Отданная дракону-изменнику

— Кто заходит в кладовую кроме тебя? — спросила я у Кейры.

— Бранн, — она запнулась. — Управитель. Приносит ключи от верхних комнат.

— Каких верхних?

— Восточное крыло, — она сказала это слишком быстро и тут же уставилась в пол.

Я закрыла книгу. Провела пальцем по корешку и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не страх. Скорее злость, чистая и горячая, как кипяток. Меня продали под чужой долг. Мне не дали ни имени, ни права голоса. Но мне дали ключ и тетрадь, и это было больше, чем у них.

Шаги в коридоре были тяжелыми. Я узнала их раньше, чем увидела мужа.

Дарвен Ашт остановился в дверном проеме. Высокий, темноволосый, в расстегнутом вороте рубашки. От него пахло чужими духами, не моими, не здешней кухни. Это был запах сладкий, дурманящий, и я сразу поняла, чей он. Ирса Ланн любила розовое масло.

— Ты считаешь мою кладовую, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

— Я считаю свою кладовую, — ответила я, не отрывая глаз от книги. — Здесь не хватает угля и жгута. И муки. Хочешь проверить?

Он шагнул ближе. Я почувствовала запах сильнее. Свежий, настойчивый. Мужской пот и женский аромат, и я заставила себя не дернуться.

— Это не твое дело, — сказал он.

— С сегодняшнего дня мое, — я подняла взгляд. — По брачному договору я отвечаю за хозяйственное крыло. Если ты не согласен, позови совет.

Тишина повисла между нами, как натянутая тетива. Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как у него чуть дернулась щека. Не злость. Что-то другое. Может быть, удивление, что я не отвожу глаза. Может быть, злость, что я не отвожу глаза.

— Ты моя жена, — сказал он.

— Я хозяйка дома, — ответила я. — И пока я считаю уголь, мне плевать, чьи духи на твоей рубашке.

Он отступил на полшага. Я заметила, как его пальцы сжались в кулак и тут же разжались. Под браслетом на моем запястье кольнуло. Не сильно, но ощутимо. Я знала, что это значит. Он врал. Но я не поняла, в чем именно, и от этого стало только злее.

— Завтра, — сказала я, — я обойду восточное крыло. Если не откроешь сам, я выломаю дверь.

— Ты не посмеешь.

— Посмею, — я захлопнула книгу. — Я уже посмела взять твою кладовую. Что мне еще одна дверь?

Он ушел. Шаги были тяжелыми, но я слышала, что он остановился за поворотом. Не ушел далеко. Стоял и думал, что я не замечу. Я заметила. Я всегда замечаю, когда кто-то стоит за дверью.

Кейра смотрела на меня круглыми глазами.

— Госпожа, — пролепетала она, — вы не должны были так с ним.

— Я должна была молча есть кашу и ждать, пока он переспит с прежней невестой в комнате над моей головой? — я спросила это ровно, без крика, и от этого Кейра побледнела сильнее.

Я вышла из кладовой с книгой под мышкой. В коридоре было холодно, и я чувствовала, как чужие духи оседают на моей коже, смешиваясь с запахом чебреца. Я буду помнить этот запах. Буду помнить, как он смотрел на меня, когда я не отвела глаза. Буду помнить, как он врал мне о простой вещи, и печать кольнула меня за это.

Завтра я войду в восточное крыло. С его ключом или без.

Я не стала возвращаться в свою комнату. Пошла вдоль стены, считая двери и прислушиваясь к дому. Чужой дом всегда выдает себя звуком: где скрипит половица, где гудит печная труба, где кто-то ходит ночью. Я запоминала.

В коридоре у западного крыла пахло розовым маслом. Густо, приторно, до тошноты. Я остановилась. Дверь была прикрыта неплотно, и из щели тянуло теплом. Значит, там топили. Значит, там кто-то жил. Я сделала себе пометку в голове: западное крыло, розовое масло, тепло. Ирса Ланн.

