Поводырь

Он честно старался держать себя в равновесии поначалу. Не бывает миров без дверей. Если был вход, значит должен быть и выход. После лишь сновидящие знают скольких безуспешных попыток попасть в алеф, он решил пойти другим путем: изучить место “заключения”. Здесь его поджидало приятное в некотором отношении открытие. Он мог чувствовать мир. То есть выход на информацию в алефе у него, несмотря ни на что, был. Он только сам не мог туда выбраться. Но надежда все же была.

Пришлось вспоминать азы столь давно забытых времен его ученичества, и бороться с паникой с помощью дыхания. Затем он приступил к изучению предоставленного ему полигона.

Мир был маленьким. Свернутое в трубку, открытое с двух концов, пространство. Никаких звездно-планетарных систем. Высокая концентрация психе. Последний факт настораживал, хотя Поводырь не мог пока четко сформулировать, что именно ему не нравилось. Но когда он принялся изучать местную сознательную живность, вновь захотелось ругаться, проклиная всех сновидящих богов. В особенности того больного на воображение демиурга, ответственного за сие недоразумение, в которое он попал. Обитатели мира, похоже, научились сознательно управлять связкой психе-материя. Мир подстроился. И жители его теперь канализировали все свои внутренние переживания во вне, обращая их в материю. Это означало отсутствие эмоций. Это означало отсутствие бессознательного. Это означало отсутствие снов. Это означало отсутствие Тени. Энергетически мир был закрыт, герметически закупорен. Полная упорядоченность, ни капли хаоса.

Каждое утро — условно так деноминированное, поскольку не было в этом дурацком мире ни дней, ни ночей, ни закатов, ни рассветов, но все равно какие-то неведомые силы управляли цикличностью жизни, и Поводырь очень быстро научился их ощущать и им следовать — так вот, каждый раз, когда он просыпался, прежде чем открыть глаза, он с отчаянным упорством вновь и вновь пытался вырваться из пут, раствориться в благословенном Ничто алефа, и каждый провал отдавался в нем все обостряющейся злостью, которая рвала грудь, кипела в животе и превращала тело в подобие атомного реактора в момент до взрыва. Поскольку бить и разрушать вокруг было мало чего, спасением стала бутыль. Он нашел ее в простом дорожном мешке, который валялся рядом с ним в момент его первого пробуждения в "месте заключения”.

Содержимое мешка явно намекало: "Учись выживать." Он нашел там несколько предметов одежды, причем все из разных миров, как аляповатые ошметки прошлой жизни; длинный мот довольно толстой веревки; лезвие от топора, почему-то без топорища; небольшой складной нож с несколькими лезвиями, о предназначении которых Поводырь имел представление весьма смутное. Нет, среди мириад прожитых им жизней ему приходилось быть и плотником, и охотником, и мастером, и инструментов в своих руках он держал не мало. Но тогда к ним еще прилагался и опыт жизни, крепко вплетенной в полотно очередного мира. Сейчас же ему оставалось полагаться лишь на себя, используя знания исключительно теоретические, да и тех, похоже, не хватало.

Еще в мешке он нашел весьма впечатляющих размеров талмуд на языке, которого он не помнил, но предчувствовал, что при определенных усилиях смог бы понять. Фолиант был отброшен с силой, которая спровоцировала небольшой фонтан зеленоватых брызг незнакомой рассыпчатой почвы. Ну хоть на чем-то злость сорвать. Конечно, возможно талмуд содержал ценные инструкции к выживанию в экстремальных условиях, но Поводырь почему-то в этом сомневался. Целая кипа чистых бумажных листов и букет из разнообразных пишущих предметов (опять же маленькие цветные капельки разных миров), по его мнению, только подтверждали его догадку. По всей видимости ему предлагалось задуматься о смысле жизни и своем месте в оной, и сей фолиант наверняка являлся кладезью каких-нибудь премудростей на сей счет. К демонам, чертям и прочей, должной олицетворять якобы всемирное зло, живности.

