Поводырь

Она оказалась ведьмой. Это осознание заставило сделать еще один, очень затяжной глоток. Был ли сей факт ему на руку или же наоборот? Из его общений с миром он знал, что местные ведьмы были видом весьма неординарным, и что, похоже, они сами до конца не осознавали своего могущества. Все ли они были этими ходячими энергетическими коктейлями, или та, что стояла сейчас на пороге его хижины, отважно стараясь скрыть собственное смущение, была случайным результатом какого-нибудь эксперимента божественного провидения? Как просто будет ими управлять? Или хотя бы только вот этой?

Девчонка была совсем юна и похожа на нахохлившегося птенца, недоверчиво разглядывавшего незнакомый ему мир. Самое смешное, что на плече у птенца сидела самая настоящая птица. Поводырь усмехнулся. Ворон и ведьма. Забавно, как при всем разнообразии миров и бесконечных вариаций сложности жизни в каждом из них, из одного в другой кочевали совершенно идентичные прообразы, проявлявшиеся причем весьма часто в, казалось бы, мелочах. Все мы из алефа, оттуда вышли, туда и вернемся.

Она была прелестна. Маленькая хрупкая фигурка угадывалась под свободными рубахой и штанами. Действительно птенец. Неуклюжий еще, но набирающий силу, и в неокрепших еще крыльях уже угадывалась просыпающаяся мощь полета. Свет, пробивающийся из дверного проема, рассыпался искрами по волнам выбившихся из косы волос цвета темной древесной коры. Круглое личико, изящно подчеркнутое уютно загнувшимися с двух сторон, плотно прилегающими к голове рогами, у которых лишь только кончики кокетливо отворачивались в стороны. Тонкая линия губ, высокие, точеные скулы, которые как бы прятали за собой глаза-прищуры. А в глазах смесью страха и любопытства плескалась та самая волшебная янтарная жидкость, что Поводырь выпил после осознания всей глубины своих неприятностей.

Прелестна. Теперь, когда он был уже способен спокойно размышлять о том, как воспользоваться этим подарком судьбы, внешность его гостьи, казалось, была еще одним аргументом в пользу наиболее очевидного варианта. Стандартный ритуал передачи силы. Рассматривая ее, он пытался оценить, хватит ли его мастерства в этих обстоятельствах, чтобы убедить ее. Она, конечно, юна, но это не значит, что неопытна. Мысль о соблазнении почему-то показалась неприятной. Пришлось напомнить себе, что выбор у него в общем-то невелик, и здесь не до благородных убеждений.

Она обвинила его в том, что он, согласно слухам, ходящим в Городе, является ловцом снов. И его разобрала истерика. Как, о сновидящие боги, идея о каком-то ловце снов могла придти в голову жителям мира, не ведающего, что такое сны? Внутри что-то царапнуло при этой мысли, но перед ним в данный момент наблюдалась гораздо более интересная проблема.

Осознаёт ли этот только вылезший из родного гнезда птенец свою силу? В ее цвета густой смолы глазах плескалась пьянящая смесь страха и бесстрашия, хотя она очень усиленно старалась скрыть и то, и другое, отчаянно пытаясь придать себе вид холодный и невозмутимый. Получалось смешно. Почти кукольные черты ее лица сочетали в себе трогательную миловидность с чем-то неправильным, и неправильность эта привлекла внимание гораздо больше, чем миловидность. Маленькое голубое пятнышко разрывало смоляную поверхность одного из глаз, как будто ледяной остров, затерянный среди океана янтарных вод. А с другой стороны, над верхней губой подергивалось мелкой дрожью круглое, почти идеальной формы, темно-бурое пятнышко, выделяющееся столь явно, что оно казалось чем-то чужеродным, не принадлежащим этому лицу, даже вызывающим. Он заметил, что его взгляд неосознанно затерялся в танце между одним пятном возле ее зрачка, и другим над губой, как будто он был не в силах оторваться ни от одного, ни от другого. Оба одинаково раздражали, и в то же время очаровывали. Усилием воли он заставил себя сосредоточиться на главном.

