Поводырь

Свет преобразовывался, расплываясь на большие цветные острова, что перетекали из одного в другое. Каждый оттенок сопровождался определенной вибрацией звука, сплетаясь в некую постоянно меняющуюся симфонию. Интенсивность звука нарастала, формы приобретали все более отчетливые границы, а потом взрывались ослепительным всепоглощающим светом. В конце концов все слилось в одном единственном тоне, а затем наступила тишина. Не потому, что звук затих, он просто переродился в нечто совсем отличное по природе, в нечто густое, плотное, но пока что неопределимое. Вместе с тишиной световая плазма тоже загустела, начиная вновь обретать индивидуальные формы. Все пространство вокруг Оу заполнилось плазменными пузырями, которые приближались друг к другу, отталкивались, иногда сливались или наоборот разделялись. Они кружили друг вокруг друга, и при касании их стенки, пружинясь, смыкались. Иногда цветной свет переливался из одной клетки в другую, как-то незаметно просачивался через их мембраны или утекал по тоненьким сосудам, соединяющим одни зиготы с другими.

Привыкнув к происходящему, Оу заметил, что световые нити связывали между собой не только плазменные клетки. Там внизу, подо всем, дышало, излучая могучий жар, нечто. Нечто неизмеримо большое, почти необъятное, оно тянуло к мириадам мерцающих цветных пузырей светящиеся щупальца, по которым в обоих направлениях текли потоки силы. Пульсирующее тепло необъятной матки, распустившей вокруг себя всю эту живую энергетическую сеть, тянуло к себе. Это влечение было густым, обволакивающим, но при этом таким неумолимым, что Оу даже начал чувствовать в себе тяжесть, что в принципе для духа в общем-то уже нонсенс.

Эта почти физическая гравитация была не единственным, что цепляло Оу. Где-то среди всей этой живой пульсирующей сети он чувствовал зов своего друга. Их связь все еще была сильна, хотя и ощущалась уже по-другому. Следуя этому зову, Оу выделил один из коконов, в котором, казалось, обитали аж два истекающих цветными лучами ядра. Одно, поменьше, как бы находилось внутри другого и к тому же было опутано целым клубком световых нитей, что соединяли его с мембраной клетки, в которой он находился. Оу не был уверен как, но он с совершенной определенностью знал, что Уо и был тем маленьким ядром.

Все восприятие Оу было для него совершенно в диковинку, оно стало более фокусированным. Если раньше, в естественном для него существовании, он ощущал все сразу, одновременно, то теперь он мог концентрировать свое сознание неким лучом, направляя его в ту или другую сторону. Так он заметил, что если он фокусировался на своей связи с Уо, она проявлялась такой же световой нитью, что соединяли вокруг все остальное. Стоило только Оу расширить область своего внимания или перевести его на что-то другое, как ниточка, соединяющая его с Уо, истончалась, а то и вовсе исчезала.

Когда он позволял себе сконцентрироваться на их энергетической связи достаточно долго, новые, совершенно незнакомые ощущения наполняли его. Ему подумалось, что, наверное, это и были те самые эмоции, за которыми они и отправились с Уо в это приключение. Больше всего в том букете чувств выделялся звук, тонкий, дрожащий, пронзительный, как будто кто-то трогал струну, какой могла бы быть любая нить этой светодышащей матрицы. Звук простирался из бесконечности в бесконечность, и от него у Оу возникало ощущение, что он в одно мгновение расширялся, вбирая в себя все необъятные пространства алефа, и в то же время сжимался до одной единственной незначительной точки, и весь алеф сжимался вместе с ним. Также он заметил, что этот вытягивающий из него его сущность звук усиливался, как только он переводил луч своего восприятия от связи с Уо на что-то другое. Дрожащие вибрации нарастали почти до крика на несколько мгновений, чтобы затем погаснуть, погрузившись в тишину, как только связь обрывалась.

Пока Оу был увлечен изучением новых ощущений, нечто странное начало происходить с ним самим. В какой-то момент доминантной нотой среди всего этого новообразия восприятия стал тот легкий намек на ощущение собственной тяжести, сама идея которой казалась совершенно несуразной. Тем не менее, тяжесть эта с каждым мгновением становилась все более ощутимой, корпулентной, как и чувство притяжения, исходящее от дышащего необъятного тела-матки внизу. Притяжение становилось неумолимым. Оу закручивало в некую невидимую воронку, хотя он и пытался сопротивляться. Тем не менее, какой-то голос в его сознании убаюкивающее шептал “Не упорствуй, будет легче”, и почему-то он решил довериться этому голосу, хотя, в общем-то, не то, чтобы у него был большой выбор, потому что затягивающая его сила была всепоглощающей. В конце концов, он потерял все ориентиры, отдаваясь этой силе, что вдавливала его в него самого.

