Отданная дракону-изменнику

— У совета нет. Но совет может войти с проверкой, если попросит лорда открыть.

Я прижала ладонь к животу, где под корсетом лежал ларец, и пошла к двери. На пороге обернулась.

— Если меня спросят — я в лечебнице. Если спросят, зачем — скажи, что перевязываю больного.

— Ливея, — прошептала Кейра. — Того мальчика нет ни в каких списках дома. Если совет увидит его...

— Совета пока нет, — повторила я. — А когда будет, у мальчика будет имя. Эль Ашт, воспитанник лечебницы. Я впишу его сегодня.

Я вышла в коридор и пошла не через главную лестницу, а через черный ход, мимо кухни, где уже пахло подгоревшей кашей. Бранн стоял у плиты, спиной ко мне, и считал что-то на счетной кости. Услышал шаги, обернулся. Лицо у него было такое, будто он ночь не спал и считал чужие долги.

— Ливея, — сказал он тихо. — Я оставил вам записку.

— Я прочла, — ответила я. — Вторая книга за мукой. Расхождение на одну комнату.

Он сжал кость в кулаке.

— Не ходите туда сегодня. Тивер привезет проверку. Они спросят про уголь.

— Они спросят, — согласилась я. — И я отвечу. У меня есть документ с датой и подписью. У вас — нет.

Бранн отступил к окну. Я видела, как он борется с собой: сказать правду про вторую книгу — значит выдать тайну дома. Промолчать — значит выдать мальчика. Он выбрал молчание, но глаза его сказали все.

Я вышла во двор. Снег сыпался мелкий, сухой, и тут же таял на камнях. У конюшни стоял Сторм, проверял упряжь. Увидел меня, выпрямился.

— Госпожа, — сказал он. — Лорд Дарвен в кабинете. С утра не выходил.

— Спасибо, — ответила я и пошла к черной лестнице.

На третьей ступеньке меня остановил запах розового масла. Он тянулся из западного крыла, густой, сладкий, тошнотный. Ирса Ланн уже встала. Я прижала локоть к боку, чтобы локоть не качнулся, и поднялась выше.

У двери кабинета Дарвена я остановилась. Браслет под рукавом дрогнул, но не от его лжи — от моей собственной. Я стояла и не знала, с чего начать: с того, что Тивер приедет к обеду, или с того, что мальчик его племянника ест казенный уголь и спит на казенной кровати, а в книгах этого мальчика нет.

Я постучала. Раз. Два.

— Войдите, — раздалось из-за двери.

Голос был низкий, ровный, без вопроса. Он ждал. Может, ждал с ночи, когда я забрала у него ключ и отдала ключ Элю.

Я вошла, не снимая плаща. Кабинет был тесный, заваленный бумагами, с одним окном, за которым сыпал снег. Дарвен стоял у стола, и на нем была та же рубашка, что и вчера, но без запаха чужих духов. Рукава закатаны до локтей, на левом предплечье — старый шрам, белый, толстый. Браслет на моем запястье качнулся — пустой, холодный. Никакой лжи. Он ждал меня без игры.

— Тивер будет к обеду, — сказала я. — С ним кто-то из столицы.

Он кивнул, и я увидела, как дрогнул мускул на его челюсти.

Писец поднял перо. — Я знаю, — ответил он. — Королевский советник.

— Тот, что подписал обвинение без подписи казначея.

Он поднял на меня глаза. Не удивленно, не испуганно — внимательно, как смотрят на человека, который впервые видит не то, что ему показали.

— Вы читали письмо палаты, — сказал он. Не спросил.

— Читала, — ответила я. — И знаю, что в списке свидетелей только ваш дядя. Казначей не подписал.

— Казначей умер, — сказал Дарвен тихо. — За месяц до обвинения. И его записи не нашли.

У меня перехватило дыхание. Это была не ложь — браслет молчал. Это была правда, которую он впервые сказал вслух женщине, а не стене.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила я.

— Потому что вы вписали Эля в свою тетрадь, — ответил он. — И потому что завтра совет спросит, кто его мать. И я не хочу, чтобы вы отвечали за чужую ложь.

Он замолчал. Я видела, как он борется с собой — сказать имя или промолчать. Имя было страшнее обвинения в измене, потому что меняло все. Если Эль — не племянник, а сын, тогда Дарвен не просто драконий лорд, а мужчина, у которого есть наследник, которого прячут от короны.

— Дарвен, — сказала я тихо. — Если Эль ваш сын, то совет заберет его как заложника. Если он племянник — заберут вас обоих.

Браслет под рукавом дрогнул, но не от его лжи. От моей. Я сама не знала, чего хочу: чтобы он сказал правду или чтобы промолчал и дал мне время.

Он подошел к столу, открыл ящик и достал оттуда сложенный вчетверо лист. Положил на стол, не разворачивая.

— Здесь имя его матери, — сказал он. — Я не могу отдать это совету. Но я отдам его вам.

Я не двинулась с места. Между нами лежал лист, и на нем была правда, которая стоила дороже любой печати. Браслет молчал. Кабинет пах старым деревом и снегом, и впервые за всю мою жизнь в чужом доме я чувствовала, что не одна.

— Я возьму, — сказала я. — Но только после того, как вы сами скажете это Тиверу. При мне. При Эле.

Он смотрел на меня долго, и я видела, как он считает: цена, которую он заплатит, и цена, которую заплачу я. Потом кивнул — коротко, почти не заметно.

— К обеду, — сказал он.

— К обеду, — повторила я.

Я вышла из кабинета и пошла в лечебницу, где меня ждал Эль с угольной печатью на плече и ключом под подушкой. Мне нужно было перевязать его ожог, вписать его в тетрадь воспитанником и приготовить чай. Потому что к обеду в этом доме появится совет, а у меня — документ, правда и мальчик, который впервые за год будет сидеть за столом не как призрак, а как воспитанник лечебницы.

Браслет под рукавом медленно теплел — не от лжи, а от тишины, в которой впервые было что-то мое.

Я спустилась в лечебницу по черной лестнице, считая ступени, чтобы не думать о запахе розового масла в западном крыле. Ирса Ланн уже знала, что я вошла к Дарвену. Слухи в этом доме ползли быстрее, чем мыши по закромам, и к обеду она узнает все. Мне нужно было сделать так, чтобы к обеду у меня было не слухи, а документ.

Лечебница пахла сушеной ромашкой, кровью и сырым деревом. Эль сидел на койке у стены, прижав колени к груди, и смотрел на меня так, будто я была гостей из тех снов, в которых никто не приходит. На его плече под грязной повязкой темнела угольная печать, а под ней — старый ожог, белый по краям, красный в середине. Я закрыла дверь на щеколду, достала из-под плаща свою тетрадь и положила на стол.

— Раздевайся до пояса, — сказала я. — Будем мыть.

Он послушался, и я впервые увидела его целиком — тонкие ребра, синяки на боку, шрам от плети на лопатке. Мальчик был худой, как котенок, которого перестали кормить с осени. Я подогрела воду на жаровне, размочила жгут, и Эль стиснул зубы, когда я сняла повязку. Ожог под печатью был ровный, с четким краем — кто-то делал это специально, не случайно. Кто-то выжег ему эту печать, чтобы он больше никогда не смел носить боевой знак своего дяди.