
Полная версия
ВОЗВРАЩЕНИЕ В СССР. Книга четвёртая. Московская лакомка
Алина крепче обхватила Майкла за пояс, прижалась к его спине. Она чувствовала, как под рубашкой перекатываются напряжённые мышцы — он всё ещё был на взводе после погони. Время от времени она бросала взгляд через плечо: не мелькнёт ли за деревьями силуэт преследователя? Но позади были только сосны, кусты да длинные вечерние тени.
— Майкл, — тихо позвала Алина спустя несколько минут. — Может, остановимся на ночлег? Уже темнеет, а эта тропа… она совсем не выглядит надёжной.
Он замедлил ход, всмотрелся в дорогу впереди. Тропа действительно становилась всё хуже: корни деревьев выпирали из земли, образуя естественные барьеры, кусты смыкались над головой, почти перекрывая и без того скудный свет угасающего дня.
— Ты права, — наконец произнёс Майкл, останавливая мотоцикл у большого валуна, поросшего мхом. — Дальше ехать в темноте — самоубийство. Надо найти место для стоянки.
Они свернули с тропы, пробрались через густую поросль орешника и оказались на небольшой поляне, окружённой высокими елями. Здесь было прохладно и тихо — только изредка доносился крик ночной птицы да шелест листьев на ветру.
— Идеально, — выдохнула Алина, с облегчением опускаясь на траву.
Майкл заглушил двигатель.
— Пожалуй разведу костёр, — сказал он, оглядываясь в поисках сухих веток. — А ты проверь запасы. Если осталось что-то съестное — сможем ужинать.
Пока Майкл собирал хворост и разжигал огонь с помощью спичек, спрятанных в водонепроницаемом футляре, Алина достала из сумки остатки провизии: несколько галет, две банки тушенки, и два яблока, уже немного помятых, но всё ещё сочных.
— Не ресторан Космос, — улыбнулась она, раскладывая еду на развернутой газете, — но лучше, чем ничего.
Майкл посмотрел на импровизированный стол — расстеленную на траве газету — и усмехнулся, вспомнив рассказы отца. В СССР газеты были универсальным средством выживания: и туалетной бумагой, и обёрточной, и частенько становились походной скатертью‑самобранкой. Газетные страницы с заголовками про «успехи пятилетки» и «трудовые подвиги комсомольцев» теперь служили им вполне практичной поверхностью для еды.
Затем подкинул в костёр сухих веток — пламя вспыхнуло ярче, отбрасывая пляшущие тени на деревья. Они уселись рядом и разделили скромную трапезу.
— Знаешь, — задумчиво произнесла Алина, глядя в огонь, — когда всё это закончится… если закончится… я хочу поехать на море. Просто сесть в поезд и уехать куда-нибудь на юг. Чтобы песок, волны, никакой погони, никакого оглядывания через плечо. Представляешь? Утром просыпаться — а за окном плещется море. И можно просто гулять по берегу, слушать чаек, собирать ракушки…
Майкл помолчал, помешивая палкой угли. Пламя осветило его лицо — усталое, но с проблеском тёплой улыбки.
— Звучит как сказка, — тихо ответил он. — Но знаешь что? Я верю, что это случится. Мы доберёмся до Москвы, разберёмся во всём этом безумии, и тогда… Тогда я поеду с тобой.
Алина улыбнулась, подкидывая в костёр пучок сухой травы:
— Звучит как план. А я бы хотела увидеть горы. Говорят, на Кавказе такие вершины, что облака цепляются за них. Представляешь? Белоснежные пики на фоне голубого неба, ледники, сверкающие на солнце, горные речки — бурные, прозрачные… Я читала: там тропы такие, что дух захватывает — с одной стороны отвесная скала, с другой — пропасть. Но когда поднимаешься наверх и видишь панораму… Говорят, это меняет человека.
Майкл задумчиво кивнул, следя за тем, как искра взмыла в воздух и погасла, не долетев до ветвей.
