Отданная дракону-изменнику

Александр Витальиев

Отданная дракону-изменнику

Глава 1. Печать на ладони

Письмо лежало на столе как брошенное: сургуч сломан не по шву, бумага замята у сгиба, край листа зацепил чернильницу, и чернила расплылись мелкой синей кляксой. Я прижала лист ладонью, чтобы не сполз, и почувствовала, как под кожей холодеет браслет. Не металл, а то, что под ним.

Я стояла в малой приемной родительского дома. Камин догорал с жадностью вещей, за которыми больше никто не следит. Мать сидела в кресле напротив, прямая, как ее вышивка на скатерти. Она не плакала. Она ждала, когда я замечу письмо сама, чтобы не говорить первой.

— Кто принес? — спросила я.

— Королевский советник, — ответил отец, не оборачиваясь от окна. — С нарочным.

Дядя Ронн переступил с ноги на ногу у двери и кашлянул. Он уже подписал что-то на конторке. Перо лежало рядом, мокрое, чернила стекали на скатерть. Я узнала этот жест: так капает печать, когда бумагу не успевают просушить.

Я подняла письмо и прочла. Советник из столицы уведомлял род Ронн, что глава дома Аштов, Дарвен Ашт, обвинен в измене кроне через братьев по печати, что род лишен права голоса в совете провинции, земли на время расследования уходят под опеку короны, и что для уменьшения долга рода и возвращения расположения короны Ронны обязаны отдать младшую дочь в законный брак тому самому Дарвену. Не как награду. Как цену за его вину.

Я перечитала дважды. На третьем разе заметила: в нижнем левом углу, где всегда стоит подпись казначея палаты, печать стояла, а подписи не было. Только оттиск. Только круг. Рядом — мелкая приписка: «свидетели: Тивер Ашт, дядя и опекун рода, и иные по списку». Иных в списке не было.

— Где казначей? — спросила я.

— В отъезде, — ответил отец. — Это не важно.

Это было важно. Казначей всегда ставит подпись сам, даже в отъезде шлет запечатанный лист с доверенностью. Пустая печать без руки — это или спешка, или решение, которое кто-то не хочет подписывать именем. Советник мог ждать. Советник не стал.

Я положила письмо и посмотрела на мать. Ее руки лежали на коленях, пальцы сцеплены так, что костяшки побелели. Она ждала, что я заговорю первой.

— Это продажа, — сказала я.

Мать дрогнула. Не лицом — плечами, как будто под платьем у нее что-то сломалось.

— Ливея, — начала она.

— Это продажа. Меня отдают за чужую вину. Без моей руки на договоре.

Отец обернулся. У него было лицо человека, который долго нес тяжелое и разучился опускать.

— Ты поставишь подпись завтра, когда прочтешь брачный контракт. Утром. С матерью и священником.

— Я не подпишу.

— Ты подпишешь, — сказал дядя у двери. — Иначе совет Роннов платит штраф в казну за отказ от королевского поручения. У нас нет земли, которую можно продать быстро. Ты подпишешь, потому что это решено.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня с той усталой честностью, с которой мужчины нашего рода признают, что женщин продают не потому, что не любят, а потому, что дешевле.

Мать всхлипнула. Тихо, в кулак, но при дяде, при мне, при слуге, который замер у порога с подносом. Впервые она плакала при людях. Не пряча лица в платок.

— Я знала, — сказала она, — что тебя продадут. С лета. Я не сказала, потому что думала: к зиме найду другой выход. Не нашла.

Я села. Ноги перестали держать. Под подошвой хрустнул кусок сургуча. Я подобрала его и сжала в кулаке. На ладони остался оттиск малой печати палаты, круглый и пустой.

— Договор, — сказала я. — Мне нужен договор. Не это письмо.

