Тетрис

Тетрис

Три листа

Январский день 1527 года. Морской порт города Севилья, Испания. С только что прибывшего испанского 20 пушечного галеона, с которого бастайши уже выгружали военную добычу банд Кортеса, по деревянному трапу на берег сошёл пассажир. Это был средней руки идальго, если судить по его одежде и манере держаться. Лёгкий бриз по реке гнал с моря прохладу, приправленную противным моросящим дождём, что заставляло бывшего пассажира кутаться в коричневый тёплый плащ и по самые брови натянуть на голову мягкий чёрный берет. Высокие чёрные сапоги, кираса, рельефно выпирающая под тканью плаща и длинная шпага, ножнами достающая чуть ли не до земли, говорили о военном ранге пассажира, что тут же подтверждали двое солдат в латах и шлемах, нёсших за дворянином громадный изъеденный временем кованый сундук. Взяв первую попавшуюся крытую портовую коляску, идальго запросто разместился на лавке рядом с возницей и, дождавшись погрузки сундука и солдат под холщовый навес повозки, скомандовал «вперёд». Путешествие было недолгим, где-то через полчаса коляска остановилась у дома предлагающего меблированные комнаты в наём. Отыскав хозяина, путешественник снял квартиру из двух комнат на втором этаже и, разместив там сундук, отпустил солдат восвояси. Ещё через 20 минут идальго, всё в той же одежде, вышел из своего жилища и пешком направился к филиалу банкирского дома Строцци, расположение которого ему, видимо, было хорошо известно. Прогулка заняла ещё несколько дождливых минут. Войдя в контору банкирского дома, идальго обратился к ближайшему к входной двери — служителю и, представившись, вежливо попросил доложить о себе управляющему филиала. Управляющий — богато одетый, низкорослый, крепко сбитый, с сытым брюшком, средних лет итальянец, с быстрыми, умными глазами и уже небольшой лысиной, появился почти мгновенно. Он выскочил из настежь распахнутой двери тёмного кабинета и, обогнув стойку конторщиков, раскрыв объятия, бурно поприветствовал посетителя. Затем подхватив посетителя под руку, почти торжественно проводил его в свой кабинет и затворил массивную дверь. Звонкий удар засова о металлические скобы начальственной двери, окончательно убедил служителей в важности скромного идальго, и заставил их понизить голос и тише звенеть монетами при пересчёте.

— Дон Мигель, я очень рад вашему возвращению на родину, — хитрый банкир широко улыбнулся, показывая на четверть беззубый рот.

— Я тоже рад нашей встрече, сеньор Строцци, — вежливо поклонился дон Мигель, придерживая шпагу и что-то объёмное под мокрым плащом.

— Немедленно скиньте ваш вымокший плащ, и садитесь к камину, дон Мигель, — банкир принял отяжелевший от воды плащ идальго, расправил его на изящном стуле в полутора метрах от огня и, дождавшись пока гость расположится в красивом удобном кресле слева от камина, предложил ему тёплого вина — которое в это время года было всегда наготове.

Дон Мигель благосклонным кивком одобрил напиток и, садясь в кресло, поставил на низкий стол справа от себя кожаную походную сумку, нежно звякнувшую при соприкосновении со столешницей. Строцци улыбнулся ещё шире и подал гостю на серебряном подносе бокал рубинового вина, а после и сам, со вторым бокалом, уселся в кресло справа от камина и стола.

— Как прошло путешествие в Новый Свет? — банкир слепил предупредительностью и любезностью.

— Раз я жив и у вас — хорошо, — идальго вытянул ноги в мокрых сапогах поближе к пылающему в огромном камине огню. От плаща уже шёл густой пар. Дон Мигель обхватил тёплый бокал обеими руками и, зажмурив глаза словно кот, отдался теплу огня и вкусу недурного красного вина.