А главное жило гораздо глубже, скрытое и за этой завесой напущенного хладнокровия, и за неуверенной взвесью эмоций, плескающихся в ее глазах. Он слышал одиночество, тоску, тревогу, безысходность. Он чувствовал злость и обиду, сродни тем, что пожирали его самого — обиду на мир и на несправедливость богов. Он буквально осязал целую гамму страхов: страх отказа, страх быть отвергнутой, страх допустить ошибку, оказаться не на высоте, не соответствовать чьим-то высоким ожиданиям, оказаться подделкой, обманом. Оказаться недостойной.

Чем глубже он проникал в эту дремучую непроходимую смесь, запертую за дверями контроля из-за боязни быть опознанной, тем четче он понимал, что она не только не осознавала своей силы, но и понятия не имела как управлять этой мешаниной эмоций и переживаний. То, что происходило с ней и было для нее причиной отчаяния. Она совершенно определенно была отклонением от нормы, и усиленно прятала свой мир внутренний от мира внешнего. Боясь стать изгоем, она себя превратила в изгоя добровольно.

Да, использовать ее будет легко. При этой мысли опять что-то кольнуло внутри, и вновь, внутренне скрипя зубами, ему пришлось напоминать себе, что в его положении не до моральных установок. Да и, кроме того, ему ли не знать, что любая мораль основана на критериях якобы добра и зла, хорошего и плохого, правильного и неправильного, критериев, рожденных культурой, историей и памятью каждого конкретного мира. И в данный момент он не принадлежал ни одной частью своего существа ни одному из миров. Кто он такой, чтобы беспокоиться о чужой морали? Просто вечно находящийся в дороге путник, который неожиданно сбился с пути. Только его путь, быть способным вернуться на него — вот то единственное, что должно было его беспокоить.

— Ты ведь не сиуру?

Очевидный вопрос отдался внутри болью потери. Он отвернулся. Первый раз на его памяти о бесконечной череде прожитых им жизней, находясь в новом для него мире, он не ощущал себя его частью. Он мог бы быть тем же Придающим Структуру, или Укротителем, или Смотрящим во Тьму, даже скорей всего, эта роль ему бы подошла больше. Он даже мог бы быть, и эта мысль показалась ему весьма забавной, калухой. А почему нет? Не то, чтобы его угнетала отчужденность от мира. В конце концов, любая из жизней, которую он проживал в любом из миров, была всего лишь маской. Он никогда не принимал их особо всерьез, и ему было все равно, принадлежит он или нет, он прекрасно знал, что не принадлежал ничему и никому. Но вот этот указывающий на очевидное вопрос задевал за живое: не потому, что ему очень хотелось почувствовать себя здесь своим, но он был ярким напоминанием о потерянном даре. Если бы не произошло с ним то, что произошло, никто бы никогда в этом забытом всеми сновидящими богами мире не почувствовал в нем чужака. Хотя, о чем он, он бы просто никогда бы не оказался в этой стерильной дыре.

Как теперь объяснить этому птенцу, этому неведомо откуда свалившемуся на него подарку судьбы, кто он? Нет, еще не время. Да он и сам теперь не знал кто он, без Дара? Так что он решил остановиться на версии с ловцом снов. Он еще раз усмехнулся. Вот ведь совершенные заразы, как им только в голову пришло?

— Но ведь здесь нет снов.

Нет. Нет снов. Нет дверей. Нет выхода. Нет Дара. Ничего нет. Дыра. Пустыня. Ловушка. Наказание. Перед его мысленным взором предстала черная стена небытия, разверзающаяся перед ним миллиардами дорог: переплетающимися, ветвящимися мерцающими змейками, уползающими в бесконечность. Неисчислимые жизни буквально на его ладони, только руку протяни, а он, скованный ужасом не в силах сделать ни шага, — безвольная кукла сновидящих богов. Богов! Жалкие злобные создания, вообразившие себя вправе вершить судьбы миров и пределы их свободы. Он сумел выбраться из их оков, он выпестовал свой Дар, он стал воистину всесильным и по настоящему свободным! Лишь для того, чтобы убедиться, что вся его сила и свобода были по-прежнему иллюзией. Они дали ему это понять весьма наглядным образом. Он еще помнил чувство эйфории от слияния с алефом, это ощущение могущества, что давало единение со всеми мириадами путей, как будто они были частью его, продолжением его собственных нервных нитей. Это был очень тонкий момент, требующий полной отдачи себя и, в то же время, полного присутствия. Именно в этом и заключался его дар: в том, чтобы стать одним с алефом, чтобы стать всем, и в то же время быть способным отличать его части. Отличать, ощущать, управлять. Быть способным выбирать пути. В этот момент самым главным было тонко балансировать на грани этой двойственности между “я” и “все”, уметь отдаться бесконечности, не потеряв границы себя. И выбор пути должен был быть органичным, текущим в потоке, но быстрым и точным. Чуть замешкаешься — и черная пустота бесконечности тебя поглотит, окончательно втянет в себя. Свобода выбора, свобода воли, дар, требующий отточенного мастерства. И мастерство это он стремительно терял. Бесконечная сеть миллиардов путей раскинулась на его ладони, но он бессилен был сделать какой-либо выбор. И пустота черным водоворотом злости и бессилия засасывала его где-то в нижней части живота.