Отец открыл ящик конторки и вынул лист, уже сложенный вчетверо. Я развернула. Отец. Дядя. Печать рода. Моего имени не было, но стояла строка: «невеста принимает условия при входе в дом жениха». Меня не спрашивали. Меня должны были спросить там, когда дверь закроется.

— Я не подпишу сегодня, — сказала я.

— Не должна, — ответил отец. — Условие вступает в силу, когда ты войдешь в замок Ашт. До этого ты под защитой рода.

Мать всхлипнула снова, и на этот раз слеза упала на ее руку. Я впервые видела, как она плачет не ради мужа, не ради дома, а ради меня. Это стоило дороже, чем все земли, которыми меня собирались оплатить.

Я встала, подошла к ней и положила ладонь с оттиском печати ей на плечо. Не утешая. Считая, кому в этом доме я еще должна верить.

— Я поеду. Но я буду считать.

Она вытерла слезу тыльной стороной ладони. На коже остался мокрый след, который в каминном свете казался медным. Она посмотрела на меня так, будто впервые за эту зиму видела меня целиком.

— Сядь, — сказала она. — Я покажу тебе, что у меня осталось.

Я не села. Прошла за ней в ее половину, где пахло лавандой, сырой шерстью и сладковатым жиром, которым натирают петли, чтобы не скрипели. Мать чинила дом руками, пока отец и дядя подписывали бумаги.

Она открыла сундук у окна и вынула из-под трех стопок льна кованый ларец. Ключ она носила на поясе, на шнурке под юбкой.

— Для тебя. Я копила с лета. Не деньги. Деньги забрал бы отец. Вещи.

В ларце лежали: тонкое серебряное кольцо с родовой розой Роннов без камня, кошелек с мелким серебром, зашитый в пояс, связка ключей — от лавки на торгу, от кладовой при храме и медный без бирки — и письмо. Запечатанное. С моим именем. Почерк отца.

— Прочтешь в дороге, — сказала мать. — Когда переедешь границу наших земель. Не раньше.

Я взяла письмо, но вскрывать не стала. Положила обратно. Если в нем признание, оно обожжет, когда я буду одна. Если приказ, тем более.

— Ключ от лавки, — сказала я. — Зачем мне лавка?

— Лавка твоей бабки по матери. Отец думал, что я забыла. Я не забыла. Лавка переписана на твое имя с осени, через подставного человека, чтобы дядя не забрал. Там держат крупу и свечи. Если что, у тебя есть крыша и товар, чтобы кормиться.

Я впервые за день почувствовала, что у меня есть что-то, что не принадлежит ни роду, ни мужу, ни совету. Горло перехватило, и я сглотнула.

— А медный?

Мать помолчала, накрыла ларец моей ладонью. Ее рука была сухой и горячей. Я впервые заметила, как она исхудала за эту осень.

— Этот ключ я нашла в вещах твоего деда. Подходит к одному из замков в замке Ашт. Дед дружил со старым лордом Ашт. Я не знаю к какому замку. Не знаю, заперто ли там добро или беда. Но если в чужом доме понадобится дверь, которая открывается только изнутри, вспомни про деда.

Я сжала ключ в кулаке. Холодный. Не новый. С царапиной на бородке.

— Мама. Зачем ты мне это даешь, если меня все равно везут туда?

— Потому что я тебя продаю. И я хочу, чтобы у проданной дочери был свой ключ.

Она стояла передо мной как женщина, которая сделала выбор и не просит прощения.

— Спасибо, — сказала я.

Она кивнула. Я повернулась к двери.

— Ливея. Когда войдешь в дом Ашт, посмотри на камин в большой зале. Там, где раньше висел портрет старого лорда. Если портрет снят, значит, дом готовили к чужой свадьбе. Если на месте, значит, тебя ждали не как невесту, а как цену. Запомни.

Я вышла. В коридоре было холоднее. Под подошвами хрустел сургуч. У двери стоял мой саквояж, собранный не мной. Я узнала ленту на ручке — не нашу. Слуга, приставленный отцом, держал поводья. За воротами ждала крытая повозка без герба, без цветов, без лент. Черная, как катафалк.