После пары минут безмолвия, идальго возобновил диалог и вкратце рассказал о 3-летнем путешествии в стране индейцев. К удивлению банкира, дон Мигель не называл их дикарями и кажется, даже сочувствовал их незавидной участи. А затем, к радости сеньора Строцци, из кожаной сумки был извлечён массивный мешок под завязку набитый золотом — слитками с клеймом Кортеса. Золото было взвешено, пересчитано и обменяно на золотые дублоны, за вычетом долга дона Мигеля и набежавших процентов. Долговые расписки, полученные доном Мигелем в обмен на золото Ацтеков и Майя, были им тут же брошены в огонь камина. Золото индейцев исчезло в банкирском сундуке (сеньор Строцци заработал на этой обменной операции не менее 20 процентов), а 2000 дублонов, оставшихся у идальго после сделки с банкиром, перекочевали в его походную сумку. Плащ перестал парить, настало время обеда. Двое слуг, прямо в кабинете управляющего, накрыли королевский обед, перечисление блюд которого не столь важно для нашей истории. Дон Мигель, впервые, за почти три месяца (а именно столько занимал переход на галеоне из Нового Света в Испанию), обедавший не вяленым мясом и деревянными тортильями, а любимой едой, от души благодарил гостеприимного банкира за божественные вкусы, а сеньор Строцци к восторгу выгодной сделки добавил радушие хлебосольного хозяина, которое на мгновение, принесло ему даже больше радости, чем богатая нажива. Оценив благодушное настроение бывшего кредитора, бывший завоеватель, после того, как слуги покинули кабинет и обедавшие остались одни, извлёк из своей сумки три слегка потрёпанных больших листа, испещрённых индейскими письменами и какими-то рисунками.

— Сеньор Строцци, вы наверное слышали, что святая инквизиция делает с рукописями и культурой индейцев… В знак нашей дружбы (дон Мигель подумал о наживе банкира при обмене золота на дублоны), я вас прошу переправить эти три листа во Францию и сохранить их для потомков. Инквизиция там не так лютует, и даже сестра короля, о ужас, пишет фривольные комедии об инквизиции и дружит с протестантами.

— Если на этих листах не написаны богохульства, я сделаю это для вас, дон Мигель, — Строцци тоже подумал о сегодняшней выгодной сделке.

— Эту рукопись мне подарил монах, — продолжил дон Мигель, — Он случайно попал к индейцам и долго жил с ними. Выучил их язык. А местный жрец открыл ему письменность и науки индейцев, а ещё, в знак дружбы и доверия, показал священное место, прозванное индейцами «большая вода». На этих листах знаки и рисунки оттуда. Со слов монаха, здесь описывается способ направлять волны на море — при помощи камней, даже чертежи есть. Прямо как у машин вашего Леонардо да Винчи, — дон Мигель ткнул пальцем в рисунки из геометрических фигур.

Банкир внимательно осмотрел все три листа и, не найдя там ничего похожего на изображения врага рода человеческого, пообещал выполнить просьбу идальго.

— Спасибо, сеньор Строцци. Индейцы не дикари. Я видел их дороги, города, системы орошения. Мы могли бы у них многому научиться. Но только не в Испании, и не при нашей жизни. Сохраните это для наших потомков.

Сеньор Строцци и дон Мигель на этом расстались, а уже через месяц, листы индейцев, вместе с банковскими бумагами и золотом Кортеса были в Париже.

Через 50 с небольшим лет, империя Строцци рухнула, а потомки этого когда-то могущественного и влиятельного рода расселились по всей Европе. А ещё через 230 лет, после взятия Парижа русской армией, один из наследников Строцци проиграл в карты русскому офицеру, потомственному казаку, те самые три индейских листа, которые ускользнули от испанской инквизиции, уцелели после описи имущества разорившихся банкиров и, избежали уничтожения Великой французской революцией. Так, остатки научного достояния индейской цивилизации оказались в уезде N, на стене избы казака, в портретных застеклённых рамках. А после смерти казака, разбрелись по трём его сыновьям.

Вдохновение

Москва, 2000-е. Девочка лет двенадцати, в домашнем сарафане и белых гольфах, подкатила к стене, огромное, по сравнению с ней, чёрное кожаное кресло на колёсиках и, забравшись на него, вытянулась во весь рост. Только так она могла близко рассмотреть, висящую на стене, среднего размера картинку, закованную в старинную застеклённую рамку. Жаркое летнее солнце было уже почти в зените и своими настойчивыми лучами ярко подсвечивало картинку и нагревало дубовый мозаичный паркет на полу большой комнаты. Девочка так увлеклась изучением иероглифов и рисунков, что не заметила, как дверь бесшумно открылась и в комнату вошёл её дедушка — генерал в отставке. Он был из уральских казаков, и с детства приученный к строгой дисциплине и порядку, особенно в одежде, даже дома всегда ходил в брюках, рубашке, и хоть и домашних, но всё же туфлях. Ещё одной чертой, безусловно указывающей на казачье прошлое дедушки — были его лихо закрученные в кончиках усы. А его стать, походка, уверенный пронизывающий взгляд — будто сошли с фотографий русского казачества и офицерства начала 20-го века. Чтобы не пугать внучку внезапным появлением, генерал остановился и негромко прокашлял два раза. Внучка вздрогнула, едва не упав с кресла, но, схватившись за высокую спинку, всё-таки удержалась и, обернувшись к деду, с улыбкой произнесла:

— Деда, а на другой стороне листа есть иероглифы?