— А я бы хотел побывать на Байкале, — сказал он. — Настоящий сибирский край. Вода там, говорят, чистая, как стекло, а глубина — немыслимая. И воздух… Такой, что после него городская атмосфера кажется затхлой. Можно встать на берегу, закрыть глаза и почувствовать, как весь мир вокруг дышит — медленно, мощно, спокойно.
Алина повернулась к нему, в глазах отразился огонь костра:
— Ты так рассказываешь, что мне уже хочется туда. Прямо сейчас, не дожидаясь конца всей этой истории…
— Потерпи чуть-чуть, — улыбнулся Майкл. — Мы обязательно туда поедем. Сначала море, потом горы, потом Байкал. А после — куда захочешь. Может, махнём на Камчатку? Вулканы, гейзеры, океан… Или на Алтай — говорят, там места с такой силой, что будто заряжают заново.
Они помолчали, слушая треск костра и далёкое уханье филина. Ветер шелестел листвой, где‑то в темноте хрустнула ветка — возможно, ёж пробирался сквозь кусты или заяц выскочил на опушку.
— Знаешь, что самое странное? — тихо спросила Алина спустя минуту. — Сейчас, когда мы тут, у костра, с голодом, усталостью, погоней за спиной… я чувствую себя живой как никогда. Эти опасности, этот риск — они как будто обостряют всё: вкус воды, тепло огня, даже запах сосновой смолы в воздухе. И мечты эти… Они не кажутся пустыми фантазиями. Наоборот — будто становятся ближе, реальнее.
Майкл посмотрел на неё, и в его взгляде появилось что‑то новое — не просто решимость, а какая‑то спокойная уверенность.
— Потому что мы идём к ним, — сказал он. — Каждый километр, который мы проезжаем, каждая тропа, которую преодолеваем, — это шаг к тому морю, к тем горам, к тому Байкалу. Мы не просто бежим от чего‑то. Мы бежим к чему‑то. И это главное.
Алина кивнула, подтянула колени к груди и обхватила их руками.
— Тогда… — она улыбнулась, — тогда нам точно нельзя проиграть. Потому что я уже вижу это море. Чувствую его запах. Слышу шум волн. И я хочу, чтобы всё это стало настоящим.
Майкл подкинул в костёр ещё веток. Пламя взметнулось, рассыпав сноп искр.
— Значит, будет море, — твёрдо сказал он. — Будут и горы, и Байкал. Всё будет. А сейчас… нам стоит поспать пару часов. Завтра снова в путь. И чем быстрее мы доберёмся до Москвы, тем скорее начнём исполнять наши планы и наши мечты.
Он помолчал, глядя на огонь, а потом повернулся к Алине:
— Кстати, одну мою мечту ты можешь исполнить прямо сейчас.
— Какую же? — прищурилась она.
Вместо ответа Майкл обнял её за талию и притянул к себе.
— Отвали, похотливый кабель, — рассмеялась Алина, но в голосе её не было ни злости, ни настоящего сопротивления. Она сама потянулась к нему, обвила руками шею и прильнула к его губам, сливаясь с ним в долгом, страстном поцелуе.
Костер тихо потрескивал, разбрасывая искры в темноту. Где-то далеко ухнул филин, словно неодобрительно, но тут же замолк — то ли улетел, то ли решил не мешать. Тепло огня обнимало их со всех сторон, и в этот короткий миг не было ни погони, ни страха, ни усталости — только двое у костра, которым наконец-то не нужно было никуда бежать.
Алина первой отстранилась, но не убрала руки — положила ладони ему на грудь и заглянула в глаза. В свете пламени они казались почти чёрными, но внутри горел тот самый тёплый свет, который она так редко в них видела.
— Так, герой-любовник, — выдохнула она с улыбкой, всё ещё тяжело дыша. — А теперь — спать. Потому что завтра у нас тяжёлый день. И если мы собираемся дожить до моря и Байкала, то должны быть в форме.