Я спустилась в кухню через черный ход. Там уже вовсю стучали ножами и шипело масло на сковороде. Повар, плечистый мужик с красными от жара руками, покосился на меня и отвернулся. Кейра семенила следом, заламывая пальцы.

— Госпожа, вам лучше не здесь.

— Мне лучше там, где считают, — ответила я и взяла у нее из рук связку ключей. — Это от чего?

— От погреба. И от угольной ямы. И от молочного подвала.

— Три ключа. А на связке было пять.

— Два у Бранна. Один от верхней кладовой, другой от восточного крыла.

Я кивнула. Провела пальцем по холодному железу. Мне дали меньше, чем у управляющего. Это было ожидаемо. Это было даже честно.

В погребе я просидела час. Пересчитала бочки с солониной, мешки с крупой, головки сыра на полках. Записывала в свою тетрадь, которую принесла из дома. Почерк у меня был хуже, чем у прежней хозяйки, но цифры сходились. Сходились почти. На двух бочках клеймо маслодела было срезано. Я потрогала срез ногтем. Свежий. Не старше месяца.

Вышла, вытерла руки о фартук. На лестнице столкнулась с Бранном.

Управитель был невысокий, сухой, с лицом человека, который привык молчать за деньги. Он посмотрел на мою тетрадь, и я увидела, как его глаза чуть сузились. Не злость. Расчет. Он прикидывал, сколько я уже поняла.

— Госпожа занимается ревизией, — сказал он. Не спросил.

— Госпожа занимается своим хозяйством, — ответила я. — Ты выдашь мне ключ от восточного крыла?

— Нет.

— Почему?

— Приказ лорда.

— Лорд только что был в кладовой. Он мне не приказывал.

Бранн промолчал. Его пальцы перебирали связку на поясе, и я слышала тихий звон. Два ключа. Те самые.

— Ты знаешь, что там? — спросила я тихо.

— Знаю, — ответил он так же тихо. — И вам лучше не знать.

— Мне уже лучше. Я считаю уголь, которого нет. И жгут, которого нет. Кто-то ест за мой счет, и я хочу знать кто.

Бранн отступил на шаг. Я заметила, как у него дрогнули губы. Не страх. Жалость. Мне стало противно.

— Завтра, — сказала я, — я приду с лордом. Если он откроет, хорошо. Если нет, я пойду к Тиверу Ашту и спрошу при совете, почему хозяйке дома не дают ключ от собственного крыла.

— Это угроза, — сказал Бранн.

— Это обещание, — ответила я. — Угроза будет, когда я вернусь с советом.

Я обошла его и поднялась по лестнице. На площадке было холодно, и я слышала, как где-то наверху хлопнула дверь. Тяжелая, дубовая, с железной ручкой. Западное крыло. Значит, Ирса Ланн тоже слышала, что я приехала. И уже нервничала.

Кейра догнала меня у моей комнаты.

— Госпожа, — зашептала она, — там, в восточном крыле... мальчик.

Я остановилась.

— Какой мальчик?

— Молодой. Лет десяти. С ожогом на плече. Его прячут от совета и от прежней госпожи.

Я прислонилась к стене. Сердце стукнуло сильно и больно. Мальчик. Жгут. Уголь. Лечебница. Теперь все сходилось.

— Чей он? — спросила я, хотя уже знала.

Кейра отвела глаза.

— Говорят, племянник. По брату лорда. Сирота. Но ожог... ожог в виде печати Ашт. Не простой.

Я закрыла глаза. Под веками стоял медный свет и запах чебреца, и ярость, чистая, горячая, поднималась во мне, как тесто в квашне.

— Завтра, — сказала я, — я войду туда. С ключом или без.

И я знала, что войду.

Я не стала стучать. Толкнула дверь плечом и вошла в его кабинет, как вхожу в кладовую: с тем же правом и с тем же холодом под ребрами.