Когда Оу вновь стал способен воспринимать самого себя, он понял что приобрел четкие границы и плотность. Это было неудобно, прежде всего потому, что непривычно. Но как ни пытался он стряхнуть с себя это связывающее чувство несвободы, четкие границы собственной неестественной компактности никак не желали сдавать своих позиций. Мир вокруг тоже изменился. Он стал более объемным, приобрел звук, но не тот звук вибраций тотальности целого, что был изначально знаком духам, — это был какой-то новый параметр восприятия. Мир стал многомерным, но каждое измерение было отдельной плоскостью и бомбардировало ошарашенное сознание Оу мириадами частиц информации, которые, тем не менее, каким-то непостижимым образом складывались в единую картинку. Он понял, что все это было неразрывно связано с его приобретенной компактностью, и решил начать изучение мира с исследования этого нового аспекта своего существования.

Оглядевшись, он определил наличие у себя пятерых конечностей, покрытых густым слоем тонких коротких волосков. Четыре из пятерых конечностей уверенно стояли на поддерживающей его плоскости. Маленькие крючки, тонкие, но крепкие (в этом он почему-то был уверен), выступали из этих конечностей, впиваясь в поверхность, как будто привязывая его к месту, на котором он стоял. Пятая же конечность, слегка подергиваясь, мягко и гибко скользила туда-сюда, из стороны в сторону.

Подняв взгляд — это опять же был совершенно новый опыт, потому что теперь фокус его восприятия зависел не столько от того, куда он направлял луч своего внимания, сколько от чисто физических диспозиций его компактности, — он обнаружил перед собой группу существ, так же внимательно изучающих его самого. Из наличия у них тех же пяти конечностей, что он обнаружил у себя, он сделал вывод, что и все остальные части их физического аспекта должны быть похожи. Их гибкие тела были полностью покрыты шерстью и завершались маленькими, чуть вытянутыми головами, с большими круглыми глазами на них (вот откуда объемность мира) и острыми треугольными ушками на макушках. Большая часть группы виделась Оу как бы в тумане, а самым четким представлялось существо, что стояло впереди своих окруживших того полукругом собратьев и ближе всех к Оу. В момент, когда Оу обратил на него внимание, этот, судя по всему, предводитель сей компании, изящным изгибом всего тела приподнял одну из конечностей и с явным удовольствием пару раз прошелся по шерсти языком. И лишь после того, как он вновь вернул себе устойчивость, опираясь на все четыре лапы, он вперился взглядом в Оу. В этот момент в сознании Оу раздался уже знакомый ему голос:

— Добро пожаловать на Землю.

Глава 4

Глава 4

Сны Мисхраны…

Чужак

Долина была наполнена густой недышащей тишиной. Даже ее шаги не отдавались ни малейшим намеком на звук, на шорох. Тишина переливалась в темноту, и та молчаливой косматой лапой держала долину в своих объятиях. Мертвые горбы гроздьями вздымались по обе стороны тропинки, а та виляла между ними, исчезала в расщелинах, дразнила, периодически выходя на поверхность, как будто показывая язык, и, махнув хвостиком, опять пряталась среди сопок. И все ползла, ползла вверх, за перевал. Каменные изгибы похожи были на спины каких-то спящих чудовищных животных, а огоньки, что периодически гирляндами рассыпались по гребешкам молчаливых гор, высвечивая дорогу к перевалу, — на древние глаза, которые то открывались, чтобы следить за ней, то снова впадали в сон. Было не столько таинственно, сколько жутко, но она не могла уйти. Древняя сила, укрытая в этих камнях, манила. Она чувствовала ее, она знала, что в этой силе хранится ключ и к ее собственной, забытой и потерянной, а может быть вот так же, как бусинки этих огоньков, просто рассыпанной среди окаменелых древних спин. Она никак не могла понять, как же прикоснуться к ней, к этой силе. И бродила, бродила по этим тропинкам, среди молчаливых каменных монстров, не находя ключа.

