Поводырь

Сестра же Элке поселилась в Амстердаме. Связалась с какими-то художниками и прочей ведущей неблагочестивый образ жизни богемой, ходила на непонятного толка собрания и боролась за права женщин. Словом, полностью предала их детские мечты о семейном счастье. Думать о сестре Ильзе было неприятно. Словно бы мысли о ней могли замутнить чистые краски ее столь правильно выстроенного рая. При воспоминаниях об Элке действительно маленький мерзкий комочек скатывался в нижней области живота, там где сейчас, по идее, так неправильно вел себя вновь ожидаемый ребенок. Но для этих случаев у Ильзе имелся старый проверенный способ борьбы с угрозой выхода мира из-под контроля. Она занималась уборкой. Драяла, мыла, отчищала, расставляла все по местам. И все действительно вставало на свои места. Все неправильные ощущения, все мысли о сестре, муже и о тоске, принесенной в мир еще не рожденным ребенком, отступали перед начищенным блеском ее царства размеренного порядка.

В такие минуты она любила награждать себя одной маленькой фантазией, секретным грехом, который она тщательно прятала от всех остальных, но который в последнее время стал ее любимым развлечением, как для маленьких девочек - кафе-мороженое. Она садилась на этот самый стул, у окна, закрывала глаза, и слушала шум моря. Длинный-длинный пустынный пляж, как тот, в детстве, где она собирала ракушки для своей сокровищницы. Волны, непрерывно, одна за другой, окатывают холодной водой босые ноги и тут же отскакивают, как игривые, но недоверчивые котята. Песок слишком холоден, чтобы быть приятным, но по мокрому идти гораздо проще, чем проваливаясь в миниатюрные рассыпчатые дюны. К тому же какая разница, какой температуры песок, и вода, и вообще все вокруг, когда кровь кипит, сердце готово выскочить из груди, убежать за горизонт, вновь вернуться и взорваться в небе ослепительным радостным феерверком? Они идут, держась за руки. Не обнимаясь, не целуясь, лишь пальцы их слегка нежатся друг об друга, даже почти не касаясь, оставляя легкий зазор, через который простреливают электрические заряды. Они идут из бесконечности в бесконечность, кровь их переливается из одного в другого. Не разговаривают, не смотрят друг на друга, зачем? Все сказано. Все известно. Нет ни времени, ни памяти, ни обстоятельств. Только он и она. Этот пустынный пляж. Их следы на песке. И шум прибоя, долгий, монотонный, такой же бесконечный как этот пляж, как звук расстроенной скрипичной струны, протянутый из одного конца горизонта в другой. Тоска, как правило, подступала в тот момент, когда Ильзе отдавала себе отчет в том, что мужчина, с которым она ходит по пляжу в этих своих фантазиях — не Аарт. Это был не какой-то конкретный мужчина. Лишь образ, такой же абстрактный как пляж, и песок, и морской бриз. Она даже никогда не представляла себе его лицо. Просто мужчина, с которым она идет по пляжу, опьяненная остановившимся временем. Одно она знала точно — это не ее муж.

Привычным хозяйским движением Ильзе собрала в пригорошню рассыпающиеся горошины чувства вины, задвинула их в тот же дальний душевный ящик, где она запирала непрошеную гостью тоску. Еще какое-то время понаблюдала за хлопотами мужа во дворе. С удовлетворением обозрела ничем не нарушенный вокруг нее порядок, и решительно пошла готовить обед.

***

Было что-то завораживающее в плавном скольжении рубанка по дереву. Инструмент плыл по золотистой поверхности, и веселые завитушки стружек феерверком разлетались в разные стороны. Конечно, для того, чтобы рубанок плыл по дереву, не застревая занозой, не нарушая текучесть деревянного тела, нужно было очень аккуратно следовать правилам мастерства. Рука должна поддерживать постоянное давление на инструмент, а для этого требуется неизменное уравновешенное присутствие в моменте. Это как с лошадьми. Для того, чтобы скакун не сбросил тебя, ты должен стать с ним одним целым. Точно так же и с деревом. Для Аарта эта возня с рубанком была чем-то вроде медитации, по крайней мере, как он себе представлял медитацию, основываясь на одной единственной книжке о дзен-буддизме, которую он когда-то прочитал. Для того, чтобы сконцентрироваться на плавном скольжении инструмента по деревянному телу, ему нужно было отстранить все мысли. Ничто в мире не могло существовать в тот момент, кроме его руки, рубанка и текучести дерева. Беспокойства, сомнения, любопытство, вопросы, поиск ответов и грусть не то чтобы уходили, но отступали в тень, становились полупрозрачными призраками, незначительными в своей бестелесности.