Дарвен Ашт сидел за столом, спиной к окну. Перед ним лежала карта, и его пальцы замерли над ней, когда я появилась на пороге. Свечной огарок дымил, и от дыма у меня защипало глаза, но я не моргнула. Мне нужно было, чтобы он увидел, что я не отвожу взгляда. Это единственное оружие, которое у меня есть против мужчины, который прячет ребенка за дубовой дверью.

— Ты не ждал, — сказала я.

— Ждал, — ответил он. Голос ровный, низкий, без тени удивления. — Кейра доложила.

— Кейра — моя служанка. Пусть докладывает мне.

Он поднял голову. В полумраке его глаза казались черными, и я вспомнила, как мать говорила: «Не верь мужчине, у которого глаза не умеют врать». Тогда я не поняла. Теперь поняла: если глаза честные, значит, рот будет лгать за двоих.

Я подошла ближе. Пол скрипнул под моими башмаками, и я отметила, где именно. Полезно знать, где в его кабинете скрипит. Полезно знать все скрипы в чужом доме.

— Мне нужен ключ от восточного крыла, — сказала я. — Сегодня.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я так решил.

Я села напротив, не спрашивая разрешения. Положила ладони на стол, там, где он мог их видеть. Под браслетом кожа горела с самого утра, и я знала почему. Он врал мне. Не мне — о себе. И от этого браслет жил, как живое.

— Я пересчитала уголь и жгут, — сказала я. — Мне не хватает на одну комнату. Эта комната в восточном крыле. В той комнате кто-то живет. Не служанка. Не управляющий. У меня есть основания думать, что там ребенок.

Он не двинулся. Только пальцы, лежавшие на карте, сжались в кулак. Я видела, как на костяшках проступили белые точки. Синяк под браслетом кольнул резче, и я стиснула зубы. Пусть болит. Пусть бьет. Мне нужно, чтобы он не мог молчать.

— Я не спрашиваю, чей он, — сказала я тише. — Пока не спрашиваю. Я спрашиваю, почему ты прячешь ребенка от собственной жены.

— Ты не жена, — ответил он. — Ты невеста.

— Я переступила порог твоего дома с ключом от хозяйского крыла. По договору, который подписал мой отец и твой дядя, я — хозяйка дома. Ты можешь называть меня как угодно. Закон называет меня леди Ашт.

Тишина. Свеча догорела, и в кабинете стало почти темно. Только окно давало серый свет, в котором его лицо казалось вырезанным из камня. Я не отвела глаз. Он тоже.

— Если ты не откроешь, — сказала я, — я пойду к Тиверу Ашту. При свидетелях. При дяде, который обвинил тебя в измене. Я спрошу при совете, почему в доме, за который я отвечаю перед короной, прячут ребенка. И если совет решит, что ребенок — твой, тебя спросят. Если решат, что не твой, спросят, чей. И тогда отвечать будет тот, кто его туда посадил.

Он встал. Я тоже встала. Между нами был стол, заваленный картами и чужими письмами, и я увидела на одном конверте каплю воска. Красный, родовой. Значит, письмо пришло из замка. От кого — узнаю потом.

— Ты угрожаешь мне советом, — сказал он. Не спросил.

— Я обещаю тебе совет. Угроза — это когда тебя выгонят из дома. Обещание — это когда тебя спросят при твоих людях, почему ты скрываешь мальчика с ожогом в виде твоей печати.

Он сделал шаг. Один. Я не отступила. Сердце колотилось, но снаружи я была такой же спокойной, как в кладовой, когда пересчитывала бочки с солониной. Руки я держала на виду, чтобы он видел: я не боюсь. Браслет на левом запястье лежал ровно, и только я знала, что под ним кожа горит, как после крапивы.

— Откуда ты знаешь про ожог, — сказал он. Тихо. Очень тихо.

— Кейра сказала. Кейра моя служанка. Она больше не шпионит на твоего дядю.

— Она шпионила на твоего отца.

— Значит, теперь она шпионит на меня. Так ей проще. И мне тоже.