— Нет, Машенька, я говорил тебе это уже не один раз. Может на двух других есть, которые были у твоих двоюродных прадедов, — генерал подошёл к внучке и помог ей слезть с кресла, — а теперь иди, поиграй в своей комнате, дедушке надо поработать.

Маша, так зовут нашу героиню, послушно покинула дедушкин кабинет и направилась к себе. Она была единственной внучкой генерала, отличницей и умницей и, не смотря на свой юный возраст, уже знала, что означают все иероглифы на древнем индейском папирусе. Во всём огромном доме, выходящем парадным фасадом на Тверскую, и прозванном в народе генеральским, она была единственным ребёнком, интересующимся подобными глупостями. Ведь, все её сверстники налегали не на мёртвые языки, а на вполне живые, чтобы затем, после престижной школы, заполнить собою высшие учебные заведения для золотой молодёжи. Учителя и одноклассники считали Машу чудачкой, но при этом завидовали ей, ведь только она знала не только язык Майя, но и почти всю самобытную культуру уничтоженной испанцами цивилизации. Зайдя в свою комнату, Маша расположилась за домашней партой, открыла огромный фолиант, и начала водить указательным пальцем по трудному для восприятия, даже взрослым человеком, тексту. По мере прохождения строк, она что-то шептала и периодически делала какие-то пометки в толстой тетради в клетку. Это странное для маленькой девочки занятие сначала пугало её родителей, и особенно деда-генерала, но после посещения психолога, и утверждения последнего, что их дочь совершенно нормальная, и незачем ограничивать её в этом увлечении, родители и генерал стали помогать Маше, доставая самые редкие книги и выписывая все возможные научные журналы по индейской тематике. Так, индейский папирус породил увлечение всей жизни.

Окончив школу, Маша поступила в профильный вуз, и всю учёбу поражала сокурсников и преподавателей не только своими знаниями, но и неиссякаемым энтузиазмом, что и вылилось в совершенно предсказуемый красный диплом. После была аспирантура, и защита кандидатской по геолифам Наска, и, как итог, сегодня, Мария один из признанных специалистов по культуре и языкам народов Латинской Америки. А ещё, секс-символ не только своего университета, но и всех, кто интересуется культурой исчезнувших американских цивилизаций.

На сайте университета, где трудится преподавателем Маша, самой популярной является страничка с её фотографией — об этом сладострастно шепнул Маше системный администратор. С фотографии, на потрясённых посетителей сайта университета, смотрит не только кандидат наук, но и красавица, чьи голубые глаза, проникновенным взором убивают наповал и заставляют немедленно влюбляться в культуру и языки древних народов. Без всяких фильтров и фотошопов, беспрерывно улучшающих гламурных див всех мастей и возрастов, Маша предстаёт почти совершенством. Почти — потому что, когда потенциальный поклонник после созерцания её красоты, углубляется в текст презентации, его сразу бросает в оторопь из-за своей «недостойности» даже мечтать об этой девушке. А, об ажиотаже на её лекциях и говорить не приходится. На всех видеохостингах, под роликами с её лекциями и выступлениями на конференциях — тысячи восторженных комментариев и признаний в любви. Эти видео нередко в топе, и когда, очередной бедняга, заинтригованный милой девушкой, переходит на ролик просто из любопытства, то «смотрит до конца», а после, потрясённый — совершенством форм, облачённых в строгий брючный костюм, высоким ростом, длинными ногами, красивым лицом, копной золотых волос, закрученных в толстый пучок, пронзённый подвернувшимся под руку карандашом и, конечно же, проникающими в самую душу знаниями, как заворожённый ищет возможность «прикоснуться к мечте», и яростно пополняет ряды парней, рвущихся на факультет, где преподаёт Маша. Серые будни науки, как порою, вы бываете тяжелы.

