ВОЗВРАЩЕНИЕ В СССР. Книга четвёртая. Московская лакомка
ВОЗВРАЩЕНИЕ В СССР. Книга четвёртая. Московская лакомка

Полная версия

Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
8 из 9

— Майкл, чертов придурок, заткнись!

— Надо же такое придумать: менты в балетных пачках, хромовых сапогах и портупеях. Это теперь до конца жизни будет мой личный кошмар.

— Интересно, где это ты таких приколов нахватался, проклятый американский шпион? — Алина метнула в него огрызок огурца и притворно нахмурилась.

— Меня долго готовить злой американский буржуин, — Майкл дурашливо перешёл на акцент, слегка растягивая слова. — Чтобы забросить в твоя страна и выведать страшную военную тайну… секретный рецепт — советской докторской колбасы!

Алина расхохоталась, прикрыв рот рукой:

— Так вот зачем ты здесь! А я-то думала, ты спасаешь прекрасную даму…

— О, прекрасная дама, — Майкл шутливо поклонился, — спасение прекрасных дам — это мой второй приоритет. Но только после секретного рецепта колбасы.

— Ну, ты и тип, — покачала головой Алина, но улыбка не сходила с её лица.

— Алина, а у нас сегодня будет романтик? — неожиданно сменил тему Майкл, с самым невинным взглядам оглядывая поляну, освещённую костром.

— С какой целью интересуешься? — прищурилась Алина, стараясь скрыть смущение за нарочитой строгостью.

— Да вот смотрю на этот аппетитный пучок лука, — Майкл поднял зелёные перья, — и думаю: как мы будем целоваться, если от меня будет пахнуть луком?

— Ну ты и хитрец! — Алина снова рассмеялась, на этот раз звонче.

А затем, явно копируя какого-то персонажа, проговорила с напускной категоричностью:

— Вы этого от меня никогда не дождётесь, гражданин Гадюкин!

— А если серьёзно? — улыбнувшись и заглядывая ей в глаза, спросил Майкл.

— Ешь спокойно — ничего не будет. Хотя… — она сделала паузу и лукаво улыбнулась, — я могу и передумать.

Майкл картинно вздохнул:

— Значит, придётся есть лук. Чтобы спасти свою невинность от твоих грязных домогательств.

Он демонстративно откусил пучок зелёного лука, скривился и запил водой из бутылки. Алина не выдержала и расхохоталась в голос.

— Актёр! — выдохнула она, вытирая слёзы.

— Но так же веселее, — подмигнул Майкл. — А вдруг завтра будет не до смеха? Поэтому сегодня — только шутки, пламя костра и… — он театрально выдержал паузу, — этот восхитительный огурец, который ты так аппетитно хрумкаешь. А ну делись, сладкоежка!


Алина протянула ему последний кусочек:

— На, шпион-разведчик. И запомни: романтика — она не в поцелуях, а вот в этом всём, — она обвела рукой пространство вокруг: костер, тени сосен, звёздное небо над головой. — В том, что мы здесь, вдвоём, и всё ещё живы, и идём к своей цели. Вот это — настоящая романтика.

Майкл принял огурец, но не стал есть сразу. Он посмотрел на Алину серьёзно, но с тёплой улыбкой:

— Ты права. И спасибо, что ты рядом. Без тебя я бы уже, наверное, заблудился — и не только на этой дороге.

Они помолчали, слушая шум реки и крик ночной птицы. Алина придвинулась ближе, Майкл обнял её за плечи — и на миг исчезли погони, посты ГАИ, сама опасность. Остались только двое уставших, но не сломленных людей и надежда, что завтрашний день принесёт им ещё один шаг к свободе или к Москве.

Майкл подбросил хворост в костёр. Алина принесла большую охапку травы — полынь и пижму, пахнущие горько и терпко. Она отгребла от костра тлеющие угли в сторону, положила траву на них — и густой пряный дым потянулся вокруг, распугивая комаров, которые тучами вились над водой. Костёр почти не давал пламени — только жар и редкие искры, уходящие в тёмное небо.