Я села. Мать не вышла проводить. Она осталась в своей половине: если выйдет, либо пойдет за мной, либо упадет у крыльца, и отец объявит, что она больна, и запрет ее на седмицу.

Повозка тронулась. Я держала в одной руке кошелек с серебром, в другой — медный ключ. Впереди лежала дорога к человеку, которого весь двор считал предателем.

Когда мы переехали мост через речку Нотт, границу наших земель, я развернула письмо отца. Короткое. Одно предложение: «Не верь никому, кроме ключа и своих глаз».

Я сложила письмо и спрятала под подол. Ладонь с оттиском пустой печати прижала к колену. Браслет под рукавом холодил так, будто уже ждал чужой лжи.

Дорога от моста до перевала заняла почти два дня. Я считала повороты, верстовые столбы, птиц на проводах, чтобы не считать свои мысли. Возница молчал, и я была благодарна: если бы он спросил, почему невесту везут как покойницу, я бы не нашлась с ответом. Под задком повозки гулко перекатывалась бочка с дешевым элем, пахла дегтем и чужими духами. Дядя продал обратный путь кому-то из купцов. Меня довезут до ворот, а там я уже буду стоять за чужой счет.

К вечеру первого дня мы остановились на постоялом дворе у Святого Хребта, где от дождя пахло мокрой псиной и подгоревшей кашей. Я сняла комнату на втором этаже с окнами на конюшню: с этой стороны не подойдешь незамеченным. Замок двери был простой, но щеколда тяжелая, медная. Я подперла дверь сундучком и легла, не раздеваясь. Браслет под рукавом впервые за день согрелся, и я долго не могла понять: от моего тепла или от чужого дыхания в стене.

Утром возница принес хлеб и молоко. Под полой его кафтана мелькнул край серой бумаги с печатью палаты. Донесение. Меня считали по дороге как чужой груз. Я допила молоко, вытерла губы тыльной стороной ладони, на которой розовела вмятина от оттиска, и вышла во двор.

До замка Ашт оставалось полдня пути. Лес кончился, пошли голые поля, засеянные овсом и жгучей травой, от которой першило в горле. Воздух стал суше, тоньше. Земля здесь чужая. На горизонте поднималась серая громада замка. Я искала глазами дым, движение. Замок молчал.

У первых ворот меня не встретил никто. У вторых стояли двое стражников в плащах цвета пепла. Один, седой, с выжженной бровью, смотрел на меня так, будто считал по головам. Возница передал ему свернутую бумагу, ударил по лошади и уехал, не оглядываясь.

Седой сделал шаг ко мне.

— Ливея Ронн?

Я кивнула.

— Муж ждет в кабинете. Браслет не снимать.

Я не успела спросить почему. Он развернулся к замку, и я пошла за ним по двору, выложенному серым камнем. Под каблуками хрустела соль. На галерее второго этажа стояла женщина в черном платье и смотрела на меня сверху. Не Ирса Ланн. Полнее, мягче, с родинкой у виска. Сестра. Младшая сестра мужа.

Я остановилась у подножия лестницы. Она спускалась медленно, держась за перила, и на каждой ступеньке сережки тихо звякали. Подойдя, остановилась в шаге и посмотрела на меня так, будто я была мебелью, привезенной не в ту комнату.

— Временная гостья, — сказала она. — До решения совета.

Стражники за моей спиной молчали. Двое слуг у дверей молчали. Кухарка выглянула из боковой двери с половником.

— Я невеста лорда Ашт, — сказала я. — Брачный договор подписан палатой.

Она склонила голову.

— Договор подписан. Но брак не заключен. Пока вы в доме, вы гостья. Совет решит, к какой комнате вас приписать. Муж примет вас в кабинете через час. Сейчас я провожу вас в вашу комнату. На вашем этаже нет ключей.