Впереди по дорожке показалась темным силуэтом мужская фигура, которая как будто ждала ее. Сердце учащенно забилось. Она не могла видеть его лица, но ей хотелось думать, что она знает, кто это. Однако, как только она начинала приближаться, фигура тут же разворачивалась, и, продолжая путь, исчезала за камнями вместе с тропинкой. Так они играли в прятки-догонялки, пока, наконец, тропа, вопреки всем ожиданиям и, казалось бы, знакомым законам природы, не открыла неожиданно вид на совсем другую долину, залитую рассеянным светом. Там, внизу, стоял одинокий шатер, у входа горел огонь, а рядом сидела склоненная друг к другу пара. Женщина держала на руках младенца, оба смотрели на него, иногда поглядывая и друг на друга. Умиротворенные улыбки озаряли их лица.

Она села на камень, наблюдая за идиллической сценой стороннего счастья. Поволока противоречивого ощущения как причастности, так и отчужденности, окутывала ее. Вслед за ней волнами приходила тоска, связывая ее тонкой невидимой нитью в непостижимый треугольник и с парой внизу, и с мужской фигурой, что по-прежнему держалась на расстоянии. Она знала, что сейчас, вместе с пришедшей волной тоски черный силуэт исчезнет, и ей хотелось крикнуть, остановить, но она, как всегда, не успела и…

Зуна открыла глаза, медленно провела пальцами по мягкой и теплой поверхности мха, на которой спала, лениво перевернулась на спину и уставилась в бесконечную даль Зеркального Свода. Долго рассматривала переливчатые узоры свода, зная, что где-то среди этих мириад цветных, расплывающихся на серой поверхности точек отражается и она, но разглядеть, конечно, было невозможно. Единственным различимым очертанием, прорисованным на этом недостижимо далеком своде, была четкая граница между цветными пятнами отражений Мира и черной пустотой Великой Пустыни. Была эта чернь сверху отражением того, что находилось внизу, или Зеркальный Свод обрывался точно так же, как и поверхность, что удерживала их здесь, уступая позиции этому непознаваемому Ничто, что звалось Великой Пустыней?

Сон оставил шершавое послевкусие тоски, потери и туман непричастности, как будто она повисла в пространстве между двумя реальностями, не принадлежав толком ни той, ни другой. Здесь, на границе Великой Пустыни, сны были ярче и разнообразнее, чем прежде. Как правило, ей открывались какие-то невообразимые реальности, сцены и персонажи, никогда не виданные ею, и оставляющие настойчивое желание отправится куда-нибудь, неизвестно куда, на поиски этих загадочных дальностей. Но иногда к ней возвращался сон, знакомый с детства, в котором она бродила среди молчаливых валунов в поисках потерянной силы, и темная мужская фигура без лица манила, водила по горным закоулкам, и всегда в конце исчезала, так и не открывшись. С некоторых пор в сон затесались те двое с младенцем в какой-то совсем другой долине. После этого видения Зуна всегда просыпалась с обострившимся чувством потерянности и не принадлежности этому миру. Глядя на всепоглощающую черноту, раскинувшуюся перед ней, она, сосредоточенно дыша, протянула руку к пустынной поверхности. Что будет, если пододвинуться ближе? Если она ее коснется? Вот уже всего лишь один ноготок отделяет ее ладонь от неумолимого Ничто…

— Зууунаааа!

Главное вовремя отдернуть руку.

Поодаль на холме стоял Кизру, и в его округленных глазах читался ужас. На лице Зуны непроизвольно расцвела улыбка. Получилось. У них получилось. А это значит… Что-нибудь да значит. Она махнула рукой и встала, чтобы направиться к визитеру. Он-то уж точно не подойдет.

Кизру ждал напряженно, сжимая средних размеров клетку с какой-то живностью, но по мере приближения Зуны было видно, как что-то в нем расслаблялось, и лицо постепенно тоже расплывалось в ответной улыбке. Зуна замерла напротив друга, и на дыхание показалось, что они оба не знали, что им теперь делать. Лишь на дыхание, а затем дружный смех рассыпался в воздухе.

— Я думал, я тебя не найду. — Несмотря на несколько обвинительную форму высказывания, мальчишеские глаза искрились восторгом.

— У тебя получилось. — Восторг ощущается слаще, когда его можно разделить на двоих.