— А ты знаешь, что в полнолуние комаров становится в пятьсот раз больше? — вдруг спросила Алина, подкидывая новую охапку травы на угли. Глаза её блестели в отблесках углей.

Майкл удивлённо посмотрел на неё и улыбнулся — впервые за весь долгий день он позволил себе расслабиться, откинувшись на куртку, подстеленную под спину:

— В пятьсот раз? Откуда ты это взяла?

— Да так… Рассказывали на занятиях по выживанию, — пожала плечами Алина.

— Тогда вам должны были рассказать, что у реки комаров всегда больше.

— Тогда вам должны были рассказать, что у реки комаров всегда больше, — заметил Майкл, отмахиваясь от очередного назойливого насекомого.

— Ну да! Но тут место высокое, ветерок с поля, так что нормально, — возразила Алина, поправляя веткой угли рядом с костром. — К тому же есть проверенный способ…

Внезапно Алина встала и скинула с себя одежду оставшись полностью обнаженной. Подхватив охапку принесённой ею травы, она бросила её на угли. Густой белый дым поднялся столбом, полностью поглотив её. Через несколько секунд она появилась из дыма, как ночной призрак из предрассветного тумана. Майкл невольно залюбовался её стройной спортивной фигуркой, освещаемой лишь отблесками костра. В мерцающем свете её силуэт казался почти нереальным — чёткий контур на фоне пламени, окружённый клубами густого белого дыма.

— Вот так, — довольно сказала Алина, откидывая назад свои непослушные длинные волосы. — Полынь и пижма. Комары её на дух не переносят.

— Ну, что ты медлишь, Майкл? Раздевайся и становись рядом. И хватит на меня пялиться.

Майкл слегка смутился, но взгляд не отвел и не смог сдержать улыбки.

— Да я не пялюсь… Я любуюсь твоей красотой, Алина, — пробормотал он, не в силах сразу оторваться от завораживающего зрелища.

— Любуется он, мать его, — фыркнула Алина с наигранной строгостью, но в глазах у неё прыгали смешинки.

— Любовничек, мать твою. Быстро раздевайся и вставай рядом, а то тебя ночь комары сожрут — кто тогда меня до Москвы довезёт?

Майкл поспешно разделся и присоединился к Алине у костра. Она вновь кинула большую охапку травы на угли — полынь затрещала, пижма задымилась гуще, и они оба исчезли в клубах белого, густого, как молоко, дыма.

— Обалдеть! — восхищённо выдохнул Майкл, чувствуя, как дым окутывает его.

Алина только довольно улыбнулась.

Они стояли в облаке дыма, пока он не начал рассеиваться. Вокруг снова стали слышны ночные звуки: стрекотание сверчков, далёкий крик ночной птицы, треск костра. Но комары, и правда, больше не досаждали.

— Спасибо, — искренне сказал Майкл, натягивая джинсы. — Ты меня спасла от этих кровопийц.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулась Алина, тоже надевая одежду.

Они вернулись к костру, Алина подбросила веток. Пламя вспыхнуло ярче, разогнало тени, и мир снова стал привычным — тёплым, безопасным и почти домашним

Они замолчали. Слышны были только треск углей в костре да далёкий лай собак за лесом. Алина повернулась к Майклу. Он встретил её взгляд и мягко притянул к себе — их губы наконец встретились. Поцелуй получился нежным, почти несмелым: будто каждый боялся разрушить это хрупкое мгновение. Алина подалась вперёд, запустив пальцы в его волосы, а Майкл обхватил её лицо ладонями. Когда они отстранились, в глазах у обоих плясали яркие отблески костра, и мир вокруг перестал существовать — остались только треск углей, ночная тишина и тепло их общего дыхания. Майкл осторожно перевернул её на спину. Их губы вновь встретились — на этот раз жаднее, смелее. Пальцы дрожали, путаясь в пуговицах, молниях и застежках; одежда одна за другой упала на землю, и холод ночного воздуха тут же сменился жаром разгорячённой кожи. Его губы скользнули ниже — и она выгнулась, вцепившись ему в плечи. Реальность начала растворяться в сладкой дрожи, охватившей её тело от ласкающих прикосновений его рук, — и это заставляло её раскрываться, подаваться ему навстречу. Он не торопился — терпеливо доводил её ласками до грани, за которой её рассудок начинал меркнуть. И это было слаще любого поспешного обладания. Алина не могла говорить — только хватала ртом воздух, вцеплялась в его плечи, в траву, в него самого, словно боялась упасть. Мир сузился до его рук, его губ, его прерывистого дыхания у её виска. Костёр потрескивал где-то далеко-далеко, за стеной собственного пульса.

