно будет замечена. Ведь это только кажется, что пыльная деревня равнодушна и грезит лишь о спаде хоть и зимней, но духоты, и никому нет никакого дела до других. Никогда не верьте столь благостной картине. Потому что, всегда, найдётся пара любопытных глаз, которая в самый неподходящий для вас момент окажется в окне или появится на улице. Именно поэтому и, несмотря на огромное желание и просьбы Селены присоединиться к походу в подземелье, было решено оставить Селену дома «следить за обстановкой», а ещё, как страховку от всех вероятных и тем более невероятных случайностей. После такого распределения ролей, все дружно занялись подготовкой амуниции. Амуниция хранилась в сарае во дворе и, на первый взгляд, представляла собою кучу хлама, совершенно непригодного к использованию.