Майкл усмехнулся, но спорить не стал. Стянул с себя куртку, накинул ей на плечи, а сам устроился рядом, прислонившись спиной к стволу сосны. Алина прижалась к его боку, уткнулась носом в его плечо и закрыла глаза.
— Знаешь… — прошептала она уже сквозь сон. — Я ведь и правда теперь верю. Во всё это. В море… в горы… в то, что у нас получится.
— Получится, — тихо ответил Майкл, глядя на догорающие угли. — Куда мы денемся.
Он подбросил в костёр последнюю ветку, обнял Алину покрепче и сам почувствовал, как веки тяжелеют. Треск огня становился всё тише, тьма сгущалась, а где-то далеко на востоке уже начинала брезжить бледная полоска рассвета — нового дня, новой дороги.
Впереди были новые испытания, но теперь у них было нечто более важное — общая мечта, которая вела их вперёд.
Как только рассвело, они снова отправились в путь. Утренний воздух был свеж и прозрачен, роса блестела на траве, а первые лучи солнца пробивались сквозь кроны деревьев, рисуя на земле причудливые узоры теней.
На трассе было пустынно. Гаишники ещё спали — и Майкл с Алиной решили использовать это время по максимуму. Вместо того чтобы петлять по просёлкам, рискнули: проскочить несколько десятков километров по асфальту, чтобы быстрее сократить расстояние до Москвы.
«Урал» с коляской был приметным — в СССР простым гражданам ездить без коляски запрещалось. Так могли ездить только сотрудники ГАИ. Но сейчас это даже играло им на руку: мотоцикл не выбивался из общего ряда, не привлекал лишних взглядов. Чёрный, пыльный, с низко сидящими седоками — ещё один среди тысячи.
— Пока тихо, — бросил Майкл, заводя двигатель. — Используем шанс. Но будь начеку.
Алина кивнула, поправляя платок, и плотнее прижалась к его спине. Мотоцикл тронулся, выехал на шоссе и набрал скорость.
Асфальт под колёсами после вчерашних ухабов и лесных троп казался почти роскошью. «Урал» уверенно шёл вперёд, разрезая утреннюю тишину глухим рокотом. Вдоль дороги тянулись покрытые росой поля и редкие берёзовые рощицы. Воздух наполнился запахом влажной травы и бензина.
Майкл держал среднюю скорость — не слишком быстро, чтобы не привлекать внимания, но и не слишком медленно, чтобы успеть проехать как можно больше до пробуждения постов. Он то и дело бросал взгляд в зеркало заднего вида: ни пыли на горизонте, ни силуэта милицейской машины.
Мотоцикл урчал, катился вперёд, а тени на дороге становились всё короче — день набирал силу, как и их надежда добраться до Москвы и не попасться. На заправки они не заезжали. «Урал» одинаково хорошо работал и на А-72, и на А-76 — на таком же бензине в советское время ездили грузовые автомобили. Поэтому заправлялись прямо на трассе: Майкл в мотошлеме, с резиновым шлангом и десяткой в руках действовал безотказно.
Он выбирал подходящие машины — чаще всего это были неторопливо ползущие по просёлку грузовики: потрёпанные «ГАЗ‑53», массивные «ЗИЛы» или пыльные самосвалы. Майкл махал рукой, сигнализируя о просьбе, и водители, как правило, понимали всё без слов.
Самое интересное — не все водители брали деньги. Некоторые отказывались, вспоминая правила шофёрской взаимовыручки на дороге.
— Да брось, парень, — хрипловатый бас раздавался из кабины очередного грузовика. — На дороге помогать — дело святое. У меня у самого сын на мотоцикле гоняет.
Один пожилой шофёр в выгоревшей фуражке даже настоял, чтобы они взяли с собой пару бутербродов с салом, пучок лука, большой помидор, огурец, два яйца, сваренных вкрутую, и бутылку холодной воды:
— Пейте, пейте. Колодезная, ещё не нагрелась. В такую жару без воды — верная смерть. Да и перекусить вам не помешает — всё своё, домашнее, а зелень — с огорода.