— И у тебя.

Она оглянулась на цветастый треугольник шатра, что безумным цветком выделялся среди буро-зеленых дюн, и пожала плечами.

— Не знаю. Это место казалось самым подходящим.

— Почему-то я не удивлен. — И вновь напряжение: во взгляде, во вздохе. — Не понимаю, как ты можешь так близко подходить. Никто не может, а ты… Это… ненормально.

Зуна лишь укоризненно посмотрела на друга.

— Конечно, ненормально. Кому как не мне быть ненормальной?

Кизру выдохнул, и проскользнуло в этом выдохе чувство вины.

— Как ты?

Еще один жест плечом, и глаза-лодочки, отведенные в сторону, туда, где по другую сторону холма барханы омывали еще одно диковинное строение, не похожее ни на что, что можно было бы увидеть в мире сиуру: слишком простое, не привлекательное, обыденное. Не совершенное. Серебристые стволы Дикого Леса — грубые, неотесанные, сваленные друг на друга в прямоугольные стены. Загадка, существующая по соседству, что периодически занимала ее воображение. Но не настолько, чтобы предпринимать что-то для ее разрешения — не до того ей было.

— Не знаю. — Она оглядела еще раз бесконечное зеленое море, волнящееся вдоль непреодолимой черной границы. — Я здесь. И да, когда я пришла, мне показалось, что это мое место. Но как я могу быть уверена? Есть ли здесь вообще для меня место?

— Зуна…

Она прервала его жестом руки, как бы отметающим прочь то, что повисло в воздухе, и с чем не хотелось иметь дела. И снова улыбнулась.

— Ты все-таки нашел меня. А значит, возможно, ты был прав, и есть другой путь. — Она потянула друга за рукав, усаживаясь в бархане. — Давай, расскажи мне все подробности.

— Подожди. — Он протянул подруге свою поклажу. — Это… я… тебе… Правда… — совершенная голубоглазая физиономия паренька уткнулась рассматривать особенности рассыпчатости мха в условиях его естественного обитания, — странная она получилась.

— Ну, странным меня не удивишь, — Зуна, предпочитая не замечать смущения друга — так проще, а то объясняйся еще потом — рассматривала клетку из которой, нахохлившись, подозрительным взглядом на них взирало нечто и похожее, и не похожее одновременно, на птицу. Черную птицу.

— Так что же это тут у нас? — Она осторожно открыла дверцу клетки и подставила к ней свою руку. — Как тебя зовут, чудовище?

Странное создание повертело головой то так, то этак, недоверчиво косясь глазами-бусинами на предложенный мост к свободе. Подошла поближе. Потом еще поближе. Подозрительный предмет исследования — рука — не шевелилась, никаких признаков агрессии не демонстрировала. Так, шажок за шажком, живность все-таки перебралась на Зунину конечность, которую та медленно и осторожно приподняла до уровня глаз, дабы получше рассмотреть чудовище. Птица держала голову наклоненной немного в бок и смотрела на Зуну исподлобья. И когда птичьи глаза оказались на одном уроне с глазами девчонки, на какое-то мгновение у Зуны возникло ощущение, что за черными зрачками открывалась бездна, точно такая же, как та, к которой всего несколько дыханий назад она пыталась прикоснуться. Ощущение было… неожиданным, но погрузиться в него ей не дали. Черное чудо в перьях на ее руке издало раскатистое “Кррррр!”, так что оба юных натуралиста вздрогнули, и в возмущенном жесте распахнуло… крылья.

— У нее что, крылья есть?! — в голосе Зуны проскользнули оттенки как недоверия, так и восхищения. — Она, может, еще и летает?

Как будто в ответ, чудовищное создание сорвалось с руки и в несколько взмахов крыльев перебралось к Зуне на плечо, усевшись там, как будто место принадлежало ему по праву рождения. Зуна подозрительно покосилась на оккупанта, а затем перевела вопросительный взгляд на друга. Тот лишь виновато развел руками.

— Так получилось.

— В смысле?!

Мальчишка устало закрыл лицо ладонями.

— Это все из-за затмения. Что это было? — вопрошающий взгляд из-под ладоней на подругу, как будто у той имелись ответы на его экзистенциальные вопросы. Та лишь в очередной раз пожала плечами:

— Понятия не имею. Мне вообще не до того было. Я пришла, выбрала место, разбила твой шатер, и завалилась спать. А когда я проснулась, все уже закончилось.

