Поводырь

— Это кто? — прошептал Кизру, не отрывая взгляда от странного персонажа производящего странные действа.

— Понятия не имею.

— Что значит “не имею”? Ты что, его раньше не видела? Он же тут у тебя под боком обретается.

— Видела. И что? Он там. Я здесь. Я его не трогаю, он меня не трогает.

— Тебе что, даже не интересно, кто он такой и откуда взялся?

— Ты же знаешь, я не особо люблю общаться с незнакомцами. Когда я пришла, его здесь не было. Ни его, ни… этого вот, — она произвела пасы руками, указывая на деревянную постройку слишком уж чуждую для мира сиуру. — Здесь было костровище. Тоже, конечно, странно, но мне было не до выяснений. А когда я проснулась, он тут уже строил.

— Как “строил”?!

Зуна пожала плечами.

— Представь себе: руками. Таскал бревна из Леса и складывал их вот в это.

— Жуть какая.

— Ты думаешь? Даже ужаснее соседства с Великой Пустыней и умирающих Столпов Творения?

Кизру аж подскочил, поворачиваясь к подруге:

— А что, если это он?!

— Кто “он”?

— Ловец снов!

Зуна оторопело посмотрела на приятеля.

— Да ну, перестань. Тоже мне, набрался слухов, — произнесла она, но как-то неуверенно, потому что злобный узел-змея в спине, раз проснувшись, и не думал прекращать свою диверсионную деятельность, сжимаясь и скручиваясь так, что сердце начинало биться, что копыто Свирепого Гру, пробиваясь пульсом в места для проявления этого самого пульса совершенно не предназначенные.

— А ты что, хочешь сказать, что он похож на сиуру?

И они оба вновь уставились на странного жителя нелепых, неизвестно как появляющихся в мире (вручную построил! ну надо же!) строений и исполнителя загадочных ритуалов.

Объект их наблюдений на жителя сиуру действительно походил мало. Начать хоть с более чем престранной одежды: плотно обтягивающие ноги штаны из какой-то незнакомой сиуру грубой грязно-голубоватой ткани, цельная рубаха, которая с одной стороны казалась свободной, не сковывающей движений, струящейся, а с другой — все равно обволакивала тело так, что из под ткани проступали... Ммм... В мире Сиуру носили свободные, струящиеся одежды, поэтому что там проступало под этой загадочной рубахой вообразить Зуне было трудно.

— Неее, — задумчиво протянул Кизру, — все-таки он не наш. Похож, конечно, но физиономия у него какая-то волосатая.

— И одежда эта странная.

— И занимается непонятно чем…

— Но… сны же — это неконтролируемые проявления психе, которыми страдали наши предки…

— Что ты меня просвещаешь? Не маленький, а мы не в Колыбельной.

— Просто сам подумай: если этим страдали наши предки, а теперь никто не страдает, что бы здесь забыл этот самый “ловец снов”, если такое вообще существует? Как сны можно ловить? Он их руками собирает и в мешочек складывает?

— Откуда я знаю? Вот пойди, у него и спроси. Твой же сосед. А то лежим здесь, как кырчуны в засаде, меня тоже уже начинают одолевать эти самые “неконтролируемые проявления психе”.

Зуна задумчиво посмотрела на друга, затем вновь на предмет их обсуждения, и решительно поднялась из бархана, в котором они прятались.

— А вот и пойду.

Ее соратник решительности этой явно не разделял.

— Зун, а может не надо?

Не внушали ему доверия всякие подозрительные личности, обитающие у самого края Великой Пустыни и занимающиеся непонятно чем.

— Надо, — ответила подруга, уже даже не смотря на него. От ее взгляда, направленного на чужака, Кизру на дыхание стало не по себе: так смотрела мать Зуны, и Кизру всегда хотелось спрятаться от ее взора куда подальше. Вот и пусть после этого утверждает подруга, что она не калуха. — Сам же говоришь: он мой сосед. И это моя территория, здесь мой пао.