Правда, одно чувство все же оставалось, и даже усиливалось, разбухало, как будто на него смотрели через увеличительное стекло. Аарт долго размышлял над этим и пришел к выводу, что это любовь. Его медитативное колдовство над деревянными телами подпитывалось всей любовью и подпитывало всю любовь, которая обитала в нем: любовь к этому миру, к его так глубоко проросшей корнями красоте; к его земле, ко всему, что из этой земли происходило; к людям, которые его окружали, которые разделяли с ним историю, будни, город; к загадкам, поиск ответов к которым делал жизнь настолько увлекательной; к магии протекающей через каждую пору этого мира; к его семье, к жене Ильзе, такой сильной и такой хрупкой одновременно, и совершенно не осознающей ни своей силы, ни своей хрупкости; и к маленькому Киису, такому смешному и трогательному в его серьезности. Рука Аарта сливалась с рубанком в постоянном движении, рубанок сливался с деревом, и Аарт чувствовал, как любовь огромным светлым теплым шаром разрасталась в его груди.

Но был еще один ключ к тому, чтобы взаимоотношения рубанка с деревом протекали больше как воркование влюбленных, нежели как пререкания политиков. Нужно было уметь слушать дерево. Из любого ствола, из любого сучка, из любого полена невозможно было сделать что-то, чем дерево не хотело быть. Прежде чем пускать свой рубанок в плавание по дереву, Аарт гладил ствол рукой, прислушиваясь к нему, пытаясь понять, к чему стремится этот маленький кусочек мира, чем мечтает стать, и какой у него потенциал, во что он на самом деле может превратиться. Потому что бывает и такое, что мечтаешь стать чем-то одним, а на самом деле предназначение у тебя совсем другое. Это случается не только с людьми, но и с деревом тоже. А если у Аарта была уже идея в голове того, что он хотел смастерить, тогда его предварительное общение с материалом направлялось в другую сторону. Тогда он спрашивал разрешения у дерева сделать то, что он хотел сделать, и долго прислушивался в поисках согласия. Иногда приходилось затратить достаточно много усилий и времени, чтобы найти подходящий брусок, согласный принять на себя предстоящую миссию. Как Аарт это делал, ему всегда было сложно объяснить. Знание, ответы просто приходили к нему, возникали даже не в голове, не в форме мыслей, а как ощущения больше где-то в области сердца. Слава богу, что объяснять все это не приходилось многим. Только его ученикам, а ученики его были люди особенные. Существа, окрещенные обществом как умственно отсталые, они имели преимущество перед остальными в том, что не были отягчены слишком уж грузным бременем рационального мышления. И сердце у них было гораздо вместительнее, любовь чище и больше. А потому им даже не приходило в голову ставить под сомнения слова Аарта, когда тот объяснял им, как нужно общаться не только с деревом, а с миром вообще. Они послушно и вдумчиво поглаживали деревянные поленья, прислушиваясь к своим ощущениям в поисках взаимности и согласия. И, конечно, находили.

Сын же Киис был совсем другой. Для его трехлетнего возраста он был на удивление рационален. Как-то Аарт, для того, чтобы завлечь ребенка в свои забавы, рассказал Киису про Каботеров. Точно так же, как когда-то его дед, от которого Аарт и научился мастерству обращения с деревом, рассказал эту историю ему. По идее, ребенку должно было бы проще принять мысль, что жизнь в мире простирается за пределы того, что можно потрогать. Собственно говоря, вера в этих проказливых духов и позволила Аарту в свое время проникнуть в тайну общения с так сказать неживой природой. И он не променял бы свою жизнь ни на какую другую, именно потому, что он мог жилами чувствовать, как магия пронизывает каждую клеточку, каждый волосок, каждую струйку воздуха этого мира. От этого захватывало дух и делало каждый день непохожим на другой.