— И что, даже ничего не почувствовала?

Зуна посмотрела на товарища укоризненно. Вот что за вопросы он задает человеку, ни к чему в этом мире не приспособленному? Нет, она-то как раз затмение почувствовала. Вернее, оно ей приснилось. Но это не тот факт, о котором кому-либо стоило рассказывать. Даже лучшему другу.

— Хорошо тебе, —вздохнул Кизру.

— Поверь мне, не очень. Так что же там с затмением?

— Это было… ужасно.

Зуна воззрилась было на товарища скептически, но увидев выражение его лица, язык прикусила. Вид у того действительно был отражающий нечто, что жителям сиуру было совершенно несвойственно. Казалось, стеклянным взглядом Кизру уставился в самую глубину Великой Пустыни и даже не замечал, что смотрит в бездну, а глаза его зеркалом отражали парализующую чернь.

— Представь, что тебя вдруг изнутри начинают наполнять самые разные ощущения, и ты ничего не можешь с ними поделать. — Подобное Зуне представлять как раз-таки было не нужно, но опять же, это не было тем, чем она собиралась с кем-либо делиться. — И внутренний резерв тебя не слушается, и ты с одной стороны вроде как переполнен чем-то непонятным, а с другой ощущаешь себя совершенно пустым. А Столпы Творения умирают у тебя на глазах. И темнота. Она была… какая-то неправильная. Я думал, что мы все умрем. И… — Кизру вновь обратил свой совершенный лик к Зуне с выражением, как будто он собирался открыть ей самый главный секрет мироздания, —я думаю, это был страх.

Зуна вновь оставила свои мысли при себе.

— А что говорят старейшины?

Мальчишка лишь покачал головой.

— Ничего не говорят. Никто ничего не понимает.

Они помолчали. Кизру, хмурясь, пропускал через пальцы песчинки мха.

— А ты не думала… — он посмотрел на подругу исподлобья, со странной смесью вины и настороженности…

— Что?

— Что это как-то связано… ну… с тобой?

— В смысле?

— Ну, смотри: ты ушла и настала темнота. Какое-то это слишком подозрительное совпадение.

— Ага. А Свирепый Гру рычит, когда я чихаю. И вообще я Великая и Ужасная Повелительница Зеркального Свода и Великой Пустыни.

— Ну… — Кизру многозначительно попереводил взгляд с Зуны на место ее стоянки, где она не так давно пыталась дотянуться до всепоглощающей пустоты.

Зуна лишь рассмеялась в ответ, прислушиваясь как в спине скручивается в привычный узел змея. Тоже мне, “великая повелительница”. Друг, конечно же, ничего за смехом не заметил.

— А еще… в суэ начали ходить слухи…

— Слухи? С каких пор сиуру увлеклись слухами?

— Вооот! О том и речь. Ты знаешь, мне теперь все время залетают в голову какие-то мысли, которые непонятно откуда берутся. Как будто, я сам по себе, а мысли — сами по себе, но они во мне. — И Кизру передернуло, как будто тело его пыталось избавиться от непрошеных ментальных гостей.

— Так, а со слухами что?

— Говорят, что в мире завелся ловец снов.

— В смысле? Какой такой ловец снов? В мире сиуру нет же снов.

— Вот именно. Снов нет. А слухи о ловце снов есть. Причем никто не знает, ни откуда они взялись, ни что такое “ловец снов”. Но все это вызывает очень… неприятные ощущения. И даже с возродившимися Столпами Творения, у меня, например, далеко не всегда получается направить эти ощущения во внутренний резерв. Работать стало… сложнее. Старейшина Куно недоволен. А я всего лишь хотел сделать тебе подарок.

Кизру с каким-то виноватым выражением лица посмотрел на птицу, восседающую на плече у Зуны и до тех пор не особо напоминавшую о себе. Но, видимо почувствовав внимание, она вдруг встрепенулась, и со своим обычным всеобъемлющим “Кррррр!”, вновь переменила место дислокации.

Вздрогнули оба. Черный монстр, тем не менее, полностью проигнорировав доставленные публике неудобства, принялся ворошить весьма немаленьким клювом близлежащий мох, что-то там изучая.

— Мне нравится, — высказалась Зуна.