И под недоверчивым взглядом Кизру Зуна молча стала спускаться с холма.

***

Ощущала себя Зуна, на самом деле, совсем не так уверенно, как показалось ее приятелю. Узел-змея в спине добрался аж до горла, сжал его петлей, а низ живота превратился в камень, наполненный пустотой Великой Пустыни. Подойти и заговорить с незнакомцем, вот так вот, ни с того, ни с сего, было совершенно немыслимо. Но она все же спускалась, потому что там, наверху, за ней наблюдал Кизру, так что отступить от задуманного тоже не представлялась возможным. И воображая себе, как она ныряет в черноту Великой Пустыни, она молча, шаг за шагом, приближалась к загадочному страннику из другого мира, который по-прежнему колдовал над своим непостижимым ритуалом.

Когда она была уже совсем близко, одна из щепок подпрыгнула от удара, сделав кульбит в воздухе, и бесшумно, но радикально грохнулась ей под ноги. “Кррр!” вдруг раскатилось прямо возле ее уха, и черные крылья, бесцеремонно задев ее щеку, несколько раз шумно полыхнули в воздухе. Она совершенно забыла про чудовищный крылатый подарок Кизру, который вновь нагло уселся у нее на плече. Вздрогнув от неожиданности, Зуна замерла, в молчании уставившись на того, с кем она пришла устанавливать контакт. Тот, похоже, контактом никак не интересовался. Он лишь на мгновение остановил свою деятельность, оглядел Зуну исподлобья, и мрачно бросил:

— Отойди подальше, заденет еще.

Она неуверенно сделала пару шагов назад, в сомнениях, было ли это достаточно безопасной дистанцией, и замерла в ожидании. Незнакомец возобновил свою разрушительную деятельность. В его движениях была какая-то успокаивающая размеренность, и даже отсутствие всякого смысла, казалось, приобретало смысл от этой размеренности. Симфония шагов и движений. При каждом взмахе Зуна начинала колебаться: стоит ли еще здесь стоять, или можно уже уходить восвояси. Мысль о том, что можно просто уйти, приносила облегчение. Но вот от всех деревянных стволов осталась только груда тонких корявых щепок, и с этой грудой в объятиях незнакомец еще раз пристально посмотрел на стоящую в агонизирующем молчании Зуну и небрежно кивнул ей пригласительным жестом, прежде чем исчезнуть в устрашающем горле странного дома. Она поняла, что спасения не будет, и сделала шаг вслед за тем, кто возможно знал ответы на загадки ее жизни.

Безумное жилище безумного сокрушителя мертвых деревьев встретило Зуну незнакомым кислым запахом. Странные предметы были разбросаны по полу то там, то тут, и она, представив как хозяин наступает босой ногой на что-нибудь из этого несусветного интерьера, невольно поморщилась. "Больно же будет”. Хозяин, по всей видимости весьма равнодушный к подобной перспективе, скинул последнюю груду нарубленных щепок у стены, рядом с остальными сородичами по несчастью, и принялся за еще более удивительное действо. Сложив несколько принесенных жертв своей разрушительной деятельности горкой на странном костровище, что располагалось прямо посреди избы, обложенное огневыми кристаллами, протянул руки, и через пару дыханий деревянные огрызки начали дымиться, медленно занимаясь огнем, а вскоре тот уже вовсю пылал. Смысла данного ритуала Зуна тоже не поняла. Огонь просто для того, чтобы был?