Письмо из Мексики

Как ни странно для нашего изрешечённого информацией мира, три «казачьих» листа до сих пор не были ведомы майянистам. О том, который висит в кабинете деда — Маша всегда помалкивала (на этом настоял генерал, и внучка свято выполняла его просьбу), а два других, по рассказам генерала, исчезли в «водовороте истории». И как только Маша не выпытывала, к каким только ухищрениям не прибегала — генерал оставался неумолим, и ничего, кроме уже известного ей, внучка не добивалась. Со временем, Маша почти забыла о семейной реликвии, и даже когда бывала в гостях у дедушки, перестала замечать её. Но, летнее, утреннее, августовское, электронное письмо из Мексики, от подруги — профессора университета Мехико и по совместительству научного руководителя музея Майя, всполошило память Маши и воскресило «позабытый» генеральский лист.

Письмо было на испанском. Мария владела в совершенстве этим языком, и когда бывала в Мексике и других странах сохранивших наследие индейских цивилизаций, никто не верил, что испанский для Маши неродной.

— Привет, Мария, — читала Маша, и будто слышала низкий голос своей мексиканской подруги, — у меня для тебя есть новости, которые вероятно сподвигнут тебя, взяться, наконец, за докторскую. Ко мне обратился один американец, и рассказал, что к нему в руки случайно попал папирус Майя. Я, конечно же, посмеялась над его предположением, и «расстроила» его тем, что существует только три кодекса майянских рукописей, уцелевших от инквизиции. Тогда он прислал мне на почту фото своего папируса с обеих сторон (есть в этом письме). Я почти уверена, что это артефакт майя. Для ещё большей моей уверенности, американец прилетает в Мехико через неделю вместе с папирусом. Если это не подделка, то мы скоро будем держать в руках (я надеюсь, ты приедешь на смотрины) яркий образчик метрической системы майя. Ты помнишь нашу совместную статью, где мы, почти все их меры, перевели в систему СИ? Целую, и жду тебя на смотрины.

Маша нажала на вложение, и на экране раскрылся «дедушкин лист», только с другими рисунками и другими иероглифами майя. Это было невероятно! Если бы Маша, сотни раз не разглядывала семейный артефакт и не знала наизусть цвет чернил, стиль писца и оттенок папируса, она бы засомневалась. На неё, с экрана ноутбука, смотрел один из двух, затерявшихся в «водовороте истории», листов. Мария распечатала нашедшийся через 100 с лишним лет лист, и сломя голову побежала к деду. К счастью для учёного, напоровшегося на уже, как казалось, навсегда исчезнувший в потоке времени артефакт, сегодня была суббота. А, квартира деда была в соседнем доме, иначе неизвестно, в каком состоянии была бы Маша, при более долгом стремлении к открытию века. Трезвон, который подняла её рука, давя на ещё советский звонок, всполошил деда не на шутку. Он выскочил в халате и в белой пене крема для бритья на лице — на лестничную площадку, а увидев внучку, взволнованную и бледную, выпалил:

— Что стряслось, с мамой и папой всё в порядке?!

— Кажется, один из двух наших листов нашёлся! — Мария резко обогнула дедушку и ринулась в дверной проём.

— Каких листов? — сразу не сообразил о чём ведёт речь любимая внучка, генерал в отставке.

Внучка, не снимая кроссовок, уже скрылась в кабинете деда, где на стене, прямо за его креслом, висела их семейная реликвия. Когда, генерал вошёл в кабинет следом за разгорячённой Марией, она уже поднесла оба распечатанных листа к папирусу в рамочке и издала не то крик, не то рычащее мяуканье большой кошки.

— Вот он, лист, двоюродного прадеда! Иди, убедись! — исступлённо закричала Маша, сверкая глазами, — нашёлся через сто лет!

Генерал приблизился к ретроспективе из трёх страниц и, надев очки, лежавшие на столе, внимательно всмотрелся в изображения. Затем взял руку внучки, держащую два распечатанных на принтере листа, и переставил её не «после», как было до его приближения, а «до» — семейной реликвии.

— Если судить по логике изображений — так правильней, — улыбнулся мудрый генерал.

— Ты совершенно прав, дедушка, — счастье переполняло Машу.

— Откуда это у тебя? — генерал казался встревоженным.