Алина благодарно кивала, пряча еду в сумку. Она замечала, как меняется отношение людей, когда они видят их вблизи: вместо настороженности — сочувствие, вместо подозрительности — готовность помочь. Видимо, их потрёпанный вид и усталые лица говорили сами за себя — не похожи они были на опасных преступников.
Но Майкл не расслаблялся. Он всегда старался закончить заправку как можно быстрее, следя за дорогой и прислушиваясь к далёким звукам мотора — не едет ли милицейская машина?
Однажды водитель «ЗИЛа» всё‑таки взял десятку, но тут же вернул половину:
— На сдачу купи себе сигарет, сынок. Вижу, вы не от хорошей жизни так скачете по обочинам. Береги свою девчонку.
Майкл лишь кивнул, закручивая крышку бака. Незачем втягивать посторонних в эту историю.
— Спасибо, — коротко бросил он, заводя двигатель. — И храни вас Бог.
Мотоцикл рыкнул и тронулся с места. Алина помахала рукой вслед удаляющейся машине, а Майкл прибавил газу — впереди ждала очередная грунтовка, очередной поворот, очередной риск. Но пока на их пути встречались в основном добрые люди, а это давало надежду, что они всё‑таки доберутся до Москвы живыми и свободными.
Майкл вёл мотоцикл сосредоточенно, с напряжённо сжатыми губами и взглядом, устремлённым вперёд, сквозь танцующие миражи. Его серая футболка давно прилипла к спине мокрым пятном, а пот струйками стекал по вискам из-под старого мотошлема-«моргуновки», оставляя солёные разводы на скулах. К его спине, прижавшись всем телом и вцепившись побелевшими пальцами в его ремень, сидела Алина — переодетая в парня: широкие брюки, мешковатая рубаха, кепка низко надвинута на глаза, тёмный платок прикрывает нижнюю часть лица от пыли и солнца. Она то и дело резко оглядывалась назад, будто ожидая погони, а свободной рукой поправляла узел платка, сбившегося от ветра.
Их задача была проста и одновременно почти невыполнима: добраться до Москвы, минуя все посты ГАИ. На каждом их уже ждали — ориентировки с фотографиями, где они значились как особо опасные преступники. Приметы: мотоцикл «Урал» с коляской, двое — парень и девушка, около двадцати лет. Особые приметы: у парня — шрам над левой бровью (память о боксёрском поединке с Рико), у девушки — татуировка в виде птицы на левом плече. Приказ был один: задерживать немедленно, вплоть до применения оружия. Каждый гаишник на трассе превращался в охотника, а они — в дичь.
Майкл чувствовал это каждой клеточкой тела. Когда вдалеке показывался силуэт в форменной фуражке, ладони невольно сжимали руль крепче, а сердце пропускало удар. Он ловил себя на том, что машинально пригибается ниже к баку мотоцикла — хотя это вряд ли могло помочь: ориентировка была не слишком подробной.
Алина, сидевшая позади, тоже ощущала напряжение. Она научилась читать состояние Майкла по тому, как он держит руль, как чуть меняется его посадка. Когда опасность подбиралась близко, его спина становилась каменной, а движения — предельно точными, выверенными.
— Вижу пост, — шептала она ему на ухо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Три километра впереди, у развилки.
Майкл лишь кивал. Он уже высматривал боковую тропу — еле заметную колею, уходящую в лес. Карта, которую они изучали ночами при свете фонарика, хранила десятки таких маршрутов — забытых просёлочных дорог, заброшенных лесовозных путей, старых полевых дорожек, по которым бригады колхозников отправлялись в поля на сенокос.
Каждый объезд был испытанием. Разбитая грунтовка, превратившаяся после недавнего дождя в вязкую кашу. Узкий мост через овраг, доски которого подозрительно трещали под весом мотоцикла. Завалы из упавших деревьев, которые приходилось разбирать вручную, теряя драгоценные минуты.