— Майкл… — выдохнула она, и это прозвучало как просьба, как молитва и как приказ одновременно.

Он поднял голову, встретился с ней взглядом — и в отблесках огня её глаза казались двумя чёрными солнцами.

— Я здесь, — тихо сказал он.

А потом его ладонь скользнула ниже, и она перестала думать окончательно.

— Только ты, — успела прошептать она. — Слышишь? Только ты.

Она потянула его на себя, впуская всем телом, без остатка, — и костёр вдруг вспыхнул снопом искр в чёрное небо, будто сама ночь выдохнула с облегчением.

Дальше не было ни слов, ни времени, ни пространства. Было только двое, слившиеся в синхронном и страстном движении навстречу друг другу на выцветшем пледе. Отблески костра на её обнажённом теле. Его горячее дыхание на её шее. Волна наслаждения, захлестнувшая их с головой и растворившая в себе без остатка. Её дикие стоны — словно стоны раненой волчицы в смертельной схватке. Его твёрдая плоть, погружающаяся в её влажную глубину. Сладкая боль, пронзающая её насквозь, заставляющая терять сознание, разрывать ногтями в кровь его спину — умирать и заново возрождаться от его ласк и его глубоких и сильных проникновений. В этом костре безумной страсти, внезапно накрывшей их, сгорали тревоги и переживания, стрессы, копившиеся последние дни. Они избавлялись от них, ускоряя свой ритм, стремясь поскорее скинуть с себя этот накопившийся груз волнений и страхов, адреналиновых приливов, обжигающих их тела изнутри, — и получить долгожданную разрядку и освобождение. Очиститься от них. Переродиться. И возродиться заново — как мифический феникс, восстающий из пепла.

А потом их ритм сбился. Стал глубже, тяжелее, отчаяннее — словно оба вдруг осознали, что всё это может закончиться, и надо взять сейчас, всё и сразу, до края. Алина вцепилась в него мёртвой хваткой, ногтями впиваясь в низ спины, притягивая его ещё ближе, ещё теснее — туда, где уже не осталось ни миллиметра между ними. Майкл зарычал, уткнувшись лицом в её шею, и мир взорвался. Вместе. Одновременно. До судорог, до хрипа, до звёзд, рассыпавшихся за закрытыми веками.

Она выгнулась дугой, беззвучно крича в ночное звёздное небо. Он конвульсивно прижимал её к себе — и чувствовал, как её тело пульсирует вокруг его плоти, выжимая последние капли дрожи. А их сознания тонули в накрывшем обоих шторме наслаждения. Он скручивал их тела в тугой общий узел — этот мощный катарсис сладострастия отнимал последние силы, растворяя их без остатка друг в друге. В их общем безумном оргазме. И долго-долго они не могли ни дышать, ни думать, ни шевелиться — только лежать, сплетённые, мокрые, живые, обессиленные и слушать, как бешено колотится их сердца в унисон, замедляясь, выравниваясь… и наконец затихая.

Костер догорал. Где-то далеко-далеко за лесом проснулась и снова замолчала ночная птица. Они так и уснули, не размыкая объятий — словно боялись потерять друг друга в том шторме, который забрал их последние силы, выжал до капли и выбросил на берег: опустошенных, но счастливых и удовлетворённых.

Они спали без сновидений, накрывшись пледом с головой, чувствуя на своей коже, тёплое дыхание друг друга. Остывали от безумной страсти — как остывают угли в прогоревшем костре. Боялись нарушить это единство, которое сами же и создали. Ту страсть, которой отдались так самозабвенно и без остатка.