Но Кииса история про Каботеров не захватила. Он с самого начала отнесся весьма недоверчиво к идее, что в гараже могли обитать какие-то загадочные существа, которые почему-то раньше не попадались ему на глаза. Проверить он все-таки проверил. Видимо, детское любопытство одержало верх. Но не найдя никаких следов никого и ничего, кроме отцовского рукодельничества, быстро пришел к выводу, что отец его просто разыгрывает. И к занятиям Аарта он тоже остался равнодушен. Нет, машинки, которые Аарт выстругивал сыну, конечно приветствовались. Но это совершенно не вызывало у маленького скептика ни уважения, ни интереса к процессу их создания. В конце концов, игрушки из магазина были гораздо красивее.

Вот и сейчас Киис стоял поодаль, недоверчиво наблюдая за деятельностью отца. На лице у ребенка было написано, что он искренне не понимает, что заставляет отца часами заниматься такой изнурительной и скучной работой. Аарт плавно завершил скольжение, и, не разгибаясь, взглядом из-под руки подмигнул сыну. Тот неодобрительно свел брови на переносице, но все равно постепенно лицо его расплылось в улыбке. Как бы неуверенный, что теперь с этой улыбкой делать, мальчик смущенно отвернулся и, постояв еще немного, ушел в глубь двора, сосредоточенно занявшись машинкой, которую держал в руках.

Аарт какое-то время с улыбкой наблюдал за сыном. Эта его серьезность и совершенно недетская практичность вызывали в нем умиление и нежность. Он не держал обиды на сына за то, что тот вроде как отверг его увлечение, за то, что был совсем другим, не таким как он. Люди, они же как дерево, — у каждого свое предназначение и своя природа. Не имеет смысл пытаться сделать из кого-то то, чем он не является.

Когда Ильзе позвала его обедать, он был весьма доволен проделанной за утро работой. Изначальный брусок начинал приобретать черты более или менее гармоничные со своей сущностью. Но главный источник удовлетворения заключался для Аарта отнюдь не в воплощении собственных замыслов. Он не претендовал на божественные лавры. Ощущение слияния с деревом, с процессом его преобразования, с целым миром, ощущение причастности к его магии — вот, что делало его счастливым. Счастье наполняло его сердце той самой любовью, что раздувалась шаром в его груди, иногда таким огромным, что ему казалось весь мир вмещался в него. Но каждый раз, когда он оказывался рядом с Ильзе и Киисом, он понимал, что та огромность его любви, вызванной непознаваемой силой творчества была только кажущейся. То, что он чувствовал к жене и сыну, не имело пределов и превращало их маленький незначительный мир в безграничную вселенную. А теперь и маленькое, нерожденное еще существо, скрытое в теле Ильзы, открывало в его груди новые вселенные, пульсирующие все более интенсивной любовью в такт его сердцу.

Он знал, что Ильзе не разделяла его чувств. Он понимал, что она не могла, потому что все в ней подчинялось жесткому контролю порядка. Любовь была для нее хаосом. Хаос и бесконтрольность ввергали ее в бездну ужаса. Точно так же, как он прислушивался к сущности дерева, он чувствовал пульсирующую внутри нее боль; боль, которую она сама даже и не осознавала, и ему хотелось как-то облегчить ей ее, но единственное, что он мог, это просто любить жену. Принимая ее так, как он принимал каждый кусок дерева, к которому прикасался его рубанок. И он любил. Подчинялся ее контролю. Следовал ее правилам порядка. Молчал, поддерживая то хрупкое ощущение внешней гармонии, за которую она так отчаянно хваталась. Ему было достаточно.