Он смотрел на меня долго. Я видела, как в его глазах прошло что-то, что я не могла назвать. Не злость. Не страх. Что-то, от чего у меня перехватило горло и стало трудно дышать. Он не хотел, чтобы я видела это выражение, и я сделала вид, что не видела. Но запомнила.

— Завтра, — сказал он. — Я сам открою.

— Сегодня, — ответила я. — Я не ложусь спать, пока не увижу, кто ест за мой счет.

Он стиснул челюсть. Под браслетом кольнуло так, что я чуть не вскрикнула. Не от боли. От того, что я поняла. Он не врал. В эту секунду он не врал мне ни в чем. И от этого браслет замолчал. Впервые за день.

— Идем, — сказал он.

Я вышла из-за стола и пошла к двери. Он не подал мне руки. Я не ждала. Мы шли по коридору молча, и я слышала только наши шаги: его тяжелые, мои легкие. На повороте к восточному крылу пахло холодным камнем и слабым дымом. Значит, там топили. Значит, там кто-то был.

Дверь была дубовая, с железной ручкой. Дарвен достал ключ, и я увидела, как его пальцы дрогнули. Один раз. Он открыл замок и толкнул дверь.

Из комнаты пахнуло лечебными травами, теплом и чем-то сладковатым, похожим на мед. У стены, на узкой кровати, сидел мальчик. Лет десяти, худой, с темными волосами и глазами, в которых я увидела страх. На его плече, поверх старого ожога, была нарисована углем печать Ашт. Не родовая. Боевая. Та, что ставят братьям по печати.

Я остановилась на пороге.

Мальчик посмотрел на меня, потом на Дарвена, и я увидела, как его губы сжались в тонкую линию. Он не плакал. Он ждал.

Я вошла, присела перед ним на корточки и посмотрела ему в глаза. Он не отвел взгляда. В этом он был похож на дядю, и я подумала, что в этом доме все смотрят прямо, и от этого так трудно врать.

— Здравствуй, — сказала я. — Меня зовут Ливея. Я теперь здесь хозяйка. А тебя как зовут?

— Эль, — сказал он.

Я кивнула. За моей спиной Дарвен не двинулся и не сказал ни слова. Но я слышала его дыхание. Ровное, тяжелое, как у человека, который очень долго нес что-то тяжелое и теперь не знает, куда это положить.

Под браслетом кожа была спокойна. Впервые за день — спокойна.

Мальчик смотрел на меня так, будто взвешивал. Не меня — каждое слово, которое я скажу. Я знала этот взгляд. Так смотрят дети, которых уже предавали взрослые. Я сама так смотрела, когда мать отвернулась в зале совета и подписала договор без меня.

Я не стала торопить его с ответом. Вместо этого поднялась, осмотрела комнату — маленькую, но чистую. Кровать застелена серым сукном, на столе миска с кашей, под лавкой аккуратно сложены сапожки. На полке у стены — кукла из тряпки, без лица, и деревянный конек с обломанным ухом. Игрушки мальчика, который не выходит за порог. Я обвела взглядом стены и нашла то, что искала: на гвозде у двери висела записка, придавленная камешком. Я сняла ее, развернула и прочла.

«Мира Нотт была здесь. Смотрела. Не спрашивай почему. Б.» — почерк ровный, мелкий. Бранн. Значит, управитель знал. И предупреждал.

Я сложила записку и спрятала под браслет. Эль проводил мою руку взглядом, но ничего не сказал. Умный мальчик. Здесь все умные, и от этого в доме так трудно дышать.

— Эль, — сказала я, присаживаясь обратно на корточки. — У тебя есть постель. У тебя есть еда. У тебя есть лечебные травы, которые я чую даже от двери. Значит, кто-то о тебе заботится. Но ты сидишь тут один, за закрытой дверью, и у двери стоит замок. Замок не для гостей. Замок для пленников.

Он сжал губы. Я видела, как под кожей на скулах заиграли желваки.

— Я не пленник, — сказал он тихо. — Я мертвый для всех, кроме дяди.