Но они продолжали двигаться вперёд. Потому что остановиться означало сдаться. А сдаться — значит признать вину в том, чего они не совершали. Кто-то ловко подставил их, пустив по следу милицию, но они не собирались становиться жертвами чужой игры.
«Ещё один поворот, ещё один лес, ещё одна река — и мы в Москве», — мысленно повторял Майкл, выжимая из старого «Урала» последние капли мощности. Алина сзади крепче прижималась к нему, и это прикосновение давало сил — сил бороться, сил бежать, сил выжить.
Они выбрали окольные пути — просёлки, лесные тропы, заброшенные дороги, которых не было даже на старых картах. Карта, измятая и разложенная на коленях у Алины, была густо испещрена карандашными пометками, крестиками и стрелками:
— Так, здесь сворачиваем с большака и в объезд через деревню Вороново. Там старый мост — пешеходный, доски гнилые, но мы должны проскочить, если не попадём колесом в дыру, — прочитала она почти шёпотом, водя пальцем по бумаге.
— Дальше — грунтовка вдоль реки Тьмы. Дорога узкая, местами колея глубокая, но постов там нет от слова совсем, даже до войны немцы объезжали стороной эти захолустные и негостеприимные места. Пересекаем шоссе у заброшенной фермы и уходим на лесную дорогу в урочище Дубки. Рискованно: если дожди, то увязнем. Но по прогнозу — сухо.
Майкл лишь кивнул. Он виртуозно лавировал между рытвинами, корнями и выбоинами, чувствуя мотоцикл каждой мышцей. «Урал» подпрыгивал на ухабах так, что звенело в зубах, коляска жалобно скрипела, но двигатель работал ровно, чуть надсадно, выручая в самые сложные моменты. Запах горячего масла и выхлопа смешивался с разнотравьем июльских полей.
Когда они проезжали через деревню Вороново — десятка изб с резными наличниками и покосившимися заборами — их заметил местный «кружок». Пятеро парней в майках-алкоголичках, кепках-восьмиклинках и кирзовых сапогах лениво сидели у колодца, грызя семечки и сплёвывая шелуху в пыль. Один из них — долговязый, с рыжими веснушками и наглыми глазами — ткнул пальцем в сторону мотоцикла:
— Гляньте-ка, братва, чё за мудила на чёрном «Урале»? И че это за пассажир сзади так странно одет? Баба, что ли? — усмехнулся он, сощурившись.
— А, похоже, — подхватил второй, коренастый, с бычьей шеей. — Ну-ка, догоним, спросим.
Парни оживились. Двое вскочили на свои мотоциклы — старенькие «Минск» и «Восход» с самодельными глушителями — и с места рванули следом, поднимая столб пыли. Алина почувствовала, как напряглась спина Майкла — словно стальная пружина сжалась.
— Они едут за нами, — шепнула она ему прямо в ухо, стараясь перекричать ветер.
Майкл прибавил газу. Стрелка спидометра поползла к семидесяти, но просёлок не позволял больше — мотоцикл бросало из стороны в сторону. Преследователи не отставали; их моторы надрывно выли позади. Самый дерзкий — тот самый долговязый — поравнялся с мотоциклом, нагло ухмыльнулся и крикнул, перекрикивая рёв:
— Эй, а ну-ка тормози! Вы чьих будете, в натуре? Из Поломохинских или из Корчомкинских? А ну давай стопори, пацан. Базар есть!
— Не останавливайся! — крикнула Алина, побелев лицом, и вцепилась в спину Майкла так, что костяшки побелели.
Майкл резко вывернул руль влево, прижавшись к самой обочине, у которой стоял какой‑то селянин — в залатанном ватнике, с вилами, воткнутыми в землю рядом. Он старательно раскуривал «козью ногу», хмуро поглядывая на несущийся мимо мотоцикл.