Она сказала это вслух, при стражниках, при слугах, при кухарке. Я посмотрела на стражника с выжженной бровью. Он отвел глаза.

— Ключ от хозяйственного крыла, — сказала я. — По договору.

Сестра чуть улыбнулась. Улыбка была мягкая, материнская, и от нее стало холоднее, чем от ветра.

— Крыло закрыто. Муж распорядился. Ключ у управляющего, а управляющий сейчас в кабинете у лорда. Когда лорд примет вас, он решит, какой ключ вам дать. Может быть, ни ключа, ни крыла. Может быть, гостевая на верхнем этаже с видом на собор. Свежее белье.

Я молча перехватила саквояж. У нее на пальце блеснуло кольцо с гербом Ашт: серебряный дракон, свернутый вокруг собственного хвоста. Она заметила мой взгляд и спрятала руку в складках платья.

— Пойдемте. Вам нужно умыться с дороги.

Я пошла за ней. Лестница скрипела под моими каблуками. Я считала ступеньки. Двадцать две. На площадке пахло лавандой и чем-то кислым, лекарственным. Сестра открыла дверь в конце коридора, и я увидела комнату: узкая кровать под серым пологом, маленькое окно с видом на двор и пустую виселицу для флагов. На столе кувшин с водой, рядом тарелка с тремя сушеными сливами. На тарелке — записка детской рукой: «Гостье от кухарки».

Я вошла. Сестра осталась в дверях.

— Через час муж будет ждать вас в кабинете. Если опоздаете, договор не спасет.

Я поставила саквояж, выпрямилась и посмотрела ей в глаза. Она была выше меня на полголовы. От нее пахло чужими духами. Я запомнила этот запах.

— Комната хорошая, — сказала я. — Белье свежее. Сливы тоже свежие. Спасибо.

Она дрогнула лицом, тут же надела обратно улыбку, кивнула и ушла. Шаги стихли за углом.

Я закрыла дверь. Замка не было. Только щеколда, и та ходила туго. Я подперла дверь сундучком, вымыла лицо водой из кувшина. На щеке остался привкус железа. Перечитала письмо отца, сложила, спрятала под подол. Открыла саквояж. На дне под чужими лентами лежали кошелек с серебром и три ключа: от лавки, от кладовой при храме и медный, дедов.

Я повертела медный в пальцах. Холодный. Не новый. С царапиной на бородке. Мать сказала: «Если понадобится дверь, которая открывается только изнутри». Я убрала ключи под платье, к телу, и пошла к двери. Мне нужен был час. Мне нужно было найти кабинет мужа раньше, чем он меня туда позовет.

Я вышла в коридор. Где-то внизу, в хозяйственном крыле, кто-то негромко хлопнул дверью. Браслет под рукавом дрогнул, будто ему передали чужой пульс. Я прислушалась, запомнила направление звука и пошла вниз.

Лестница была другой, не парадной. Камень сырой, ступени низкие, перила обтерты ладонями до блеска. В конце коридора, у высокой двустворчатой двери, стоял мальчик лет двенадцати. Тощий, в серой рубахе навыпуск, с волосами, прилипшими ко лбу. В руках плетеная корзина, из которой торчали бинты.

— Ты гостья, — сказал он не то вопрос, не то утверждение.

— Я Ливея. Мне нужен управляющий. Бранн.

Он сглотнул, посмотрел на мои руки, на браслет, снова на лицо.

— Управляющий у лорда. В кабинете. Тебя туда не пустят.

— А ты кто?

— Эль. Я в лечебницу несу.

Я посмотрела на корзину. Бинты чистые, но под ними край чего-то рыжего. Засохшая кровь. И запах тот самый, кислый, лекарственный.

— Что у тебя болит? — спросила я.

Он отступил на шаг.