— Для совета?

— Для всех.

Я посмотрела на Дарвена через плечо. Он стоял у порога, и его лицо было таким, будто из него вынули кости. Не злость — пустота. Я видела такую пустоту у отца после подписания договора.

— Кто тебя сжег? — спросила я мальчика.

— Совет, — ответил Дарвен за него. — Когда узнали, что я дал ему боевую печать.

Я медленно выдохнула. Значит, не слух. Не сплетня. Эту печать он носил открыто, и совет наказал ребенка за то, что дядя назвал его своим. За брата по печати. За мальчика, который не выбирал, кем ему быть.

— Эль, — сказала я. — Сейчас я уйду. Завтра я принесу тебе чай и нормальный ужин. И ключ от этой комнаты будет у тебя, а не только у твоего дяди. Ты меня слышишь?

Он кивнул. Глаза блестели, но он не плакал. В этом он снова был похож на Дарвена.

Я встала, отряхнула колени и вышла. Дарвен вышел следом, и мы снова пошли молча. На середине коридора я остановилась.

— Договор, — сказала я, не поворачиваясь. — Тот, что подписал мой отец. Там есть пункт о мальчиках рода?

— Есть, — ответил он. — Эль подходит под статью о сиротах, принятых в род.

— Тогда он не пленник. Он гость дома. А гостю не сидеть за замком.

Он промолчал. Я чувствовала его спиной — тяжелый взгляд, ровное дыхание. Под браслетом было спокойно, но не потому, что он мне не врал. А потому, что в эту секунду я впервые не лгала ему сама. Я не обещала защитить Эля. Я обещала принести чай. Это я могла сделать. И это я сделаю.

У двери в хозяйское крыло я остановилась.

— Ключ от этой комнаты, — сказала я. — Завтра утром. Иначе я войду через совет.

Ключ от Эля я положила не на каминную полку. Под браслет. Там, где раньше был только синяк от его лжи. Теперь у меня на запястье жили две вещи: чужой грех и чужой ребенок. Я села на кровать, не зажигая свечи, и достала свою тетрадь. Та самая, с двойной бухтой, которую мне сунул Бранн утром. Я раскрыла ее на чистой странице и вывела: «Эль. Ожог. Печать боевая, не родовая. Кто наносил — совет. Кто лечил — Бранн. Кто прятал — Дарвен».

Под этой строкой я добавила: «Ключ у меня. Завтра внесу в реестр как воспитанника лечебницы».

Слово «воспитанник» я вывела жирно, потому что в договоре Роннов оно означало: ребенок на содержании дома, и дом за него отвечает перед короной. Не сирота приживала, не племянник без имени. Воспитанник. Это давало мне право вписать его в хозяйственную книгу, а это значило — уголь, мука, жгут и соль на него пойдут отдельной строкой. Отдельной строкой его больше не спрячешь.

За стеной кто-то ходил. Я слышала тяжелые шаги по каменным плитам, и по ритму поняла — Дарвен. Он ходил так, будто не знал, куда поставить ноги. Я подумала: интересно, он всегда так ходит, когда врет себе, или только сегодня.

Кейра пришла на зов тихо, с полотенцем и кувшином теплой воды. Она увидела мою тетрадь и остановилась. Я не стала ее закрывать.

— Садись, — сказала я. — У меня к тебе дело.

Она села на край лавки, сложив руки на коленях. Я заметила, что пальцы у нее сбиты в кровь — стирала чужое белье, и чужое здесь было не мое.

— В замке есть ребенок, — сказала я. — Мальчик лет десяти. В восточном крыле.

Кейра вздрогнула. Не сильно. Так, что я бы не заметила, если бы не смотрела на ее руки. Пальцы сжались, потом разжались. Она знала.

— Ты его видела? — спросила я.

— Нет, — сказала она быстро. Слишком быстро.

— Кейра. Ты его видела?

Она закрыла глаза. Потом открыла.