— Не волнуйся, я никого не убила! Мария прислала из Мексики.

— Наша мексиканская профессорша?

— Только не профессорша, а профессор, ты же не называешь меня доцентшей, вместо доцента! — внучка клюнула дедушку в щёку, — ей какой-то американец прислал, обещал предъявить подлинный папирус через неделю.

— Вот и нашлось наследство нашего белогвардейца, — недобро ухмыльнулся генерал.

— Почему белогвардейца, ты же говорил, что оба моих двоюродных прадеда погибли на гражданской, и воевали за красных?

— Говорить-то я говорил, но обманывал. Я же работник органов безопасности, и твой отец и прадед, как ты знаешь, тоже. А в СССР было не принято иметь родственников за границей, тем более белогвардейцев. Я был вынужден это почти всю жизнь скрывать ото всех. А, когда СССР не стало, всё равно решил не раскрывать истины, ведь обман в автобиографии плохо сказывается на карьере чекиста, — генерал добродушно улыбнулся, — что, теперь отправишься в Мексику?

— Конечно, тем более у меня виза ещё открыта, — глаза Марии возбуждённо блестели в предвкушении чего-то великого, — подожди, папа, получается, тоже ничего не знает о неудобном родственнике? — внучка недоверчиво смотрела на генерала.

— Ничего, анкету ему не хочу портить, — пожал плечами генерал.

Переполох после первого шока прошёл, и Маша, сменив кроссовки на тапочки, попросила дедушку напоить её чаем. Дедушка с радостью согласился, ведь внучка не часто баловала его визитами, и оба переместились на кухню. Генерал вытер пену на лице кухонным полотенцем, предварительно смоченным в холодной воде, и захлопотал, словно вышколенная домохозяйка. Его жена, бабушка Маши, давно скончалась, и отставной чекист с тех пор, совершенно не гнушался домашних дел. Он не терпел чужих в доме, и делал исключение только раз в году, когда проверенная во всех смыслах уборщица, производила генеральную уборку во всей квартире. Пока дедушка готовил скромное застолье с чаем, бутербродами с красной икрой и, кстати оказавшемся в холодильнике творожным тортом (это папа Марии вчера заходил к отцу), окрылённая научным предвкушением внучка успела заказать на завтра билеты до Мехико — обратный билет с открытой датой, и взять отпуск за свой счёт на две недели. Последнее оказалось самым сложным: в субботу вся администрация университета отдыхала, а кроме того, Марию недолюбливала большая часть женской половины кафедры, и ни секретарша, ни руководитель Маши на сообщения не ответили. Чтобы добиться своего, девушка пошла на крайние меры — написала ректору, намекнув о наклёвывающейся сенсации. Ректор был мужчиной, а значит её поклонником, а ещё очень умным человеком, и поэтому не обращал никакого внимания на злобные выпады и интриги против своего «лучшего доцента». Ведь ректору было прекрасно известно, как медийная популярность Марии увеличивает приток абитуриентов, в том числе платных, и способствует публикациям в научных журналах. Вопрос был решён немедленно. Ректор пожелал успеха в миссии, и даже предложил оформить поездку в Мексику, как командировку. Маша отказалась, она не была до конца уверена в «успехе», а ещё ненавидела обязательную отчётность после командировок. Но, чтобы успокоить «благодетеля», пообещала сделать его соавтором открытия, если оно конечно состоится. В результате внеплановый отпуск был согласован, ненависть женского коллектива усилена, а ректор стал мечтать о почётном звании академика. После завершения нежданного завтрака с дедушкой, Мария вернулась домой и сообщила родителям, с которыми предпочитала жить — из-за удобства и нехватки времени на бытовуху, что позавтракала с дедом и что завтра уезжает в Мексику. Родители, давно привыкшие к подобным «экстравагантным научным выходкам» дочери, лишь поинтересовались, почему такая срочность. Маша вкратце рассказала, и попросила не волноваться. О том, что она узнала о существовании двоюродного прадеда белогвардейца, она не обмолвилась ни единым словом. Всё-таки, Маша была потомком трёх поколений чекистов!