У окна стоял массивный, неотесанный деревянный стол. Он тоже был завален хаосом самых разнообразных предметов, а еще кучей тонких белых листов, исписанных от руки словами, цифрами, формулами и изрисованных схемами. Никакой закономерности, никакого порядка: дикое буйство жизни, совсем как у калух. Стол Зуне понравился. У нее никогда не было такого количества вещей, но ей подумалось, что если бы они у нее были, то ей хотелось бы иметь для них вот такой стол. Незнакомец тем временем выудил замутненную бутыль размером с локоть, в которой бултыхалась какая-то светлая жидкость. Слева от стола в углу на мху стоял пузатый аппарат, состоящий из различной величины пузырей, соединенных друг с другом витиеватой системой змееобразных трубок, из которых капало переливающееся зеленым зелье. Зуна поняла, что кислый запах, что ударял по носу при входе, доносился именно из этой загадочной конструкции.

Хозяин плюхнулся в некое подобие огромного стула с подлокотниками (конечно же, тоже деревянного) и, периодически попивая из того самого бутыля, принялся внимательно, изучающе рассматривать гостью, которая по-прежнему топталась у порога. И молчал. У Зуны сдавило грудь. Она чувствовала, как отчаянно бухало сердце, и медленно, но верно, начинали рассыпаться в мох коленки. Как бы ей хотелось быть сейчас где-нибудь в другом месте, где-угодно, только бы не здесь. Лишь бы не нужно было ничего говорить. Но она стояла перед этим пугающим неизвестностью и манящим обещанием разгадок незнакомцем. Просто развернуться и уйти? Невозможно, немыслимо. Он мог знать. И если она сейчас не спросит о том, зачем пришла, она сама себя потом обречет на такие мучения, что непомерная тяжесть в спине и удавка, что сжимала ей горло, будут милейшими цветочками. Так что выхода не было. Она представила, как она стоит у края бесконечной черной пустоты. Нужно всего лишь сделать шаг. Только один шаг. Перестать о чем-либо думать, оставить все за спиной и просто сдвинуться в места. И она шагнула.

К столу. Сначала она растерянно разглядывала царящий на его поверхности бардак. Бездумно пошарила пальцами вокруг, даже не обращая внимание на то, что это она там трогает. Затем с отчаянием древнего охотника, прыгающего из засады на свирепого гру, развернулась к столу спиной, чуть ли не села на него. Главное смотреть прямо в глаза и переть напролом.

— А ты кто?

Выражение лица незнакомца никак не изменилось. Он по-прежнему ее внимательно изучал.

— А ты кто?

— А я твоя соседка, ты что меня раньше не видел?

— Ну тогда я твой сосед. Ты что, меня раньше не видела?

Мда, вот и поговорили.

— Мы просто с моим другом тут поспорили, что ты и откуда ты взялся.

— И какие у вас были варианты?

— Ну, в суэ говорят, что в мире завелся ловец снов. Вот мы и подумали, может это ты? А то на сиуру ты не похож.

Незнакомец откинул голову назад и закатился хохотом. Потом поднялся и подошел к зависшей на краю стола Зуне почти вплотную, все так же молча ее разглядывая и отхлебывая зеленоватую жидкость из замутненного пузыря, который он не выпускал из хватки. Она снова почувствовала стук своего сердца, и чтобы отвлечься от страха, тоже принялась его разглядывать.

На самом деле, он был очень даже похож на сиуру. Ну, вот нос, вот глаза, конечности тоже вроде все на месте. Если бы не его загадочные действа, лицо, наполовину покрытое волосяной порослью, и эта странная одежда, она бы уже начала сомневаться во всей этой теории с ловцом снов. Мало ли кто от своего клана откололся? Только вот какого он может быть клана? Длинные темные растрепанные волосы могли свидетельствовать только о принадлежности одному из кланов Пути Сердца. Вот только какому? Творящих Жизнь? Там все такие же голубоглазые блондины, как Кизру. Из Покровительствующих Плодородию мог бы быть, там много таких охламонов, которые в экстазе слияния с природой могли бы и о собственной внешности забыть полностью. На время, во всяком случае. Правда вот этот волосяной покров на нижней части лица смущает, такого она ни у кого из сиуру никогда не видела. Ни в одном клане. И еще… Что-то не вяжется в его облике с Путем Сердца, совсем не вяжется. Черты лица жесткие, волевые, больше навевающие на мысли о Пути Силы. И взгляд холодных, прозрачных, как дождевые кристаллы, глаз. У Смотрящих во Тьму такой взгляд. Вот только никто никогда не откалывался от Смотрящих во Тьму. Зуна вспомнила просыпающийся от протянутой руки огонь и костревище, обложенное огневыми кристаллами. Профессионально так обложенное. Укротитель?