— Мне запретили, госпожа. Тивер запретил. Сказал, если кто зайдет в то крыло без подписи — уедет назад в Ронн.

Я поставила локоть на тетрадь и подперла щеку кулаком. Вот как. Значит, дядя Дарвена знал о мальчике и запретил к нему ходить. Значит, совет, который судил Дарвена за измену, сам прятал улику. Прятал от кого? От короны, от меня, от собственного лорда.

— Тивер давно в замке? — спросила я.

— С осени. Сразу после того, как Ирса Ланн написала в столицу, что лорд Дарвен нездоров умом.

Я медленно выдохнула. Значит, вот откуда ноги росли. Не совет поймал изменника. Совет приехал по письму бывшей невесты, которая до сих пор жила в западном крыле и до сих пор пахла чужими духами в коридоре.

Я встала и подошла к двери. Приоткрыла на ладонь. В коридоре было пусто, но на полу у порога лежала свежая соломинка. Значит, кто-то стоял у двери, пока мы говорили с Кейрой, и ушел. Я подняла соломинку, понюхала. Сено, конюшня и слабый запах дорогого табака. Не Дарвен. Дарвен курил черный, как горелая кость. Этот был сладкий, вишневый.

— Кейра, — сказала я не оборачиваясь. — Табак в замке кто курит?

Она помолчала. Потом ответила тихо:

— Тивер Ашт.

Я закрыла дверь и задвинула засов. Потом вернулась к столу, открыла тетрадь на новой строке и вывела: «Тивер стоял у двери. Слышал про Эля. Теперь знает, что я знаю про Эля. Завтра он сделает ход первый».

Под строкой я дописала: «Вечером проверить замок на восточную дверь. Ключ под браслетом, не на полке. И второе — поговорить с Бранном. Он мне должен записку, а я ему — молчание».

Кейра все еще сидела на лавке, и я видела, как она кусает губу. Она понимала, что я сейчас вписала ее в свою тетрадь как свидетеля. Что завтра дядя Дарвена спросит, о чем мы говорили. И что если она соврет ему — у меня будет лишний повод отозвать ее в Ронн, а если скажет правду — он поймет, что я знаю про его табак и его письмо в столицу.

— Иди спать, Кейра, — сказала я. — Завтра с утра на кухне. Я буду пересчитывать муку и уголь, и мне нужны твои руки, а не твой страх.

Она встала, поклонилась и вышла. Я слышала, как ее шаги стихают в коридоре — легкие, торопливые. Свои. Не его.

Под браслетом было тихо. Совсем тихо. Но теперь я знала цену этой тишины: это не мир, это перерыв перед тем, как кто-то из нас двоих снова соврет о простой вещи. О ребенке. О ключе. О том, кто на самом деле сжег мальчику плечо.

Он достал из кармана маленький медный ключ и протянул мне на ладони. Я взяла его и тут же отдала Элю, который стоял за нами на цыпочках. Мальчик сжал ключ обеими руками и спрятал за пазуху.

Дарвен смотрел на меня так, будто видел впервые. Я не выдержала его взгляд, отвернулась и пошла к себе. В коридоре пахло холодным камнем и дымом его сигареты. Завтра я начну считать его уголь заново — потому что теперь в доме есть еще один рот, о котором я буду знать.

Под браслетом было тихо. Но я уже знала: эта тишина — не конец. Это только пауза перед тем, что он мне не сказал.

Глава 4. Печать на ладони

Утро пришло с гарью. Печка в лечебной трещала так, словно грызла собственные дрова. Я подвинула лавку к столу, положила чистую тряпицу в миску с отваром коры и зверобоя и только тогда посмотрела Элю в плечо.

Угольная копия печати Ашт, нарисованная поверх старого ожога, отливала синевой, будто ее подновляли вчера. Под ней кожа стянулась в глянцевую корку, и если нажать, из-под корки выступала мутная сукровица.

— Это она, — выдохнул Эль, не поднимая головы. — Мира.

— Когда была?

— Утром. Сторож впустил по записке Тивера.