***

Когда она вышла из ванной комнаты в спальню, уже в сорочке, намытая и ухоленная, Аарт, со смешными очками на носу, сидел в постели на своей половине, читал какую-то книгу. Он, как всегда, поднял на нее свой восхищенный взгляд, влюбленно пробормотал что-то о ее неувядающей красоте. Она, как всегда, лишь тихо и благосклонно улыбнулась. Острожно и тяжеловато (живот уже начинал мешать) забралась на кровать. Долго устраивалась на подушках, в поисках наиболее удобной позы на спине. Муж с нежностью погладил ее уже весьма выпуклый живот, наклонил к нему ухо, прислушался и даже прошептал животу пару умилительных глупостей. Затем, подперев голову рукой, все с тем же восхищением и влюбленностью принялся смотреть на жену. Ильзе, улыбнувшись, похлопала мужа по плечу, выключила со своей стороны лампу и пожелала ему спокойной ночи. Аарт тоже выключил свет, и через несколько мгновений они уже были разделены не только сантиметрами кроватей и одеялами, но еще и сновидениями.

Какое-то время Ильзе просто смотрела в темноту. Она желала, но в то же время боялась закрыть глаза. В конце концов, она их закрыла. Ее ждал сон. Он. Она. Долгий бесконечный пляж на берегу холодного моря. Шум прибоя. Их следы на песке.

Глава 3

Глава 3

Сны Ийоха…

Прыжок

Считается, что в мире духов нет времени. На самом деле оно есть, просто оно очень-очень медленное. Ведь что такое время? Процесс трансформации материи. А какая в мире духов материя, правильно? Ошибка. Типичная для материальных существ. Ведь опять же, что такое материя? Так же как и сознание, это континуум различных состояний энергии, одни из которых характеризуются большей материальностью, а другие меньшей. Или большей или меньшей осознанностью. Как нет переключателя, который бы четко определял границу между сознанием и бессознательным, так и нет и четкой границы между материальным и нематериальным. В какой-то степени все есть материя, просто разной плотности. Некоторые умники считают, что материя и сознание есть разные концы одного и того же континуума, но на самом деле это неправильно. Материя и сознание это разные оси организации энергии. Но хватит о теории.

Так вот о духах. Существам из более плотных миров кажется, что духи нематериальны, но как мы уже выяснили, дух — это та же материя, просто она... другая. А раз уж это материя, то она точно трансформируется. Другое дело, что трансформацию эту сложнее заметить, поэтому и кажется, что времени нет. Самим духам изменения их собственной материи заметить еще сложнее. На самом деле, это может случиться с каждым. Вот, например, кто-нибудь подвергается повышенному давлению со стороны психе. Для противостояния этому давлению существо начинает потреблять преувеличенное количество каких-нибудь углеводородов или других источников плохо перерабатываемой энергии, вызывающих химическую зависимость. Его плотная энергия начинает медленно, но верно расширяться. Но существо этого не замечает, пока не попытается втиснуть свои материальные формы в какой-нибудь предмет обихода условно деноминируемый, к примеру, скажем, штанами. А штаны-то эти и не сходятся. Вот такой конфуз. До того как так называемые штаны появились в поле оценочных критериев нашего материального существа, существо это проживало в полном счастливом неведении изменений состояния своей материи. Полное кажущееся отсутствие трансформации.

Примерно то же самое происходит и с духами. У них критериев оценки трансформации их весьма разреженной материи еще меньше. Поэтому духам очень часто бывает скучно. Им кажется, что ничего не меняется. Для борьбы со скукой духи вечно стараются всевозможными способами приблизиться к более плотным материям. Каждый развлекается, кто во что горазд: инкарнации, реинкарнации, материализации, канализации. Кто в дерево вселится, кто в камень, кто еще во что или в кого похлеще. Так они могут проживать изменения чужой материи на своей, так сказать, духовной шкуре. Все как никак веселее.