— Не у меня. У одного человека. В восточном крыле. Тебя туда тоже не пустят.

Восточное крыло. Я запомнила.

Я опустилась на корточки, чтобы мои глаза оказались на уровне его подбородка.

— Эль. Я не из совета. Я из Роннов. Меня привезли сюда ночью, посадили в комнату без замка и велели ждать, пока муж меня примет. Мне не нужно твое восточное крыло. Мне нужна кухня и кладовая, чтобы накормить этот дом. Я умею считать муку и уголь. Если покажешь, где что лежит, я не пойду к лорду жаловаться. Я пойду к нему с работой.

Он смотрел долго, не моргая. У него были серые глаза, и в них мелькнуло что-то взрослое.

— Кухня направо. Кладовая за ней. Ключ у кухарки. Управляющий запирает на ночь. Утром открывают на рассвете, варят кашу. Угля не хватает. Уже две седмицы не хватает. Я считал.

Он сказал и сам испугался.

— Я никому не скажу, что ты считал. А ты никому не скажешь, что я приходила вниз до встречи с мужем.

Он кивнул, развернулся и пошел по коридору, прижимая корзину к груди.

— Кухарку зовут Ронна, — сказал он на ходу. — Она добрая. Только боится.

И ушел. Я слышала, как его босые пятки прошлепали по камню.

Я выпрямилась и посмотрела на дверь в восточное крыло. Тяжелая, дубовая, с медной пластиной, на которой выбит не дракон, а маленький цветок. Заперто. Мне нужен был муж, и нужен был он до того, как он меня позовет.

Я пошла направо, к кухне. Из-за двери пахло капустой и дымом, слышался стук ножа и женский голос, отчитывавший кого-то за подгоревшую кашу. Я постучала костяшками.

Дверь открыла полная женщина с красными от жара руками и мукой на щеке. Она посмотрела на меня, на браслет, на саквояж.

— Я Ливея Ронн. Мне нужна минута и кружка воды.

Она посторонилась, не сказав ни слова. Я вошла, поставила саквояж у порога. Кухня обдала меня теплом. Здесь пахло хлебом, который только сели в печь, и сырыми дровами. На столе лежала развернутая книга прихода, чернила в ней расплылись от пара. Я успела прочесть первую строку: «уголь — четыре меры в седмицу», и рядом, другой рукой, «уголь — три меры, по указу».

Две книги. Рядом. Одна над другой.

Я допила воду, поставила кружку.

— Ронна. Спасибо за сливы. Кстати в дороге.

Она моргнула, и я увидела, как у нее дрогнули губы.

— Идите, — сказала она тихо. — Лорд ждать не любит.

Я взяла саквояж.

— Ключ от кладовой. Утром я приду за ним сама.

Она ничего не ответила. Но и не сказала, что ключа нет.

Я остановилась на площадке второго этажа и переложила саквояж в другую руку. Пальцы затекли. Браслет под рукавом отдавал ровным, спокойным теплом, каким греет печка, когда за ней следят. Я впервые за утро не захотела его снять.

В боковом коридоре, у двери в дедову половину, стоял саквояж, который я не видела с утра. Тот самый, с чужими лентами. Я замерла, потом подошла ближе. Ленты были сорваны и заткнуты за ремень перевязи у слуги, который стоял тут же, будто караулил.

— Это чье? — спросила я.

Слуга поклонился коротко, по-солдатски.

— Госпожи Ланн, госпожа. Велено отнести в западное крыло.

— Кто велел?

Он не ответил, но и не соврал. Глаза отвел вправо, к окну, где стоял второй слуга с моим собственным узлом. Я поняла: Ирса Ланн перехватила мой саквояж у двери и велела отнести к себе. Проверить, не спрятала ли я там второе письмо палаты. Или просто потрогать руками вещь, которую привезли в чужой дом не для нее.