Я стянула перчатки. Пальцы дрожали — от холода, не от страха. За дверью потянуло вишневым табаком. Тивер не уходил из замка, он курил под лестницей и ждал, что я испугаюсь и уйду.

— Тихо, — сказала я и положила ладонь Элю на здоровое плечо. — Будет жечь, но недолго.

Я взяла медную миску и начала смывать угольную копию. Под ней ожог оказался глубже, чем я думала: кожа лопнула и засохла, а под ней, как под панцирем, скопилось тепло. Мира Нотт работала грубо, рваные края бинтов выдавали руку, которой не привыкли лечить, а лишь отмечать визит. Она не лечила, она делала так, чтобы совет мог сказать «мальчик слаб, его надо убрать из дома».

Дверь скрипнула. В лечебную вошел Дарвен. От него пахло железом, холодным потом и чужим — розовым маслом Ирсы Ланн. Печать под моим браслетом кольнула, и я не отдернула руку.

— Тивер привез письмо от Ирсы, — сказал он, не глядя на меня. — Она пишет, что мальчик болен и его надо отдать под опеку короны.

— Кто у мальчика был?

— Мира. Смотрела ожог, считала пульс, записала цвет кожи. Сказала, что мальчик слаб и его надо везти в столичную лечебницу для призрения сирот.

— А ты?

— Я сказал, что мальчик дома.

Я промокнула ожог чистой тряпкой. Эль дернулся, но смолчал. Мне нужно было понять, почему у него поднялась температура. Жар шел от ожога, а не от простуды, я пощупала лоб, шею. Горячий, как утренняя печка.

— У него лихорадка, — сказала я вслух, чтобы и Дарвен слышал. — Кто-то втер ему под ожог мазь, от которой поднимается жар. Кто, кроме Миры, мог сюда войти?

Дарвен промолчал. Печать кольнула снова, сильнее, под самое ребро. Тогда я посмотрела ему в лицо.

— Если ты знаешь, что это сделала твоя мать, скажи сейчас. Мне нужно лечить мальчика, а не играть в твои тайны.

Он не ответил. Я выпрямилась, сняла браслет с запястья и положила его на стол рядом с миской. Браслет дрогнул, синеватая искра пробежала по металлу и ушла в дерево. Печать рода Ашт, та самая, что связывает мужа и жену на ложь, впилась в стол, как в живое, и по рукам у меня прошелся холод, а потом жар, такой, словно кто-то окунул кисти в кипяток. Дарвен дернулся. Я увидела, как его скулы свело судорогой, как он стиснул зубы, чтобы не застонать.

— Это не мать, — выдавил он. — Это Тивер.

Я взяла тряпку и промокнула Элю лоб. Печать пульсировала ровно, потому что он сказал правду.

— Тогда мы оба в его руках, — ответила я.

Эль приподнялся на локте и посмотрел на меня так, будто впервые увидел человека, а не ту женщину, которую привезли, чтобы закрыть чужой позор. Я подвинула ему кружку с отваром, он выпил. На кружке остался след от его губ, серый, с привкусом золы. Утром я вымою кружку, вечером впишу в свою тетрадь: «Мира Нотт втерла ожоговую мазь, вызвала жар, совет получил повод сказать, что мальчик не жилец. Тивер знал. Дарвен узнал только сейчас».

Я натянула браслет обратно. Холод металла обжег кожу, и печать на миг замерла, выжидая, что я совру первой. Я не соврала.

Когда я застегнула браслет, в горле пересохло. Я потянулась к кувшину с водой у стены. Пальцы дрожали уже по-настоящему, не от холода, а от того, что я только что вынула правду из человека, который привык лгать вполоборота. Дарвен стоял у двери, и я впервые видела, как он держится за косяк. Костяшки побелели.

Эль перевел взгляд с меня на дядю и обратно. Мальчик понимал больше, чем ему было позволено знать в его возрасте, и от этого его худые плечи под тонкой рубашкой казались еще уже.