Он был всем, и стал никем. От этого хотелось крушить, либо заглушать свое бессилие алкоголем. А еще очень хотелось, чтобы наивная гостья перестала задавать свои дурацкие, мучавшие его безысходностью вопросы. А еще лучше, чтобы ее вообще сейчас не было на его столе. Но нельзя. Нужна. И он прикладывался к спасительной бутылке, скручивая в узел всю свою волю, пока не услышал:

— А ты можешь рассказать мне про сны?

Что это, праздный интерес ребенка к загадочной легенде? Он дышал, а надежда разгоралась все с новой силой. Он вперился в нее взглядом, якобы изучающе, а на самом деле вновь прислушался, читая ее. Опыт, воспоминания, ощущения. Пробиваясь сквозь шквал поверхностных эмоций на более глубинные уровни. Она видела сны! Невероятно, он не мог понять, как это было возможно, но тем не менее это было так. Множественные картинки ее сновидений проносились перед его взором: одни — яркие, другие более размытые. Он видел пейзажи из разных знакомых ему миров, невинные сценки сюрреалистичной жизни, сплетенной из ассорти нитей, вытянутых из разных мирозданий. Он видел дорогу, пробивающуюся среди валунов, и слышал зов тоски, переливы натянутой до предела струны.

Моральные сомнения пылью рассыпались на задворках его сознания. Она станет его дверью. Он продолжал внимательно ее рассматривать, выстраивая план действий. Отчаяние сочилось из нее, как бы она ни старалась играть в уверенность и равнодушие. Ее интерес к природе снов не был праздным любопытством. Внутренний вулкан, кипящий у нее в груди, ее угнетал. То, что происходило с ней, ее пугало. Она была готова почти на все, лишь бы найти ответы на свои вопросы, лишь бы хоть приоткрыть калитку понимания. А потому соблазнение даже не было необходимостью. Обычное соглашение между двумя заинтересованными сторонами. Его знания в обмен на ее силу.

Когда, более не в силах бороться со своим смятением, птенец выпорхнула из его избушки, даже не вспомнив о своем вороне, что продолжал нагло прохаживаться по столу, Поводырь был очень, очень доволен. Впервые с момента его попадания сюда, мир вокруг не казался таким уж безнадежным. Конечно, нужно было обдумать все детали открытия двери. Вполне возможно, шанс был только один, а посему он должен был использовать его очень аккуратно. Но он все-таки был.

Осторожно, чтобы не спугнуть удачу, Поводырь сделал обжигающий глоток, и, прислушиваясь к тому, как тепло растекалось по телу, посмотрел в глаза ворону, что, скосив голову немного набок, тоже внимательно и подозрительно изучал его с края стола.

— Ну что, птица, будем дружить?

Черные глаза-бусинки несколько дыханий неподвижно смотрели на него, лишь затем, чтобы их хозяин, резко сорвавшись вверх и поднимая со стола водоворот плохо лежавших на нем бумаг, с пронзительным “Кррррр!” вылетел в открытую дверь.

***

— Ну что? — Кизру, подпрыгивая в нетерпении, бросился навстречу подруге. Щеки ее горели румянцем, а глаза напоминали мертвые кристаллы. Они смотрели сквозь него, и Кизру вновь подумал, что очень даже зря подруга сомневается в том, что она калуха. А нерождающаяся жизнь… ну, они же только что пришли к определенному выводу, что они не все знают о мире. Может быть и в этом вопросе тоже…

— А? Что?

— Ну, что он тебе сказал?