Последние предметы, обнаруженные в мешке, который сам, кстати говоря, оказался одеялом-трансформером — очень полезная может быть вещь, он с такими сталкивался — окончательно убедили Поводыря в том, что те, что сыграли с ним эту весьма не смешную шутку (а у него были некоторые догадки на счет того, кто это мог быть), явно над ним издевались, собирая для него сей набор для выживания. Итак, на дне он обнаружил маленький квадратный кусочек зеркальца без всякой оправы, огромный кусок грубого, резко пахнущего мыла, и небольшой пластиковый прибор, состоящий из продолговатой ручки с прилепленным к ней на конце тонким металлическим лезвием. В нескольких мирах он видел, как мужчины использовали такие для борьбы с волосяной порослью на лице. И если мыло еще было предметом ценным, то зеркало вместе с бритвой последовали вслед за фолиантом. Бриться, на зло всем, он не собирался. Какого черта?

Последней добычей была бутылка. Из белого прозрачного стекла, наполненная темной янтарной жидкостью. Этикетка была Поводырю смутно знакома. Он подобными жидкостями не баловался с той самой несколько вечностей тому назад забытой бурной юности, но память подсказывала, что "шутники" рассщедрились для него на что-то изысканное и эксклюзивное. Что смысла имело мало, поскольку для притупления эмоциональных ощущений и бурных мыслительных процессов отчаявшегося — а было очевидно, что в этом и заключалось предназначение сего драгоценного подарка — подошла бы любая бурда. Но жест оценил.

Продлилось то, правда, недолго. Питье кончилось быстро. Нет, он старался пить размеренно — память, хоть весьма и весьма затертая, о той самой буйной юности, предусмотрительно нашептывала о возможных неприятных последствиях злоупотребления. Но первые глотки привели его в столь блаженное состояние, что слушать дребезжащий, отвратительнейший голос какой-то там памяти представлялось занятием скучным и не нужным.

Он лежал, и, раскинувшись, на песке и чувствуя себя вполне счастливым, рассматривал мир, который теперь казался очень даже симпатичным. Справа и слева песок волнами взбирался по дюнам. Звал, заигрывал, намекал на дали и таинства. Цвета он был буро-зеленоватого, а посему и песком-то не казался, так, холмы, покрытые робкой щетиной только-только начинающей всходить травы. Он рассыпался в руках. Так приятно было зачерпнуть горсть, и тихо-тихо пропустить сквозь пальцы, прислушиваясь, как убегающая струйка шершаво щекочет ладонь. Ощущая себя глупым мальчишкой, Поводырь поднес горсть песчинок поближе, чтобы рассмотреть. А ведь и правда, не песок. Живой. В каждом крошечном остроугольном кристаллике заключался росток, вернее росток и был сам этим кристалликом. Потому и теплом так отдавало, оттого что вместе они подпитывали друг друга, обмениваясь потоками жизненной силы. Мох. Мягкий, теплый, рассыпчатый мох.

Лежать на нем было тепло, да и в принципе температура была весьма приятной, комфортной. Воздух был плотным, сладким, его хотелось есть ложками. А еще в нем разносился тонкий, еле уловимый звон. Он ласкал, убаюкивал, обещал, что все будет хорошо, и ему хотелось верить. А вверху над всем этим блаженством раскинулся зеркальный небосвод. Себя, конечно, Поводырь увидеть не мог — слишком далеко, слишком он мал, ничтожен по сравнению с этим величием, — но он точно знал, что это зеркало. И цветные аляповатые пятна, покрывающие небосвод, рассказывали о том, что не только зелеными барханами заполнен этот мир. Хотя для этого вывода не обязателен был ему зеркальный купол.

Мир говорил с ним. Шептал ему о Столпах Творения, выдыхающих из своих горнил мириады никому не видимых частиц, представляющих собой строительный материал всего сущего. Об играющем цветами городе, для жителей которого не было ничего невозможного, кроме, разве что, как уже знал Поводырь, видеть сны и покинуть пределы их мира. О черной башне, верхушкой своей подпирающей зеркальный свод, обитатели которой были способны заглянуть в самые сокровенные тайны мироздания, и гораздо больше секретов навсегда оставалось погребено за стенами башни, чем выходило наружу. О диком лесе, отгораживающем город от остального мира, пугающего местных жителей, а потому в совершенстве ими игнорируемого, как будто и не существовало его вовсе, переплетенного дробью позабытых дорог. Лес был наполнен безумным творчеством самой природы, которое, в отличие от творчества сознательного, было неудержным, не подчиняющимся правилам совершенства, и вообще каким-либо правилам, во всяком случае правилам, поддающимся осознанию обычного сиуру, как называли себя жители этого мира. О бесконечном неподвижном океане, раскинувшем в полмира гладь обманчиво неживых вод. О ядовитом ветре, со свистящим шепотом сдувающем молчаливые пылинки давно умерших поющих кристаллов с развалин всеми позабытого города. О горбатых валунах древних гор, охраняющих в своих недрах силу, держащую мир воедино. О маленьких полукруглых горошинах каменных избушек, разбросанных по миру то здесь, то там, и о могущественных хозяйках этих избушек, о ведьмах, поддерживающих своей силой само мироздание, но не имеющих ни малейшего понятия о том, откуда же их сила происходит. Точно так же, как и большинство местных обитателей, одержимых своей властью над материей, не подозревали и о половине того, чем был напичкан их мир.