Я забрала свой узел. Под ребрами у слуги дрогнуло что-то медное — на поясе, под ремнем, висела монета с половиной печати Ашт. Та самая, чужая, которую мне подсунули ночью в постель. Я не удивилась. В этом доме все ходили со счетом чужого сна под рубашкой.

— Ленты оставь мне, — сказала я.

Он глянул на узел у пояса, на меня, на дверь дедовой половины. Потом вытащил ленты и положил на перила. Розовое масло. Чужие духи. Я поднесла их к лицу и вдохнула — так, как вдыхают, чтобы узнать, а не чтобы насладиться. Под розовым маслом был тонкий запах лаванды и дыма. Так пахнет комната, в которой месяцами жгут свечи от дурного глаза.

Я завернула ленты в свой платок и спрятала за пазуху. Не как улику. Как чужую тайну, которую мне не доверили, а подсунули.

В коридоре пахло холодным камнем и чужим сном. Я пошла дальше, к кабинету мужа. Шаги отдавались в тишине слишком громко, и я замедлила их, чтобы не прийти раньше, чем собиралась. Три минуты. Две. Минута.

У двери в кабинет я остановилась и поправила волосы. Зря. Они все равно были собраны узлом, перехвачены той самой лентой, которую я только что спрятала. Я перехватила узел шпилькой и подняла руку, чтобы постучать.

Дверь открылась раньше.

Дарвен Ашт стоял в проеме, без камзола, в расстегнутой рубашке, с полосой сажи на скуле, будто только что от печи. Глаза у него были такие, что я не сразу нашла в них место для своего взгляда. Не холодные и не теплые. Серые, как зола, в которой только что гаснет уголь.

— Ты рано, — сказал он.

— Я хотела, чтобы ты увидел меня первой, — ответила я.

Он чуть двинул бровью. Не удивился. Отступил на полшага, впуская меня в кабинет. Я перешагнула порог и почувствовала, как браслет под рукавом дрогнул и снова стал ровным, спокойным. В этой комнате мне не врали. Пока не врали.

Кабинет был не тем, что я ожидала. Не кабинет хозяина, а кабинет человека, который пришел в чужой дом и не успел его обжить. Стол — дубовый, чужой, с чернильным пятном у правого угла. Кресло — высокое, хозяйское, с продавленным сиденьем. Стул для посетителя — низкий, гостевой, с тонкой ножкой. На стене — карта поместья, исчерканная красными и синими чернилами. В углу — небольшой сундучок, окованный медью, без замка. На сундучке — перчатки, которые он никогда не носил, и плеть, которую он никогда не брал в руки.

Я села в хозяйское кресло. Не потому что имела право. Потому что он мне его уступил, не успев сесть сам. Я не стала уступать обратно. Это было бы слабостью, а в чужом доме слабость стоит дороже денег.

Он сел на гостевой стул. Колени у нас почти столкнулись. Я положила саквояж на стол между нами и расстегнула ремень.

— Здесь письмо палаты, — сказала я. — И приданое, которое собирали без моей матери. Я хочу, чтобы ты его проверил.

Он наклонил голову. Я заметила, как он чуть подался вперед — не к саквояжу, а ко мне. К моим рукам, которые лежали на столе.

— Покажи.

Я достала письмо палаты и разложила перед ним. Серую бумагу с печатью без подписи казначея. Он прочитал быстро, не перечитывая. Я следила за его лицом. Когда он дошел до строки про Тивера Ашта как единственного свидетеля, его скулы сжались. Не от злости. От того, что я и ожидала: от стыда за чужую подпись.

— Это не твоя подпись, — сказала я.

— Нет, — ответил он.

— Это подпись Тивера.

— Да.

— И печать палаты, но без казначея.

— Без.

— Значит, советник получил письмо с печатью, но без денег на дорогу. Кто-то в палате не захотел платить за твою измену.

Он поднял на меня глаза. В них впервые за утро мелькнуло что-то живое.