— Кто? — Зуна смотрела на приятеля, как будто в первый раз его видела.

— Ловец Снов!

Зуна покачала головой.

— Это не он.

— А кто же он тогда?

Зуна вновь неуспешно попыталась сфокусировать взгляд на приятеле и небрежно пожала плечами.

— Я не знаю. Извини, я пойду. — И боле не обращая внимания на ничего не понимающего товарища, она начала спускаться с бархана в направлении цветного треугольника шатра.

— Зуунааа! Подожди!

Она остановилась. Обернулась. Она смотрела на него так, как будто ее выдернули из какой-то другой реальности. Кизру схватил мешок, что принес с собой, и, невероятными усилиями преодолевая собственный ужас, сделал несколько шагов навстречу Великой Пустыне.

— Вот, я же тебе еды принес.

Несколько дыханий она смотрела на протянутый ей мешок, она даже взяла его из рук Кизру. И вот взгляд ее вновь поменялся, и Кизру показалось, что сейчас у него остановится сердце. Она его обняла. Чмокнула его в щеку, от чего ему показалось что, что кожа его на том месте расплавилась.

— Ты меня извини, ладно. Давай все обсудим в другой раз? Мне нужно побыть одной.

И более не останавливаясь и не оборачиваясь, она чуть ли не побежала, насколько это было возможно, увязая в бархане, к своему “неправильному” пао. А Кизру, поглаживая ладонью щеку, в которую она его поцеловала, смотрел как ее фигурка исчезает внутри аляповатого треугольника на фоне ужасающей черноты, и ему казалось, что внутри него вновь умирают Столпы Творения.

***

Зуна заползла в шатер и распласталась на земле. Она рассматривала цветастые узоры над головой и прислушивалась, как постепенно к ней возвращалось ощущение тела, и распускался, рассасывался, наконец, проклятый узел в спине. И эйфория шариком раздувалась где-то в груди. Она старалась не слишком-то поддаваться этому чувству, потому что ей казалось, что иначе этот шарик раздуется до неизмеримых размеров и просто лопнет. Надежда — штука хрупкая и ненадежная, и лучший способ её лелеять это не особо обращать на нее внимание. Но у нее была надежда! Предвкушение медом растекалось по венам. О предложении незнакомца думать было страшно и в то же время волнительно. Это было бы нарушением всех традиций ее клана, но разве она принадлежала клану? Она и так уже была другой, отличной от всех, не вписывалась в свой собственный мир, так разве важно было для нее беспокоиться о его традициях?

Знакомое “Кррр” у полога шатра вывело её из транса. Наблюдая, как подарок Кизру недовольно пробирался через живые складки внутрь шатра, она вдруг отдала себе отчет в том, что все еще крепко, до рези, сжимала кулаки. Пальцы расслаблялись с трудом. Морщась от застывшей боли, она с удивлением обнаружила в одной из ладоней впивающийся в кожу небольшой, неправильной треугольной формы осколок. С того чудесного стола, заполненного загадочными вещами. Зеркальный осколок. Как будто кусочек неба.

Кусочек неба, играющий в мозаику отражений: складки рукава рубашки; граница ворота, облегающего шею; завитушка локона за ушной мочкой; родинка, еле заметно подрагивающая над губой; маленькая холодная льдинка, полыхающая среди смоляного моря радужной оболочки глаза. Она засмотрелась на этот маленький голубой островок, который совершенно не вписывался в сочный теплый цвет, что его окружал. Она наклонила осколок, так, чтобы видеть в отражении оба глаза. Взгляд, смотревший на нее из зеркала, парализовывал своей чуждостью. Нет, в принципе, в чертах из отражения не было ничего незнакомого: это были ее глаза, ее переносица, ее голубая льдинка у зрачка. Но если всматриваться в глубину глаз, оттуда, из недр черноты зрачка и переплетений радужки, проступало останавливающее кровь нечто, завораживающее ощущение чужеродности. Она не могла отвести глаз от своего же собственного взгляда. И чем дольше она всматривалась в эту глубину, тем больше ей казалась, что ее засасывала неумолимая воронка пустоты. Чернота. Зрачок. Чужеродная сила с той стороны. И тело ее перестает быть телом, превращается в плоскость, и растворяется в обволакивающем ничто, рассыпаясь по миру мириадами частиц. Она перестала быть. Она стала всем.