Мир нашептывал Поводырю о всех своих таинствах и загадках, пытаясь увлечь и соблазнить. Он бормотал «Пожелай. Только пожелай — и сбудется». Мир-обманщик. Все, чего Поводырю хотелось, это свалить из этого гребаного мира, но его единственное желание не сбывалось. А прямо перед ним вздымалась до самого небесного зеркала-океана, отливающего цветными пятнами, стена черной пустоты. Вот так вот, вправо и влево зеленые барханы, а впереди — пустота. Обрезанное ножом пространство, конец мира, за которым не было ничего. Ничто притягивало и завораживало, но в то же время парализовывало ужасом, как взгляд хищника, гипнотизирующего свою жертву. Во многих мирах Поводырь наблюдал за сим таинством: когда тот, кто смотрит в глаза своей смерти, замирает в благоговейном трансе, переставая отдавать себе отчет в чем-либо, кроме парализующей красоты силы, медленно и неудержимо подталкивающей его в пасть хищника. Только теперь сам Поводырь был жертвой, а хищником была неимоверная пустота, распахивающая свое прожорливое горло всего в нескольких шагах от него. Где-то на краю сознания Поводырь понимал, что Ничто, Пустота, конец мира, означали выход в алеф, его спасение. Но несмотря на кажущуюся физическую доступность — казалось бы, всего пара шагов, — этот конец мира был абсолютно и непрекословно для него недостижим. Ужас, сковывающий все его существо от одной мысли сделать хоть один шаг навстречу зовущей пустоте, был непреодолим. И это было последним и самым ярким доказательством того, что оказался он здесь не случайно. Что мир этот — его тюрьма, и все, что с ним произошло, являлось насмешливой игрой чьего-то злобного замысла. Кого-то, кто был гораздо сильнее его. Ему даже не намекали, а говорили прямо и без обиняков: "Ты доигрался, и тебе отсюда не выбраться.”

Именно в тот момент, когда данное понимание накрыло Поводыря, к нему также пришло осознание того, что он только что сделал последний глоток волшебной янтарной жидкости из прозрачной бутыли. При мысли об ожидающих его вскоре злости и безысходности яростная вспышка где-то внизу живота заставила его с силой бросить бутыль в черную пасть насмехающейся над ним пустоты. Наивная попытка мальчишеского бунта. Беззащитный сосуд послушно растворился в равнодушно зевающей черноте, чтобы буквально через несколько дыханий насмешливо шлепнуться в паре шагов, взвинчивая в воздух маленькую бурю зеленого мха. Раздался звон, и из ближайшего барханчика, куда зарылся блудный сосуд, высунул нос большой пузатый прибор, увитый какими-то трубками. Алеф тут же подкинул полную информацию о предназначении сего произведения. Осознав градус издевательства, Поводырь просто повалился на спину, содрогаясь в судорогах истеричного смеха. Лишь равнодушная Пустота, отрешенно наблюдавшая за ним всего в паре шагов, знает, сколько он смеялся. Да так и заснул. Что ж, в конце концов, неплохое завершение попытки забвения.

Пробуждение, как и ожидалось, принесло с собой боль тела и души. И если со страданиями физическими он управился довольно легко, — все же несколько вечностей тренировок не пропали зазря, в отличие от Дара, — то злость и безысходность, те самые, которых он так боялся, принялись пожирать его изнутри с двойным усердием. Он выл. Он рыл рассыпчатую зеленоватого оттенка почву, отдающую теплом и сладковатым растительным запахом. Он бил себя кулаками, потому что больше ничего вокруг не находилось, чтобы бить. На фоне воспоминаний о блаженстве алкогольного угара это было еще более невыносимо. Он никогда не считал себя слабаком, и не уважал тех, кто убегал от проблем и прятал голову в песок, но теперь он мог думать только о сладостном забытье, даруемом огненным напитком. Ему нужен был алкоголь. И у него был алкоголь. В прошедшем времени. А еще у него был дурацкий пузато-трубчатый агрегат, торчащий из бархана, который всем своим видом заявлял: “Хочешь выпить? Придется потрудится.” Он оставил все это тонуть во мху. Шутка удалась на славу.