Подруги

Ил 96 пошёл на снижение и Маша увидела, залитые жарким солнцем, очертания международного аэропорта имени Бенито Хуареса. Панорама аэропорта была ей хорошо знакома, но это никак не влияло на её неизменное недоумение от сжатости воздушной гавани клешнями огромного мегаполиса. Город буквально толпился вокруг аэропорта, не давая ему дышать и, норовя захватить не только уцелевшие от зданий пространства вокруг аэровокзала и взлётно-посадочных полос, но и сам аэровокзал превратить в торговый комплекс или громадный склад.

— Как всё это по мексикански, — беззлобно ухмыльнулась девушка, и тут же вспомнила, как её тёзка яростно обижается на любую, даже конструктивную критику местных, и часто диковатых устоев.

Огромный лайнер, сделав в воздухе широкую петлю, прицелился, и бесстрашно нырнул прямо на городские кварталы. Иллюминаторы самолёта были настолько близко от домов, что пассажиры могли видеть их жителей, а ещё махали им руками и кричали с русским акцентом непременное «Hola». Но, привыкшие к подобным проявлениям чувств, мексиканцы, были равнодушны, и занимались своими делами, не замечая ни шума турбин, ни улыбок странных иностранцев, ни мельтешения их рук в иллюминаторах. Ил благополучно миновал все несуразности аэропорта и мягко коснулся колёсами шасси — бетона взлётно-посадочной полосы.

— Ну, здравствуй, Мехико, — подумала Мария, и пока самолёт рулил к нужному посадочному рукаву, успела сменить симку в смартфоне на мексиканскую, и отправить два сообщения: одно родителям, другое своей тёзке.

После всех формальностей, присущих прибытию в международный терминал, и получения своего потрёпанного оранжевого чемодана, Маша, миновав зелёный коридор, вышла наконец к шумной толпе мексиканцев. Мария стояла в первом ряду встречающих и как только Маша прошла ограждения, кинулась обнимать и целовать свою русскую подругу. Как наверное догадался читатель, мексиканская профессорша будет теперь исключительно Марией, а Маша — просто Машей. После довольно бурных приветствий обе Марии, сопровождаемые оранжевым чемоданом, направились к стоянке такси, а ещё через полтора часа, протолкнувшись сквозь чудовищные пробки и пыль, добрались до квартиры мексиканки. Мария, как и Маша, жила с родителями, но это никак не мешало ей крутить романы с парнями, и желательно моложе её лет на 10. Это увлечение юными соблазнителями совершенно не препятствовало карьере и никак не влияло на научные изыскания. Внешне, мексиканка была полной противоположностью своей русской подруге: не только возрастом — ей было слегка за сорок (старше Маши почти на 15 лет), но и всем своим обликом — она была некрасивой, но при этом — вполне милой: черноглазая, чуть ниже среднего роста, с крепко сбитой фигурой, большой грудью, недлинными ногами и довольно грузной попой. Только пышной копной длинных волос, подруги были схожи, за исключением цвета. Волосы Марии были как вороново крыло, и когда она стягивала их резинкой, напоминали хвост дикого чёрного мустанга. Вкусы относительно мужчин у Марий также расходились. Мексиканка категорически не терпела гринго, и встречалась исключительно с соплеменниками, которые русской подруге совершенно не нравились. Но все эти различия никак не влияли на крепкую дружбу и ничуть не мешали подругам обсуждать не только научные темы, но и женские секреты.

Приняв душ после утомительной дороги и, переодевшись в шорты и майки, девушки занялись приготовлением ужина. Пока они готовили, появились родители Марии, которые, не смотря на пенсионный возраст, всё ещё работали. Так, дружеские посиделки преобразились в весёлый семейный ужин. Родителей мексиканки интересовало всё — есть ли у Маши жених, как самочувствие её родителей и дедушки, и какая погода сейчас в Москве. Маша со всеми подробностями описывала им свою жизнь и добродушно выслушивала их советы. После ужина, перемыв посуду и пожелав спокойной ночи родителям, Марии наконец добрались до причины их встречи. Мексиканка открыла на ноутбуке фото папируса, присланное американцем, и у подруг завязалось обсуждение, перемежаемое чуждыми для несведущего уха терминами, непринуждёнными переходами на майянский язык, и тут же возникающими предположениями о назначении папируса. Как читатель, наверное, уже догадался, Маша не открылась подруге и ничего о семейном папирусе и белогвардейце пока не рассказала. Обсуждение перескочило далеко за полночь, и если бы Марии завтра не нужно было на работу в университет, то наверное дискуссия не завершилась бы и до утра.