Еще одно заблуждение на счет духов заключается в том, что у них, дескать, нет ощущения собственного "я". Полное единство с целым, и тому подобное. Неизвестно, кому из теоретиков первому пришло в голову, что эго рождается вместе с материей, но поскольку мы уже разобрались, что материя сама по себе — понятие весьма размытое, то, соответственно, и все дела, сопутствующие этой концепции, тоже весьма неоднозначны. Конечно, чем плотнее тело, тем проще определить его границы, в том числе и для самого тела. А что есть "я" как не определение собственных границ? Поскольку границы у тел более сутильных более размыты, то интуитивно и возникает ощущение, что границы их "я" тоже должны быть нечетки. Но это ощущение может возникнуть только при взгляде со стороны, а кто может смотреть на духа со стороны? Только другой дух. А он в той же каше варится, а потому прекрасно понимает как для его собрата все работает, никаких сомнений по поводу своего и чужого "я" не возникает. То есть с точки зрения опыта самого духа тот прекрасно знает, где его границы, где кончается он и начинается что-нибудь другое. Другое дело, что благодаря этой самой размытости духовной материи, с ощущением целого у них тоже все в порядке. То есть "я" это "я", но "я" есть часть всего, а “все” это и есть "я". Кажется запутанным, но любому духу здесь все ясно, даже и говорить не о чем. Поскольку, чем менее плотна материя, тем более волатильна энергия, ее составляющая, теоретически любой дух может полностью слиться с целым с тем, чтобы из этого целого стать чем-нибудь другим. Потерять, так сказать, свое "я". Но кому же захочется терять свое "я"? Так что такое происходит очень редко, разве что только в случаях клинической депрессии.

Поскольку духов бесчисленное множество, им было бы очень сложно определять друг друга по именам. Это кто ж запомнит столько имен? Поэтому каждый дух имеет свой этакий инвентарный номер, координаты в глобальной информационной матрице, в алефе, как его еще называют. На самом деле все в алефе, — а алеф включает в себя все существующие и несуществующие миры, все вселенные в каждом из этих миров, все объекты и субъекты в каждой из этих вселенных на всем спектре плотности материи и по всему континууму сознания, — так вот, все в алефе имеет этот инвентарный номер. Просто, чем плотнее материя, тем сложнее материальному объекту воспринимать что-либо, как всего лишь инвентарный номер в алефе: номера слишком длинные.

Так вот, в один трудно определяемый для духов момент времени, в одной из точек их слабо уплотненного духовного пространства два духа готовились к приключению. Поскольку, как уже было сказано, их инвентарные номера настолько бесконечны, что нам понадобился бы еще один алеф, чтобы вместить один из этих номеров на бумаге, для краткости и простоты, назовем этих духов именами. Назовем их, к примеру, Уо и Оу.

Оу и Уо были очень молодыми духами. Неопытными в вопросах преодоления скуки. В общем-то и самой скуки они еще толком и не успели испытать. Пока что каждое мгновение существования для них было приключением. Рождение звезды, плавное течение космической пыли через беспрекословный вакуум какой-нибудь забытой богом вселенной, размышления об этом самом коротком на память боге, концентрации сознания как лифты, ведущие на новые уровни понимания устройства всего: каждое мгновение, как бы бесконечно долго оно ни длилось, было наполнено для них удивительным пьянящим ароматом познавания. Нет, они не знали еще, что такое скука, но были жадны до новых ощущений. А тут среди духов стал распространяться слух о новом способе получения этих самых ощущений. Где-то на окраине одного из каких-то материальных миров создали новый аттракцион для жаждущих большей остроты бытия. Новый способ восприятия течения жизни через что-то такое, что называлось “эмоции”. Чем таким были эти самые эмоции Уо и Оу не знали, но слухи ходили настолько будоражащие любопытство, что молодые неопытные друзья, конечно, ну никак не могли остаться в стороне. И вот теперь они стояли на пороге своего нового приключения.

Описать, что для духов означает "стоять на пороге" так, чтобы было понятно существу из материального мира, но при этом, чтобы это описание более или менее точно отражало опыт существа нематериального, такого как дух, например, задача весьма сложная, если не сказать невозможная. Лучше всего в таких случаях оперировать метафорами, поскольку трансференция смысла тогда очень мало, на самом деле, зависит от формы описания. Так вот, мы бы могли применить следующую метафору. В некоторых материальных мирах их обитатели любят создавать некие огороженные территории, наполненные всяческими сооружениями, предметами и аппаратами, предназначенными для вызывания острых ощущений у тех, кто оными аппаратами и сооружениями пользуется. Называется это “парк аттракционов”. Так вот, представьте себе один такой пустынный заброшенный парк. Груды молчаливого, покрывающегося красноватой пылью метала. Конструкции различной высоты и сложности, никем не приводимые в движение и никем не используемые. Ветер дезоляции, тоскливо прогуливающийся в одиночестве по пустынным дорожкам, время от времени перекидываясь сам с собой какой-нибудь бумажкой или пластиковым пакетом. Но однажды одиночество ветра прервано двумя посетителями, мальчишками, подростками, встреченными у ворот старым, умудренным опытом сторожем. И сторож, и ветер знают, зачем мальчишки пришли. Не они первые, не они последние. И вот теперь сидят эти двое на краю высоченной старой вышки. Под ними пропасть такой глубины, что невозможно себе даже представить, что там внизу. И тем не менее эта загадочная глубина и является их целью. Эти двое готовятся к прыжку. Сторож исподтишка наблюдает за ними со стороны и тихо что-то бормочет себе под нос.