Помимо жажды забвения были все же и другие потребности, не менее насущные. Нужно было что-то есть. Нужно было что-то пить. Он попытался было воспользоваться странными свойствами мира и сматериализовать себе припасов, но это оказалось не так-то просто. После того, как из-под его рук воплотилось несколько несуразных комков непонятного вещества, злость его накалилась в прямом смысле этого слова и выстрелила наружу столпом яростного всепоглощающего пламени, оставив вокруг пятно черного пепла. Проводнику пришлось вновь вспоминать давно позабытые азы и успокаивать разбушевавшиеся страсти дыхательной гимнастикой. Вокруг, на сколько хватало взгляда, волнились зеленые барханы, если не считать зловещей стены черной пустоты за спиной, а перед внутренним его взором вздымались отчего-то древние серебристые стволы. Вздохнув, припоминая нашептанные миром секреты, Проводник закинул за плечо теперь уже свой мешок, бросив в него веревку, нож и лезвие от топора, и отправился туда, куда его, похоже, звали.

Лес был… блистателен. Дик и древен. Проводник чувствовал силу, что протекала по его венам-стволам, вздымающимся, казалось, к самому зеркальному своду, и от этой силы захватывало дух. Она пьянила. Пьянила даже лучше, чем обжигающая горло янтарная жидкость. Ему подумалось, что он мог бы остаться здесь, в этом лесу, забыться в его звуках, запахах, пульсирующем ощущении жизни, что раскинула вокруг свои безудержные сети. Жизнь дышала, ползала, извивалась, шуршала, бегала, прыгала, голосила, шипела, рычала, впитывала соки, качалась на ветру. Создавала сама себя.

Он нашел еле заметные тропинки, дорожки, выложенные когда-то ярко-цветными камнями, теперь покрытыми паутиной извивающихся кристальных побегов и легким налетом дымчато-голубоватой почвы — вены, расползающиеся в глубину Леса. Он бродил по ним. Он пил сладковато-освежающий сок из продолговатых кубышек — то ли бутонов, то ли плодов, — что то тут, то там увенчивали длинные тугие стебли темно-малиновой травы. Время от времени под ноги ему падал разрывающийся мякотью плод, и он упивался пиршеством вкусов, что дарил ему лес.

Жизнь подчинялась неуловимым пульсирующим циклам бодрствования и сна — музыка, разбитая на такты. Здесь, как и во всем мире, никогда не наступала темнота, но, когда приходил момент, звуки потихоньку смолкали, движения замедлялись, запахи обострялись ненадолго, чтобы потом погаснуть. Жизнь сворачивалась клубком и засыпала. Поводырь провел так в лесу несколько "ночей". Деревья, казалось, его привечали, заботились о нем, оборачивали стволы и корни мягкими бархатными листьями, подсыпали под спину теплого рассыпчатого мха. Когда он просыпался, обнаруживал себя укрытым мягкими пушистыми лианами, которые были больше похожи на хвосты каких-то животных, нежели на растительность. А одной ночью ему составила компанию стая удивительно умильных существ.

Он только-только устроился поудобней в своей новой, сложенной из мха и пушистых лиан постели, как тут заметил над своей головой огромные, круглые, внимательно изучающие его глаза. Размером они были, наверное, в половину маленькой сморщенной мордочки, напоминающей ироничную смесь между лицами новорожденного младенца и изборозжденного морщинами старика. Помимо удивленно смотрящих глаз-плошек, двух дырочек-ноздрей и вытянутого в трубочку рта, у головы еще наблюдались уши. Выдающиеся уши. Перепончатые, полукруглой формы, диаметра, пожалуй, раза в три-четыре превосходящего размеры самой головы, они веерами раскинулись вокруг оной, трепеща при этом всей своей поверхностью мелкой дрожью.