Примечание: В СССР был уникальный вид самокруток, который не встречается больше нигде в мире. Самокрутка делалась из газеты в виде кулька с загнутым концом и называлась «Козья нога».
Поравнявшись с селянином, Майкл на мгновение отпустил руль одной рукой — движение отточенное, почти инстинктивное. В доли секунды он подхватил вилы, резко развернул их и метко швырнул вперёд — прямо в переднее колесо мотоцикла преследователей.
Раздался скрежет металла. Вилы заклинили колесо — с жутким хрустом спицы согнулись, шина лопнула. Мотоцикл «Минск» резко дёрнулся, потерял управление, кувыркнулся через себя завалился и набок. Парень, сидевший за рулём, с коротким криком улетел в придорожную канаву — ту самую, полную навозной жижи и ржавой воды. Раздался громкий чавкающий всплеск, а затем донёсся его мат, перемежаемый с чавкающими звуками. Двое его друзей, ехавших следом, остановились, а потом покатились со смеху, хватаясь за бока когда увидели показавшуюся из лужи голову приятеля густо облепленную навозной жижей пополам с глиной. Один схватился за живот, другой вытирал слёзы рукавом грязной куртки, захлёбываясь хриплым ржанием.
Но веселье тут же прекратилось, когда «утопленник» с яростным рыком выбрался на обочину. Он стоял, тяжело дыша, весь перепачканный, с дико перекошенным лицом. С отвращением сплюнул и, вытерев щёку тыльной стороной ладони, заорал во всю глотку:
— Чё, ржёте, падлы! Да я сейчас вас сам в эту же лужу мордами закатаю!
Двое смеющихся резко посерьёзнели, когда увидели его глаза — бешеные, налитые кровью. Рыжий веснушчатый коренастый парень с шрамом на левой скуле, который только что давился от хохота, вдруг подобрался и зло сплюнул сквозь зубы:
— Хорош ржать, братва! Они нас нарочно развели — чтобы мы время потеряли! Походу это городские! Давай догоним их, тогда и посмеёмся! Чур, баба моя! — Я первый!
— Я второй! — подхватил второй с горящими глазами.
— А я третий, — осклабился третий, облизнув пересохшие губы.
Моторы «Минсков» взревели, выплёвывая сизые клубы выхлопа, и погоня ринулась вперёд с удвоенной звериной яростью, оставляя позади лишь запах мазута и тяжелый, сырой дух навоза.
— Здорово ты его тормознул, — крикнула Алина, перекрикивая рёв мотора. — Но, кажется, мы их только разозлили!
Майкл стиснул зубы, крепче сжал руль и бросил взгляд в зеркало заднего вида. Трое преследователей не отставали, держась плотной группой.
— Держись крепче! — крикнул он Алине. — Сейчас будет крутой поворот — попробуем оторваться там.
— Стоять козлы! Хана вам пидоры городские! — заорал один из них, взяв чуть правее, чтобы заблокировать мотоцикл Майкла.
Ситуация становилась опасной. Впереди, метрах в трёхстах, виднелся тупик — старый покосившийся сарай, груда прогнивших досок и забор из колючей проволоки. Дорога обрывалась.
— Майкл, налево! Сразу за сараем тропа к реке! — закричала Алина.
Майкл уже заприметил эту тропу — узкую, как лыжня, она ныряла в густые заросли ивняка. Ни секунды не колеблясь, он резко вывернул руль в ту сторону, не сбавляя газа. Мотоцикл с хриплым рёвом влетел в поворот, заднее колесо повело по влажному песку — тяжёлый «Урал» качнуло, занесло боком, и на мгновение показалось, что ещё чуть-чуть — и они полетят в кусты.
Но Майкл не дрогнул. Тело сработало быстрее головы — инстинкты и навыки прошлой жизни, сами взяли управление. Он рванул руль до упора в обратную сторону, перенёс вес корпуса, вжался в бак, и мотоцикл, взвизгнув покрышками по мокрому грунту, послушно выровнялся. «Урал» снова обрёл вертикаль, выплюнув из-под колёс веер песка и мелких камешков, и на секунду повис в воздухе, влетая на едва заметный подъём.