— Ты быстро считаешь, — сказал он.

— Я считаю лучше, чем говорю. И лучше, чем мне дают.

Он чуть двинул уголком рта. Не улыбнулся. Просто отпустил что-то внутри. Я поняла, что он ждал от меня не этого. Он ждал слез, или обвинений, или хотя бы вопроса «как ты мог». А я принесла ему письмо, в котором его предали люди из его же рода, и села в его кресло.

Я достала из саквояжа второе — приданое. Чужие ленты, чужая вышивка, чужой узор на скатерти. Я разложила их на столе рядом с письмом.

— Это собирала не моя мать, — сказала я. — И не моя бабка. Я не знаю этих стежков. И я не знаю этой ткани.

Он наклонился ближе. Пальцы его легли на край вышивки, и я увидела, как он узнал узор. Не сам узор — руки, которые его шили. Тонкие, привычные к игле, с одним лишним стежком в углу.

— Это работа Ирсы, — сказал он тихо.

Я кивнула. Не потому что он мне сказал. Я сама догадалась по стежку. Один лишний, как подпись.

— Зачем? — спросил он.

Я не ответила. Я не знала зачем. Я знала только, что Ирса Ланн не стала бы тратить месяц на чужое приданое просто так. Либо она хотела показать мне, что в этом доме она — хозяйка, а я — гостья. Либо она хотела, чтобы я узнала почерк и не смогла ее выдать совету. Либо она хотела, чтобы Дарвен увидел и понял, что она все еще рядом.

Я сложила ленты обратно в саквояж. Не спрятала. Оставила на столе. Пусть лежат, пока он не скажет, что с ними делать.

— Ты не спросишь, почему я пришла раньше? — спросила я.

Он посмотрел на меня. Не на саквояж, не на письмо, не на ленты. На меня.

— Ты пришла, чтобы я увидел тебя первой, — сказал он. — Я увидел.

Я не отвела взгляда. Под браслетом впервые за утро стало так тепло, что я испугалась. Не его. Себя. Того, как легко мне было сидеть в его кресле, в его кабинете, в его доме, который я еще не считала своим. Я сняла руку со стола и положила на колени. Под рукавом браслет остыл ровно настолько, чтобы я вспомнила, зачем пришла.

— В кабинете Бранна я нашла вторую книгу, — сказала я. — Уголь три меры в седмицу. По указу.

Он не дрогнул. Только чуть сжал челюсть.

— Чей указ? — спросила я.

— Матери, — ответил он. — Матушки лорда. Она до сих пор считает, что в восточном крыле живут мы с тобой, когда приезжает совет.

— А на самом деле?

Он промолчал. Я подождала. Молчание в его кабинете стоило дороже слов.

— Там живет Эль, — сказал он наконец. — Племянник. Сын старшего брата.

Я кивнула. Не потому что не знала. Потому что хотела услышать, как он это скажет. Он сказал коротко, без лжи, и браслет не дрогнул. Значит, правда.

— Его прячут? — спросила я.

— Его берегут, — ответил он. — Совет сжег бы его за печать Ашт на плече.

Я вспомнила мальчика с корзиной бинтов. У него на плече был ожог. Углем. Не случайно.

— Кто нарисовал печать? — спросила я.

— Я, — сказал он.

Я закрыла глаза на секунду. Под веками стоял кабинет, в котором пахло холодным потом и чужим сном. И мальчик, которого сожгли за то, что дядя дал ему право носить родовой знак.

— Советник приедет завтра, — сказала я, не открывая глаз. — Он потребует показать дом. Включая восточное крыло.

— Да, — сказал он.

— Мальчик будет в комнате, когда советник войдет?

— Да.

— И советник увидит печать на его плече.

— Да.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, которому собираются передать что-то тяжелое.

— Я подпишу его воспитанником лечебницы, — сказала я. — В своей тетради. Не в книге Бранна. До приезда советника.