С первыми проблесками рассвета они уже тронулись в путь. Небо на востоке наливалось бледно-розовым, потом персиковым, а затем — золотистым. Туман стелился над землёй, цепляясь за кусты и стволы деревьев, и казался призрачной вуалью, наброшенной на лес.

Майкл запустил двигатель — тот заурчал негромко, будто ещё не до конца проснувшись. Алина поправила платок, затянула потуже шнурки на ботинках и устроилась позади него, обхватив Майкла за пояс.

— Надеюсь, сегодня нам повезет, — тихо сказал Майкл, поглядывая на карту. — Если выйдем к старой грунтовой дороге до полудня, то к вечеру будем уже в пригороде. Там проще затеряться: люди, машины, движение…

— Главное — миновать посты на основной трассе, — кивнула Алина. — И не нарваться на патруль.

— Согласен, — Майкл надел шлем. — Будем держаться просёлочных дорог, где редко кто ездит. Там и машин меньше, и внимание не привлечём.

Мотоцикл тронулся с места, мягко покатился по росистой траве, а потом выехал на едва заметную тропу. Колёса шуршали по сухому грунту, изредка хрустели мелкие ветки. Воздух был свежим, напоённым запахом хвои, влажной земли и первых утренних цветов. Где‑то вдалеке запел жаворонок, ему ответил другой — и вот уже лес наполнился птичьим щебетом, пробуждаясь к новому дню.

Алина прикрыла глаза, подставив лицо слабым солнечным лучам, пробивавшимся сквозь кроны.

— Как хорошо… — выдохнула она. — Тишина, ни криков, ни выстрелов, ни рёва чужих моторов за спиной. Только мы, лес и дорога.

— И наш план, — добавил Майкл. — Помнишь, красотка? У нас с тобой есть план, и мы его придерживаемся.

Он чуть сбавил скорость перед крутым спуском. Тропа здесь шла под уклон, ныряя в небольшую лощину, заросшую папоротником и кустами шиповника.

— Держись крепче, — предупредил он.

Алина плотнее прижалась к его спине. Мотоцикл осторожно спустился вниз, пересёк мелкий ручей по каменистому броду и начал подъём на противоположный склон.

На вершине холма Майкл остановился на мгновение, чтобы свериться с картой и сориентироваться. Внизу, в долине, виднелась лента асфальтированной дороги — та самая, на которой наверняка стояли посты. Она шла параллельно их маршруту, но в нескольких километрах к западу.

— Вижу ориентир, — указал Майкл на одинокую сосну с раздвоенной верхушкой. — Значит, мы на верном пути. Ещё пара часов — и выйдем к грунтовке. Оттуда уже рукой подать до объездной.

— Давай, Майкл, — сказала она. — Чем быстрее доберёмся, тем скорее сможем перевести дух.

Майкл кивнул, снова запустил двигатель, и «Урал» покатил дальше — вглубь леса, навстречу новому дню, новым испытаниям и всё более близкой надежде на то, что скоро всё это останется позади. Утренний ветер развевал платок Алины, солнце поднималось выше, рассеивая остатки тумана, а дорога, петляя между деревьями, вела их вперёд — к Москве.

Дороги ближе к Москве оживали: грузовики с ранними рейсами, редкие автобусы, а на подъездах — всё чаще мелькали патрульные машины. Пришлось срочно менять тактику. Короткие рывки — по пять-семь километров. Затем — в рощу, в перелесок. Ждать, пока стихнет движение. И снова — вперёд.

Когда солнце стало клониться к закату, на горизонте проступили очертания огромного города: сначала высотные башни, трубы заводов, линии электропередач, а затем и знакомые панельные многоэтажки окраин.

— Мы уже близко, — выдохнула Алина, уронив голову Майклу на спину.

Майкл лишь кивнул, но в его глазах читалось облегчение. То, ради чего они рисковали последние двое суток, было почти достигнуто. Они переглянулись через плечо и, не сговариваясь, улыбнулись.

— Погнали, — сказал он.