Кизру посмотрел на нее завороженно. Зная ее с детства, он вполне верил, что сказала она это не просто для того, чтобы утешить друга, но потому что сие странное создание действительно могло вызвать у нее некое чувство сродства. Кому как не неспособной к материализации калухе иметь в питомцах птицу, которая летает?

— Так как же ты все-таки меня нашел?

— Ты знаешь, это оказалось достаточно просто. Вернее… было бы достаточно просто, наверное, если бы не вот это вот все… — он сделал неопределенный жест рукой вокруг себя. — Это как когда ты участвуешь в Выборе: ты просто знаешь, что правильно. И здесь я тоже просто знал, куда идти. Правда, со всем происходящим, это внутреннее знание, оно как будто терялось иногда. Знаешь, вот оно есть, и вдруг его уже нет, и я весь в сомнениях — что правильно?

Зуна на это издала недоверчивое “пффф”.

— Вот-вот, какой сиуру будет испытывать сомнения, правда ведь? Я тебе говорю, происходит что-то странное… Периодически я как-бы терялся, и все никак не мог выбрать направление, и все предыдущее знание казалось каким-то зыбким, ненадежным, и я все время думал “А вдруг я ошибаюсь? Как я могу быть уверен? А если я пойду не туда?”, и так до бесконечности. Но все-таки самосозерцание — великая практика. Наши предки знали, что делали. Каждый раз, стоило только очистить резерв — и я снова чувствовал путь.

— Значит, ты был прав. — Зуна восхищенно посмотрела на друга. — И что нам с этим делать?

Теперь была очередь Кизру пожимать плечами.

— Не знаю. Все, что пока очевидно, это то, что мы не все знаем о мире. Мы не используем все возможности, что у нас есть. Надо продолжать экспериментировать. Если старейшина Куно меня не прибьет. Или… —Кизру замер, его глаза вновь отразили чернь Великой Пустыни, что внушала столь парализующий трепет любому жителю сиуру.

— Что? —голос Зуны был насмешлив, и насмешка эта разносилась над барханами, словно переливы поющих кристаллов. Как будто в поддержку черный монстр тоже выплюнул пару смешливых “Кррр!”, обратив треугольный клюв к Зеркальному Своду.

— Как ты можешь здесь жить?! И вообще, это место заставляет что-то скручиваться у меня внутри. А это очень неприятно. Как будто больше нет никого в мире кроме нас с тобой. Жуть какая.

Зуна обвела взглядом бескрайние волны мшистых барханов, проследила, как вздымается вверх до бесконечности всепоглощающая стена Великой Пустыни. А где еще ей, неспособной даже возвести свой собственный пао, быть, как не там, где кончается мир, в котором ей не было места?

— Мне нравится, — повторила она фразу, произнесенную всего лишь несколько дыханий назад.

— Я и не сомневался. Только… скажи мне на милость, что вот это такое? — и он направил вопрошающий жест на загадочное строение, зарывшееся в дюны внизу холма, на котором они сидели.

— Это…

Она вдруг резко повалилась на мох, потянув за собой Кизру. Черная птица возмутилась было очередным “Крррр”, дескать, что за переполох, но Зуна энергично замахала на нее руками, и, на удивление, чудовищное существо, пару раз возмущенно расправив крылья для порядку, больше не издало ни звука, и в гордом молчании прошествовало по бархану к друзьям, чтобы вместе с ними занять наблюдательную позицию.

Загадочный обитатель нелепого строения, которого Зуна уже не раз наблюдала разводящим свою нелепую деятельность слишком близко от ее территории — видимо прав Кизру, и что-то действительно у нее получилось, раз уж она считает эти барханы своими — вновь творил некие странные ритуалы. Он вынес из строения небольшой кусок мертвого дерева. Зарыл его основание в мох. Вынес еще несколько таких же. Каждый он устанавливал на изначальный брус, и затем, замахиваясь сверху загадочным инструментом, который состоял из куска метала приделанного на толстую палку, разрубал кусок дерева на две половины. В завораживающем танце тела и рук — вверх-вниз, вверх-вниз — несчастные остатки мертвых деревьев разлетались на маленькие кусочки. Когда от одного бруса оставались только щепки, он брал следующий, и танец продолжался. Смысл действа ускользал от двух наблюдателей, которые, затаив дыхание в страхе каким-нибудь неосторожным движением привлечь внимание, взирали на сей ритуал из-за дюны.