Нет, не похож он все-таки на сиуру. И дело даже не в несостыковке отдельных деталей. Было в нем что-то неуловимо чуждое и странное. Только вот Зуна не могла понять, что. Вроде, каждую черту по отдельности рассматриваешь, и все нормально, обычно-привычно. А все вместе, что-то не то. Не было в нем такого дорогого сердцу сиуру совершенства. Правда, что же все-таки было в нем несовершенно, ускользало от понимания. Был бы он женщиной, можно было бы подумать, что он калуха. Но так мужчина же.

Они продолжали играть в молчалки-гляделки, и Зуна понимала, что еще чуть-чуть, и она уже не сможет заговорить о том, зачем пришла, и все, о чем она сможет думать, это как поскорее сбежать отсюда, и даже насмешки Кизру ей будут не страшны. Наглости ей не хватает, побольше наглости. И она нагло уставилась незнакомцу прямо в глаза-кристаллы. И глядя в них, она уловила то, что она никогда не видела и не чувствовала ни в одном из сиуру, но то, что было ей очень хорошо знакомо — злость. Незнакомец был зол. На Зуну, на мир, кажется на себя тоже, и еще на что-то или кого-то далеко-далеко за пределами мира, никакого отношения к нему не имеющего. Зуна даже дышать боялась от своего открытия и осознания своего везения и невероятности происходящего, потому как чувствовала она, что за этой кристальной стеной холодного взгляда, помимо злости, бурлит знакомый коктейль из самых разнообразных переживаний. Такой же, как в ней.

Тем не менее, никакой восторг от мысли о невероятной находке родства душ не мог перебить в ней осознания, что одним из объектов его злости была она. Он злился на нее. И оттого змея в спине начинала шевелится, и узелок затягивался крепче. И если бы она отвела глаза, то возможно разговор на этом все-таки закончился бы. Но она их не отвела. Она продолжала в них смотреть. А потом...

Потом с ней произошло то же, что буквально на несколько дыханий случилось, когда она первый раз заглянула в глаза своей недавно приобретенной чудовищной птице. Бездонное кристальное пространство его глаз вдруг начало разливаться, заполняя собой все и обращаясь в безумную бесконечность, черное все поглощающее ничто. И она по частичкам рассыпалась и растворялась в черноте, в пустоте, в бесконечности. Переставая быть. И вместе с тем, становясь всем. Всего лишь несколько дыханий, которых и не было, потому что Ничто не может дышать, да и не зачем ему.

А потом в воздухе взорвалось протестующее "Кррр!!!", жесткие перья черных крыльев в очередной раз нагло огрели ее по виску и щеке, и мрачная птица, до сих не выдававшая себя ничем, тихо и неприметно сидя у нее на плече, сорвалась в воздух. После нескольких взмахов и пары кругов под крышей-потолком, она совершенно бесцеремонно приземлилась на стол и принялась по-деловому расхаживать среди лабиринта всех тех предметов, что на нем валялись, совершенно не обращая никакого внимания на прочих присутствующих. В любой другой ситуации Зуне, возможно, стало бы неловко; она, наверное, принялась бы извиняться и постаралась бы изъять птицу с оккупированной территории; но сейчас ей было не до того. Сердце бешено звенело в набат. Пространство внизу живота конвульсивно сжималось в маленький комочек от мысли о том, что могло произойти, и в то же время по телу разливалось сожаление от том, что то самое, что могло случиться, все же не случилось. Руки намертво ухватились за ребристую грань стола. Что-то достаточно болезненно беспокоило одну из ладоней, но Зуна все равно ее не разжала. Ей необходимо было сейчас ухватиться за что-нибудь материальное. Она больше не осмеливалась смотреть незнакомцу в глаза, и глядя куда-то наискось на уголки губ в смятении спросила:

— Ты ведь не сиуру, правда?