— Погнали, — ответила Алина.

«Урал» рванул вперёд, навстречу огням большого города — туда, где затеряться легче, чем в любой захолустной деревне. Туда, где их уже не смогут достать ни сотрудники ГАИ, ни деревенские гопники, ни те, кто охотится за ними по чьему-то приказу. Туда, где не будет ни ориентировок с громкими заголовками «Их разыскивает милиция», ни перекрёстных допросов, ни сотрудников КГБ, блокирующих и штурмующих их дом.

Майкл крепче сжал руль, чувствуя, как под колёсами меняется покрытие: вместо рыхлой лесной тропы — плотный асфальт старой объездной дороги. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида: Алина сидела, чуть откинувшись назад, и впервые за много дней на её лице читалось что-то похожее на облегчение. Платок сбился набок, открывая прядь светлых волос, а глаза — уставшие, но ясные — смотрели вперёд, туда, где лес постепенно редел, уступая место полям и силуэтам далёких построек.

— Видишь? — Майкл слегка повернул голову, не отрывая взгляда от дороги. — Уже близко. Ещё пара часов — и мы в пригороде. Там люди, движение, вокзалы… Затеряемся в толпе, сменим одежду, может, даже купим билеты на поезд. Пусть ищут нас... где-нибудь в Сочи, а мы тем временем…

— …тем временем будем уже в Москве, — закончила Алина, и в голосе её прозвучала улыбка. — И первым делом — душ. Горячий, долгий, настоящий. С мылом. И постель. С простынями.

Майкл рассмеялся — коротко, но искренне:

— Согласен. А потом — в кафе. Какое-нибудь небольшое, с настоящим кофе, круассанами и видом на улицу. Будем сидеть, смотреть на прохожих и делать вид, что мы просто студенты, прогуливающие пары.

Он слегка сбавил скорость: впереди показался дорожный знак: «Москва — 45 км».

Алина увидела его и невольно выдохнула:

— Сорок пять километров… Всего сорок пять.

Мотоцикл уверенно шёл вперёд.

— Смотри, — Алина указала вперёд, — автобусная остановка. И расписание висит.

Майкл кивнул:

— Цивилизация, мать вашу. Неужели добрались?!

Он прибавил газу. «Урал» заурчал бодрее — будто тоже почувствовал близость конца пути. Алина прижалась к его спине, на мгновение закрыла глаза, а потом снова открыла их — чтобы видеть, как меняется пейзаж и как приближаются очертания большого города.


Они въехали на окраину города. Асфальт здесь был потрескавшийся, вдоль обочин росли лопухи и крапива, но движение уже чувствовалось: проезжали машины, грохотал трамвай, где-то вдалеке гудел завод.

— Почти на месте, — крикнула Алина. — Здесь недалеко гаражи. Там и оставим мотоцикл. Давай два квартала прямо, а у девятиэтажки — налево, туда, где гаражи.

Майкл кивнул и прибавил газу. Алина крепче обхватила его за пояс. Она уже сняла платок и спрятала в карман куртки — теперь ветер трепал её волосы. Взгляд был устремлён вперёд: на серые бетонные заборы, гаражи, склады, тянувшиеся вдоль дороги.

Через несколько минут Майкл свернул в узкий проезд между рядами кирпичных гаражных боксов, проехал ещё сотню метров и остановился у гаража с номером 147. Дверь была деревянная, обитая жестью и выкрашенная бордовой краской.

Алина подошла и постучала. Дверь открыл дед — невысокий, сухонький, в засаленной рабочей кепке из сукна и застиранной спецовке. Увидев Алину, он обрадованно затараторил:

— Алиночка! Какими судьбами? Да ты всё краше и краше! А это кто ж с тобой? Новый ухажёр?

Но Алина прервала его:

— Извини, Николаич, торопимся. Можем мы у тебя мотоцикл оставить на пару дней? Вот он его потом и заберёт, — она показала на Майкла.