Поводырь и хозяин глаз и ушей какое-то время изучающе и неподвижно наблюдали друг за другом, пока первый не заметил, что на самом деле за ушами-веерами скрывалась еще пара рядов таких же глаз-плошек. Их была целая стая, круглые наивные младенческие глаза — на него. В какой-то момент первый скаут с детской осторожностью протянул к Поводырю свою лапу, неуверенно дотронулся пальцем до плеча и тут же испуганно отдернул свою смешную ладошку, не отводя тем не менее взгляда. Поводырь приложил все усилия, чтобы не пошевелить ни одним мускулом, не отвести взгляда и не спугнуть этих бесхитростных малышей. Первопроходец повторил жест, уже более смело положив сморщенную трехпалую ладошку Поводырю на грудь, вибрируя всем своим тщедушным тельцем, а самое главное — ушами. Вскоре Поводырь был полностью укрыт куполом-одеялом из ушей-вертолетов и бархатистых сморщенных телец. То, что исходило от этих удивительных существ, разливалось в нем таким упоительным спокойствием, что он решил отдать развитие их знакомства в руки своих гостей. Сладкое размеренное урчание уносило его в темный туман сонного забытья. Он провалился в лабиринт сновидений, что не случалось с ним уже очень и очень давно, и блуждал по коридорам, сплетенным из воспоминаний о тысячах жизней и фантазий о том, чего никогда не было. А может быть и было, потому что в алефе возможно все. И черная пустота всепоглощающего ничто рассекалась вдруг венами бесчисленных галактик, что растворялись в этой темноте знакомой паутиной рыжих волос.

Когда он проснулся, тело его дышало легкостью, каковой он не ощущал в этом мире, если только не считать навеянной янтарной жидкостью алкогольной эйфории, когда он общался с миром о его загадках. Что ему снилось (снилось ли ему вообще что-нибудь?), он не помнил, что опять же было необъяснимо при его-то опыте и способностях. То ли это было связано с потерей Дара, то ли мир был виноват, то ли такова была природа сна, навеянного его странными гостями. О которых он, кстати, не сразу и вспомнил, проснувшись в темноте обволакивающего его кокона и не вполне понимая, где находится. Но вот только стоило ему пошевелиться, как стайка его гостей в миг поднялась в воздух и кинулась врассыпную. Их уши сворачивались над их головами как пропеллеры, и обернув длинные руки-лапы вокруг тщедушных телец и размахивая хвостами, они моментально исчезли в воздухе из вида. Малыш-скаут, что инициировал их необычное знакомство, на пару мгновений отстал от сородичей, не спеша покидать приютившую его грудь. Приподнявшись на худеньких лапках-ручках, он какое-то время еще поизучал ошарашенного спросонья Поводыря, затем свернутое все это время в трубку отверстие рта вдруг распахнулось одним хлопком, обнажив весьма впечатляющих размеров пасть, заполненную несколькими рядами многочисленных острых, как иглы, зубов. Сверкнув сей улыбкой, малыш также завертел-закрутил ушами-пропеллерами и скрылся среди деревьев.

Поводырь решил не задумываться над значением сего знакомства. Ему вообще не хотелось ни о чем задумываться. Лес пьянил и успокаивал, и периодически в голову залетала шальная мысль, что он мог бы просто остаться здесь навсегда. Но тогда, вслед за этой шальной, всегда возникала еще и другая мысль, что с настойчивостью садиста каждый раз вновь и вновь пробуждала горечь воспоминаний о потерянном Даре. И тогда он понимал, что рано или поздно ему все же нужно будет вернуться на границу мира, к черной стене пустоты у зеленых барханов. Если то место оказалось дверью, пропустившим его во внутрь, велика вероятность, что оно же может оказаться и выходом. А значит он должен быть там, если он хочет обрести хоть какой-то шанс вернуться к своей прежней жизни. К своей единственной жизни.

На своей стоянке он, к своему удивлению и досаде, обнаружил, что совсем неподалеку от его места кто-то разбил совершенно нелепой расцветки шатер. Он аж сплюнул от досады. Он не хотел никакого соседства, не желал никого видеть и ни с кем общаться. И это было только его место, он должен был оставаться здесь, это было ключом к его освобождению, сколько бы времени у него ни занял поиск способа вырваться отсюда, вернуться к своей настоящей жизни. Он периодически имел честь издали наблюдать обитательницу соседского “вигвама”. Совсем молоденькая девчонка, она бродила туда-сюда по зеленым дюнам, не занимаясь ничем таким конкретным, и очень любила спать, раскинувшись на теплом сухом мху, прямо у самой кромки недвижимой черной пустоты. Вначале у него возникло сильное желание подойти к ней и убедительно предложить ей убраться куда подальше. Но нежелание общаться пересилило. Он плюнул, потому что у него родилась Идея.