Только когда ветер снова ударил в лицо и заросли ивняка сомкнулись за спиной, Майкл позволил себе короткий выдох. Прошлая жизнь не прошла даром — та самая, где мгновение промедления стоило свободы, а иногда и жизни. Он чувствовал, как бешено колотится сердце, но руки на руле были абсолютно спокойны.
Он глянул в зеркало заднего вида — погоня ещё не показалась из-за поворота. Есть время. Майкл прибавил газу, вжимаясь в седло, и тропа понеслась навстречу, мелькая ветками и влажной листвой.
— Ушли, — выдохнула Алина, оглядываясь. Её трясло от адреналина. — Но они наверняка расскажут кому-нибудь… И на постах узнают, что мы здесь были.
Майкл кивнул и крикнул не оглядываясь:
— Значит, надо ускориться. Чем быстрее будем в Москве, тем лучше. Другого шанса не будет.
В сумерках, когда солнце уже коснулось горизонта и длинные тени легли на дорогу, впереди на пересечении просёлка с асфальтированным шоссе мелькнул характерный силуэт — милицейский «газик» цвета хаки, стоящий поперёк дороги. Рядом двое в форме с жезлами. Один курил, второй смотрел в бинокль как раз в их сторону.
Алина похолодела и крикнула чужим голосом:
— Пост, Майкл! Гаишники!
Майкл даже не затормозил. Он резко, на грани срыва, свернул прямо в лес — там, где не было даже намёка на дорогу: между сосен, через папоротник, по мягкому мху и кочкам. «Урал» рычал, цепляя глушителем за корни; ветки хлестали по лицам. Алина спряталась за спиной Майкла, прикрывая голову руками. Сзади донеслись крики и свист милицейского свистка, но через минуту всё стихло. Они долго петляли по лесу, пока не выскочили на знакомую грунтовку с другой стороны — в трёх километрах от поста.
— Повезло, — прохрипел Майкл, не сбавляя скорости. — Если бы они сели в машину… нам бы не уйти.
Алина молча кивнула. Несмотря на жару, её бил нервный озноб.
К вечеру, ближе к Москве, жара немного спала — появился слабый ветерок, пахнущий полынью и нагретой землёй. Но усталость давала о себе знать: дрожали руки, слипались глаза, ныла поясница от долгой тряски. Они решили сделать привал и остановились на берегу небольшой, но чистой речушки — песчаный обрывчик, заросший тальником.
Накупались до одури, как дети: сначала осторожно вошли в тёплую воду, потом Майкл с разбега нырнул, а за ним и Алина, смеясь и плескаясь. Они долго лежали на песке, нежась под уходящим июльским солнышком, глядя в бледное небо, где уже проступала первая звезда.
Алина достала из брезентовой сумки пару бутербродов с салом, пучок лука, большой помидор, огурец, два яйца, сваренных вкрутую, и бутылку холодной воды — за день она успела нагреться. Перекусили молча, с аппетитом: хрустели разрезанными на дольки огурцами, присыпанными солью, жадно вгрызались в бутерброды с салом и запивали всё это тёплой водой.
— Сейчас уже стемнеет, дальше не поедем. На дорогах посты, а с фарами мы как ёлка на новогоднем утреннике, — проговорила Алина, хрустя огурцом.
— Ага. «Раз-два-три, ёлочка, гори…» Только хороводы вокруг нас будут водить не дети в новогодних костюмах, а менты в балетных пачках, хромовых сапогах и с белой портупеей через всё пузо, — усмехнулся Майкл, кусая бутерброд.
— А почему в балетных пачках? — сквозь смех спросила Алина, вытирая выступившие слёзы.
— Ну как же, забыла? Как надену портупею — так тупею и тупею, — продекламировал Майкл, хитро прищурившись. — Кстати Алина у тебя есть портупея?