— Какой разговор, дочка! Ты же знаешь, я всегда здесь. Оставляйте, забирайте в любое время. Может, нужно что подремонтировать? Дык ты только скажи — я, дочка, мигом. Помыть, проверить, заправить…

— Можешь его перекрасить нормально, чтобы выглядел как новый, а не как сейчас, — улыбнулась Алина. — Он весь в царапинах, да и цвет уж больно приметный.

— Всё, всё сделаю! Будет как с картинки. Приходите через пару дней — можете его хоть на ВДНХ выставлять. Я тут как раз краску новую припас — ярко‑синюю, глаз радуется!

Майкл загнал «Урал» внутрь и передал ключи деду. Мотоцикл, и впрямь изрядно потрёпанный, с вмятиной на крыле и облупившейся краской, остановился в углу гаража рядом с верстаком, тисками и кучей запчастей.

Алина сунула деду несколько красных бумажек:

— Остальное — по готовности.

— Обижаешь, Алиночка, — проворчал дед, но деньги взял и, не глядя, сунул в карман спецовки. — Да я бы и так всё сделал, ты ж меня выручала не раз. Помнишь, как документы на гараж помогала оформлять? Без тебя бы я до сих пор по судам бегал.

— Спасибо, Николаич, — тепло сказала Алина. — Мы тебе потом ещё что-нибудь привезём.

— Да ладно вам, — махнул рукой дед. — Главное, чтоб у вас всё наладилось. Вижу же — не просто так вы тут. Беда, что ли?

— Разберёмся, — коротко ответил Майкл. — Спасибо за помощь.

— Обращайтесь, ребятушки, — кивнул дед. — Гараж — ваша крепость. А я тут сторож, считай. Никто без меня не войдёт, не выйдет.

Они попрощались, вышли из проезда и зашагали к остановке. Алина вздохнула с облегчением:

— Ну вот, мотоцикл в надёжных руках. Николаич — золотой человек. Он никому не проговорится, даже если его под дулом пистолета будут спрашивать.

— Вижу, — усмехнулся Майкл. — И руки золотые, и язык за зубами.

— Именно, — кивнула Алина. — Между прочим, легендарный человек. Участник Великой Отечественной войны, кавалер орденов Красного Знамени, Отечественной войны, Красной Звезды. Мастер спорта, трёхкратный рекордсмен СССР, чемпион Москвы, призёр первенства ВС СССР. Василий Сталин лично вручал ему награду. Кстати, отец Николаича в начале ХХ века работал механиком во Франции по приглашению Peugeot и даже участвовал в гонках «Париж — Бордо». После демобилизации Николаич выступал в соревнованиях по мотоспорту, работал инструктором команды ВВС МВО. В 1950 году его арестовали, доставили в тюрьму на Лубянку, а затем репрессировали и отправили по этапу на лесозаготовки. В 1953 году его амнистировали и реабилитировали. И это Николаич учил меня и ездить на мотоцикле.

— Ого, а дед‑то и правда легенда, — невольно восхитился Майкл. — Респект ему и уважуха!

Алина кивнула и продолжила:

— Ладно пошли на троллейбус. Две остановки — и мы на месте. Там уже можно будет выдохнуть по‑настоящему.

Они огляделись, нашли взглядом остановку и, дойдя до неё, принялись ждать. Город вокруг жил своей привычной жизнью: проезжали машины, шли люди с сумками, где-то вдали шумел завод. Для всех они были просто парой прохожих — ничем не примечательных, не выбивающихся из толпы. И это было именно то, что им сейчас требовалось.

На остановке уже собралось несколько человек: пожилая женщина с авоськой, двое подростков с рюкзаками и удочками, мужчина в рабочем комбинезоне, уткнувшийся в газету. Алина и Майкл встали чуть поодаль, стараясь не привлекать лишнего внимания.

— Смотри, — шепнула Алина, кивнув в сторону расписания. — Двенадцатый будет через пять минут. Как раз до нашей улицы. Майкл кивнул, незаметно оглядываясь. Он мысленно отметил все входы и выходы из квартала, телефонные будки и милицейский пост в двухстах метрах.