Он решил построить себе дом. Ну, не дом… Возможно, это было слишком громко сказано. Избушку, шалаш, хижину, уж что получится. В конце концов, ему не были важны ни качество, ни долговечность, ни прочность, ни красота. Лишь бы стояло. Здесь в принципе не нужна была крыша над головой для защиты от ветра и непогоды. Здесь не шли дожди. Воздух всегда был приятен и тепл. Ему просто хотелось отгородиться от мира, от возможного шального постороннего взгляда, установить границы его, и только его территории, которая находилась бы в его, и только его распоряжении. А еще ему необходимо было чем-то себя занять.

Вот и таскал он бревна из леса. Рубил, строгал, обтесывал, складывал. Строил. С головой уходил в самим же собой созданную рутину в надежде забыться. В какой-то степени это работало. Налаженный порядок действий, размеренный ритм повторяющихся движений, боль разрывающихся мышц, усталость тела. В конце, как награда, наконец-то обжигающее горло успокоение таких долгожданных огненных капель — он последовал-таки инструкциям мира-обманщика и пристроил к делу пузатый агрегат, выуженный из зеленого бархана. В череде повторяющихся тактов он вошел в некое подобие транса, что позволял ему отгородиться даже от намека на мысли и вопросы о том, что происходит, в какую яму скатилась вдруг его жизнь, что он будет с ней делать, где и как искать выход, и есть ли этот выход вообще. Вопросам о смысле он даже не позволял выплыть на поверхность сознания, все же остальные мысли и сомнения успешно задвигались в дальний ящик, как только на мгновение пробивались сквозь защиту спасительного транса.

Он пристрастился к колке дров. Он научился-таки у мира разжигать огонь. Не потому, что огонь был ему нужен, но ему нравилось на него смотреть. Пламя как будто открывало окно в некое другое пространство. Это тоже успокаивало и помогало забыться.

Две маленькие фигуры, что мелькали за ближайшим барханом и, казалось, за ним наблюдали, он отметил краем глаза. Затем, к его раздражению, одна из фигурок начала медленно спускаться с мшистого холма, приближаясь к его убежищу. И чем ближе она подходила, тем сильнее в нем било в набат предчувствие чего-то важного. Он не понимал, что происходит, пока вдруг, в момент, когда юная соседка была уже в нескольких шагах от места его разрушительной деятельности, он не осознал, что это было за ощущение. Ощущение силы. Непрошеная гостья в смущении стояла, разглядывая его, раздираемая сомнениями — заговорить или убежать без оглядки, как испуганный зверек, — а ему пришлось вновь вспомнить дыхательную гимнастику, для того чтобы не поддаться проснувшемуся неумолимому желанию схватить ее, растрясти, рассмотреть со всех сторон. Девчонка до краев была наполнена силой. Внутри нее бурлил водоворот нерастраченных эмоций и неконтролируемых внутренних переживаний, запертых в тесный сосуд ее души и не находящих выхода наружу по какому-то невероятному капризу местных богов. Готовая вот-вот взорваться энергетическая бомба. Откуда в этом стерильном мире взялось это чудо?!

Фраза “Отойди, заденет” далась ему с большим трудом. Стоило невероятных усилий, сохраняя спокойствие и хладнокровность и не обращая излишнего внимания на стоящую поодаль гостью, довести до конца свой моцион. Он чувствовал ее смятение, ее желание убежать стремя голову, и в то же время раздирающее ее любопытство, и в чем-то даже отчаяние. Поддерживая внешне все тот же размеренный ритм своих движений — вниз-вверх, вниз-вверх топором — он напряженно пытался сосредоточиться на ее информационном потоке. Получалось плохо, он с трудом контролировал дрожь в руках. Очень хотелось выпить. Что в данной ситуации для него было не лучшей стратегией поведения: ему нужны были концентрация и ясность сознания. Но чем больше он себе об этом говорил, тем настойчивее перед глазами маячил образ драгоценной бутыли. Занося дрова в дом, он пытался сосредоточиться на решении вопроса, какую линию поведения ему сейчас лучше с ней выбрать, и вообще каков наилучший план действий, но в результате, когда оба уже были внутри, не выдержал и кинулся с своему драгоценному аппарату. После первого глотка стало значительно легче, и он смог наконец-то сосредоточиться на считывании.