Незнакомец стремительно отвернулся.

— Нет.

— А кто ты?

Он вернулся на прежнее место и снова развалился в своем деревянном, и должно быть весьма неудобном кресле.

— Остановимся на версии с ловцом снов.

Подобная формулировка явно указывала Зуне на то, что версия сия не верна, но верной делится с ней никто не собирается. Она обреченно вздохнула, но продолжить продолжила.

— Но ведь здесь нет снов.

— Поверь мне, этот факт меня ничуть не радует. — Еще один затяжной глоток из бутыли.

— А зачем тогда? Я имею в виду, зачем ты здесь?

— Меня никто не спрашивал.

— А как ты сюда попал?

— В осадок выпал.

— То есть?

Он раздраженно сморщился.

— А к чему все эти вопросы?

Тут настала очередь Зуны рассматривать мох по ногами.

— А ты можешь рассказать мне про сны?

Прямо надо смотреть, прямо. Хоть страшно до жути, потому что он сейчас ей откажет, и все, о чем она сможет думать, это как бы провалиться в мох, убежать, исчезнуть отсюда, и никогда больше не вспоминать об этом позоре. Но пока смотреть надо прямо.

Странный хозяин странного места застыл с рукой, обнявшей бутыль, зависшей на полпути к еще одному глотку.

— В каком смысле, про сны?

— Ну, что это такое, откуда они берутся, и почему, например, в нашем мире их никто не видит?

Сощуренные глаза смотрели на нее изучающее и как-то с насмешкой.

— А тебе-то это зачем?

Зуна неуверенно пожала плечами.

— Интересно.

Только бы не выдать себя, только бы не выдать. Но лишь взгляда мельком на оппонента в деревянном кресле ей было достаточно, чтобы сердце вновь бешено заколотилось от ощущения предрешенности неизбежного. Под взором незнакомца она почему-то испытывала то же самое, что много раз чувствовала, когда на нее смотрел Хранящий Благоденствие Киуру, который Зуне никогда не нравился, потому что инстинкты ей нашептывали, что он не разделял всеобщего по поводу нее восторга. Под взглядом Киуру внутри Зуны постоянно шевелилось ощущение, что он знает про нее всю правду, и что только стоит ему открыть рот, и ужасающая эта правда выльется наружу, на всеобщее обозрение. Вот и сейчас, боясь даже вздохнуть от тяжести, навалившейся на грудь, она обреченно думала, что этот незнакомец смотрит сквозь нее прямо вглубь всего водоворота ощущений, что с детства отравляли ее существование.

Но если водоворот и был доступен незнакомцу, то он никак сего знания не выдал. Лишь губы, вслед за взглядом, кривились в насмешке.

— А что я буду с этого иметь?

Тут Зуне отчаянно захотелось стать очень хорошей, и нужно было срочно доказать незнакомцу, что она такая и есть, что она правда-правда приложит все усилия, чтобы оправдать, чтобы оказаться на высоте, чтобы быть полезной, только бы он не передумал.

— А что ты хочешь?

Пристальный взгляд глаз-кристаллов вновь пробуравил ее насквозь.

— Мне может понадобиться твоя помощь, чтобы убраться отсюда.

— Но… я не знаю как. Что для этого нужно?

— Мне нужна твоя сила.

Зуна не поняла, о чем он, но горло уже першило от разочарования.

— Но у меня нет никакой силы, — главное не заплакать, не выдать ничем кипящий внутри водоворот, и вновь сворачивающийся узел.