— Всё будет хорошо, — словно прочитав его мысли, тихо сказала Алина. — Мы уже в городе, среди людей. Вряд ли нас здесь станут искать.

— Надеюсь, — ответил Майкл. — Просто… непривычно перестать оглядываться.

— Понимаю, — она слегка коснулась его руки. — Но сейчас мы почти в безопасности. Ещё немного — и можно будет нормально поесть, поспать, привести себя в порядок…

Вдалеке послышался знакомый гул электродвигателя и скрип токоприемников — подходил двенадцатый троллейбус. Он затормозил у остановки, двери со вздохом открылись, приглашая войти.

— Пошли, — кивнула Алина.

Они вошли, оплатили проезд у кондуктора — полной женщины с усталыми глазами — и заняли места у окна.

— Смотри, у нас счастливый билетик! — Алина повернула его к Майклу, и в её глазах впервые за долгое время зажглось что-то детское, беззаботное. — Сумма первых трёх цифр равна сумме последних: 1+5+4=10 и 2+3+5=10. Настоящий счастливый билет!

Майкл взглянул на бумажку, улыбнулся:

— Если правильно помню, его нужно съесть, перед этим загадав желание?

— Ты прав! В детстве я так и делала — и, знаешь, всегда срабатывало! — Алина аккуратно сложила билетик пополам, потом ещё раз, помедлила мгновение с улыбкой и сунула его в рот. — Попробую, может, и сейчас сработает.

Майкл рассмеялся — искренне, легко, почти беззаботно:

— Тогда загадывай желание прямо сейчас. Пока магия действует.

Алина на мгновение задумалась, прикрыла глаза, прошептала что-то про себя и улыбнулась:

— Загадала. Но рассказывать нельзя — иначе не сбудется.

Она откинулась на спинку сиденья, всё ещё улыбаясь, и рассеянно посмотрела в окно. Троллейбус плавно катил по привычному маршруту: за стеклом размеренно проплывали пятиэтажки с бельём, развешенным на балконах, пёстрые киоски с газетами и остановки, плотно забитые людьми. Майкл тоже перевёл взгляд за окно. Ему всё вокруг казалось одновременно обыденным и странно-непривычным.

Он повертел в пальцах билетик — маленький, чуть потрёпанный по краям, с синим типографской штампом и чёткой строкой «Контрольный билет». Аккуратно разгладив его на колене, Майкл вгляделся в надпись: «4 коп.» и невольно вспомнил, как однажды в детстве в своем прошлом-будущем нашёл точно такой же троллейбусный билетик в старой книжке и прибежал к отцу с вопросом:

— Пап, а что можно было купить в СССР на четыре копейки?

А в памяти отчётливо всплыл отцовский голос:

— На четыре копейки, сынок, в Советском Союзе можно было купить четыре коробка спичек — в каждом по шестьдесят штук. Или четыре стакана газировки без сиропа из автомата — шипучей, прохладной, особенно в жару. А можно было купить к примеру: один стакан с сиропом — сладким, ароматным, «Дюшес» или «Крем-сода» — и ещё один без сиропа в придачу. Помню, в школьной столовой обеденное меню было простым, как таблица умножения: тарелка супа стола 10 копеек, пюре с котлетой — пятнадцать копеек. Котлета стоила 10–11 копеек, а гарнир — 4–5. Чтобы сэкономить на мороженое (тогда пломбир в бумажном стаканчике стоил 15 копеек), мы хитрили: брали только пюре, а хлеб — нарезанный, белый — забирали бесплатно, хотя официально кусок хлеба стоил копейку. Но на это все смотрели сквозь пальцы. Стакан компота в школьной столовке — ещё стоил 4–5 копеек. А на большой перемене всех школьников сгоняли в столовую, где стояли ящики с кефиром и ацидофилином, и заставляли нас пить эту молочку. Пока не выпьешь хотя бы полстакана — не выпустят. Мол, пейте, дети, молоко — будете здоровы! И ведь, что удивительно, были правы. Говорят, японские учёные поили мышей советским кефиром — и те начинали буквально омолаживаться на глазах. Вот такая история, сынок.

На страницу:
8 из 9