Один из друзей слишком погружен в процесс подготовки к прыжку в неизведанное, чтобы обращать внимание на невнятное лопотание сторожа, но друг его слишком любопытен. Особенно обрывок фразы "... не знают, что их ждет..." заставляет его совсем отвлечься от того, что должно произойти, и только еще больше напрячь слух, чтобы получше расслышать разговор старика с самим собой. Что-то здесь не так. Что-то в этих словах, случайно отнесенных ветром на пару метров больше, чем им предназначено, попахивает неприятностями. Они в опасности? От чего? Как так никто ничего об этой опасности до сих пор не знает? Может просто показалось? И любопытный товарищ уже полностью переключается на бормотания сторожа, забыв о процессе, происходящем у него перед носом. Но все равно расслышать у него получается не больше, чем отдельные куски фраз, какие-то несвязные слова: "...прикрыть давно пора...", "...кто кому что скажет?.." "...эксперимент-то провалился...", "...боятся огласки...". Тот, кто подслушивает, настолько уже переполнен любопытством, что готов напрямую начать расспрашивать старика, в чем дело, но тут из-под вышки вырывается столп света, раздается пронзительный вой сирены, и ошарашенный, совершенно забывший и о друге, и том, зачем на самом деле они здесь, пацан в замешательстве наблюдает, как тело его приятеля группируется в позу для прыжка. Запоздало он вдруг заново осознает связь между тем, что собирается сделать его друг, и ощущением опасности, что таится в бормотании старика. Но как бывает в такие моменты, отчаянный крик "Не надо!" застревает у него в горле, и он только беспомощно наблюдает, как наперсник его исчезает в столпе света, а сам свет медленно начинает рассеиваться. Опоздавший рассеянно переводит взор с того места, где только что растворился его товарищ, на старика, который наблюдает за всем происходящим с выражением глубинного понимания сути и отстраненностью векового наблюдателя. Он знает, что происходит, но не вмешивается. У него нет никакого мнения, никаких предпочтений, он не встает ни на чью сторону: только наблюдает. Молча ждет, что будет делать тот, кто замешкался и остался позади. А промедливший мальчишка в течение нескольких растянутых на бесконечность секунд в нерешительности переводит взгляд между стариком и расплывающейся струей тающего света, в которой исчез его друг, и в самый финальный момент, когда последние фотоны уже сверкающими пылинками медленно угасают в воздухе, в конце концов прыгает с вышки следом.

Но, конечно, мы понимаем, что не было ни сторожа никакого, ни парка аттракционов, ни мальчишек. Это просто образ, позволяющий передать смысл того, что происходило на нематериальном уровне, в манере, доступной для понимания существом материальным. Можно было бы описать и по-другому, но мы не будем вдаваться в исследования символов. Кому надо, тот поймет. Суть она всегда и есть суть, какой бы формой ты ее ни описывал. Единственное, что более или менее в той же описательной форме присутствовало во всем происходящем, это столп света. И своего рода падение вниз. Конечно, это было не физическое падение, но для духа, приближающегося к материи, эти ощущения вполне сравнимы. Оу падал, как будто на огромной пушистой подушке света, поглотившего Уо. Падал, но никак не мог проникнуть внутрь. Свет поддерживал его, не позволяя слиться с собой. Мир вокруг него менялся, но сам он оставался прежним, все его ощущения самовосприятия оставались неизменными. Он по прежнему чувствовал Уо, как любой дух ощущает другого духа, но в то же время некий непреодолимый барьер, природа которого была пока что непонятна и который разделял их как некое неумолимое магнитное поле, был ему очевиден. Их пути были разделены.