Взгляд незнакомца в очередной раз заискрился насмешкой.

— Ты же ведьма?

— Калуха, — Зуна пожала плечом. А сила-то тут причем?

— Ведьма, — игнорируя корректирующий тон гостьи, утверждающе припечатал незнакомец. — Ты ведь знаешь, отчего мужчины так рвутся в отцы для ваших дочерей?

Она усмехнулась: — Привлекаем мы их. Говорят, что ночь близости с калухой не забывается. — И тут у нее внутри все замерло от ужасающей догадки. — Ты хочешь стать отцом моей дочери?

Глаза-кристаллы по-прежнему были холодны и ироничны.

— Зачатие ведь может произойти только по желанию и решению самой ведьмы, так что в отцы я не напрашиваюсь. Меня интересует все остальное.

Зуна изо всех сил старалась не выдать ничего из того, что обуревало ее изнутри, но почему-то была уверена, что получалось у нее плохо.

— Ну, давай посмотрим. Скажи, как влияет на мужчину близость с ведьмой?

Она задумалась, перебирая в мыслях все, о чем когда-то слышала.

— Ну, какое-то время благоденствие к нему более благосклонно, чем к остальным.

— Именно. Эти мужчины становятся лучшими мастерами. К ним приходит способность творить вещи, которые не просто не подвластны другим, но о которых ранее они просто даже не способны были помыслить. Им улыбается удача, а вместе с ними и их кланам. Это эффект силы. Силы, которую они получают от ведьмы.

Он хочет провести с ней ночь? Ее почти парализовало от этой мысли, но в то же время сердце забилось в… предвкушении? Она не знала, чего в ней обитало больше: ужаса от мысли о том, что он ей предлагает, или экзальтированного ожидания. Но этого никак нельзя было показывать незнакомцу. Ни того, ни другого. Неопытная девчонка. Ведьма? Какая из нее ведьма? Нет у нее никакой силы. Но ведь он, наверное, этого не знает? Ведь если бы видел, не предлагал бы? Но вот если она сейчас выдаст свою неуверенность, свои сомнения, свой страх, то может и передумать. Он… От него веяло опытом и знанием. Холодным таким, от которого мурашки пробирали. Зачем ему неопытная, неуверенная в себе девчонка? Передумает. У непонятно ей было, расстроилась бы она или вздохнула бы с облегчением, случись такое. Нет, она может показать себя взрослой, играть по его правилам.

— Калуха не может позволить себе близость с мужчиной помимо зачатия дочери, иначе она может потерять свою силу, — смотреть в глаза, прямо, как бы страшно и неловко не было. Но ей почему-то казалось, что несмотря на все ее усилия незнакомец не особо верил в ее невозмутимость.

— О чем мы здесь и говорим, — он опять усмехнулся сверля ее взглядом с таким видом, как будто все ее внутренние процессы не были для него никакой тайной: ни мысли ее, ни засасывающая пустота в животе, ни тянущий вековой тяжестью узел в спине. — Мне нужна твоя сила.

Но у нее-то нет никакой силы. Чем ей грозит согласие, помимо теоретического гнева незнакомца, который, возможно, на нее обрушится, когда он поймет, что остался в накладе? Без зачатия, без силы, просто ритуал? Зуна судорожно перебирала в памяти все, чему ее когда-то учили, но знаний было катастрофически мало. Никто никогда не задавался вопросом, что будет с калухой, у которой нет силы, если она согласится на ночь близости с мужчиной без зачатия дочери. Этого просто никогда не было, никому не приходило в голову. И калух без силы никогда не существовало, пока не родилась Зуна. Посоветоваться бы с кем. Но с кем? С матерью об этом не поговоришь. С матерью Зуна вообще не собиралась больше разговаривать, ни о чем и никогда.

Незнакомец тем временем, с высоты превосходства, продолжал сверлить Зуну своим сканирующим взглядом, то и дело прикладываясь к бутыли в руке.

— В любом случае, я буду искать другие варианты, как мне отсюда выбраться. Я, знаешь ли, привык все же строить свои отношения с женщинами на несколько других условиях. Но вполне возможно, что других вариантов я не найду, и тогда мне придется прибегнуть к твоей помощи. А у тебя пока есть время подумать.

— Хорошо, я подумаю. — С трудом она оторвала ладони от стола, за который все это время продолжала судорожно хвататься для опоры, и со всей силы сжав кулаки, направилась к выходу. Она уже знала, что согласится, хотя было безумно страшно, до потери дыхания. Лишь бы только он не передумал. И нужно сделать так, чтобы он сначала научил ее всему, что знает про сны, до совершения ритуала. Потому что после него он скорей всего уже не захочет иметь с ней дела.

На пороге она остановилась, на одно дыхание задумалась и в неуверенности, чуть повернув голову, бросила через плечо: — Меня зовут Зуна. — Не дождавшись ответа, все же развернулась, чтобы опять встретиться напрямую с этим насмешливым холодным взором глаз-кристаллов. Он начинал ее злить. Незнакомец как будто это почувствовал, потому что в конце концов ответил: — У меня нет имени. Но если тебе так удобнее, можешь называть меня Макс.

Зуна слегка кивнула в знак согласия и стремительно вырвалась из избушки почти бегом. Для первого знакомства странностей, пожалуй, было достаточно.

***

Похмелье сна отступало как всегда неохотно, цепляясь за сознание паутиной рыжих волос, что мерцающими галактиками растворялись в непроглядной тьме. Продравшись все же сквозь марево наваждения, проснувшийся Поводырь долго и старательно не открывал глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. Все было без изменений. Мир он по-прежнему чувствовал, алеф тоже, выход на информацию был, а выхода из проклятого мира не было. А посему глаза открывать не хотелось. Какой смысл?

То ли по привычке, то ли от злобного отчаяния, он вновь, мгновение за мгновением, стал перебирать каждый свой шаг с того ненавистного дня, когда он оказался в этом всеми сновидящими богами забытом мире, в тысячной попытке найти лазейку. То и днем-то назвать нельзя, потому что в этом чертовом месте не было ни дней, ни ночей, будь оно все проклято.

Он прекрасно помнил тот момент, когда он проснулся здесь, примерно вот на этом самом месте, плохо понимая, что он и где он, с такой гудящей тяжестью в голове, что невольно вспомнилась прошедшая несколько вечностей назад загульная молодость — период его жизни, уже давно затертый из памяти за ненадобностью, как безнадежно устаревший. Тогда он в растерянности стал перебирать детали последнего перехода, предшествующего его загадочному появлению здесь в этом непонятном месте. Все проходило, как обычно, без каких-либо эксцессов, до самого момента единения. Дальше темнота. Что случилось, как чернь алефа вылилась в сие недоразумение мира, который не заказывали — пустота, никакой информации. Что сталось с теми, кого он вел, тоже неизвестно. Он попытался выудить эту информацию из алефа, и понял, что не может. То есть, просто вообще никак, как будто этой информации не существовало. Сей факт его насторожил. Пока что просто насторожил. Он настроился на переход, и вот тогда-то первый приступ паники накрыл его с головой. Выйти в алеф он не мог. Его Дар, выпестованный на протяжении нескольких вечностей столькими трудами и переходами, как отрезало. Как будто его никогда не было. Нет, даже хуже, если бы его никогда не было, он бы не знал, что это возможно. Но все его знания и воспоминания оставались при нем. Теоретически. Практически он их реализовать не мог. То есть он застрял здесь, неизвестно где, неизвестно как сюда попавший, сновидящие ведают на какой срок, с полным осознанием всего, чего он лишился. Худшей пытки он представить себе не мог.